Crimson Rivers \ Багровые Реки

У Сириуса появился новый повод для сочувствия к Римусу, потому что, честно? Азкабан? Настоящая дыра. И лучше его даже не спрашивать про эту проклятую маску. Первый «подарок», что он получил здесь, это маска, идеально подогнанная под нижнюю часть лица. Смотрится, надо признать, безупречно, но разве это значит, что он в восторге от того, что ее приходится носить? Она душит, натирает кожу и не дает сделать нормальный вдох, так что он живет с постоянным чувством удушья. Он все время срывал ее, ругался как сумасшедший, но в конце концов, ее просто наглухо закрепили на лице. Вы хоть представляете, каково это, когда к тебе в камеру заходит охранник, чтобы отстегнуть маску, потому что ты ходишь в наморднике, как собака? Сириус успел прикончить троих, так что теперь его сначала оглушают током, а уже потом входят. Пф-ф. Трусы. Впрочем, Сириус до сих пор не понимает, что, черт возьми, происходит. Полный хаос в голове. Он строит догадки: возможно, его вытащили с арены за неповиновение, устроенное им вместе с Регулусом. Но тогда Регулуса должны были забрать вместе с ним, и все же про брата нет никаких вестей. Тишина. Ни одного слова. И Сириус достаточно умен, чтобы понять, что это дурной знак. Да тут и без слов ясно, что хорошего ждать не приходится. Он в тюрьме. Лучше ли это, чем арена? Сириус не уверен. Убивать его здесь, похоже, не собираются, иначе давно бы это сделали. Но двигаться нельзя, говорить нельзя, делать вообще ничего нельзя. Унизительно. И невыносимо скучно. Господи, как же скучно. Настоящая пытка. На арене хотя бы было движение, эмоции, хоть что-то. А здесь только холод, тишина и одиночество. Беспросветное одиночество. Остается лишь собственное сознание, а это, поверьте, отвратительный собеседник. Мысли ходят по кругу: Регулус, Джеймс, Римус… Что с ними? Живы? Целы? Где они? Что происходит? Лекарств Святыни, чтобы залечить раны, ему, разумеется, никто не дал. Так что боль его постоянный спутник. Удары током тоже не помогают, хоть и не калечат: да, боль адская, но хватает ее лишь на минуту, ровно чтобы снять маску, дать поесть и попить. А так с ним ничего не делают. Не бьют. Не пытают. На вопросы не отвечают. Даже не смотрят на него как на человека. Все они ублюдки, но после троих убитых им поняли одно, что держаться нужно подальше. Ублюдки, да, но не дураки. (Кстати, еда здесь — одно название. Помои, которых едва хватило бы, чтобы прокормить воробья. И холодно. Просто чудовищно холодно. Он постоянно дрожит. Кровать — голая доска, без одеяла. Душ? Если это можно так назвать — кабина, кусок мыла и ледяная вода под таким давлением, что больно коже. Волосы — кошмар, и для Сириуса это почти трагедия.) В общем, от скуки он готов на что угодно. Поэтому, когда его в наручниках выводят из камеры, Сириус даже оживляется, потому что любая перемена сейчас кажется праздником. Даже пытки стали бы глотком свежего воздуха. (Будь осторожен со своими желаниями, и все такое.) Его приводят в комнату с металлическим столом посередине. С одной стороны, стальное кольцо, к которому его приковывают так, что руки едва поднимаются на пару дюймов. Стул холодный и неудобный. Один из охранников снимает маску, кладет ее на стол подальше от него. Сириус разминает челюсть, откидывает голову и усмехается. — Ах, вот это облегчение, — выдыхает он. — Спасибо… хм. Билли? Боб? Стюарт? Ты вылитый Стюарт. Вероятно-не-Стюарт даже не моргает. — Так вот, Стюарт, может, расскажешь, что тут происходит? — спокойно говорит Сириус. — Ну хоть намекни. Или подойди поближе. Вероятно-не-Стюарт не двигается. — Да ладно тебе, Стюарт, я же не кусаюсь, — продолжает Сириус. — Мы почти друзья, а? Ты уже не раз валил меня на пол своим веселым электрошокером. Мы тут, можно сказать, почти семья. Вероятно-не-Стюарт разворачивается и выходит из комнаты. — Это я что-то не то сказал? — бормочет Сириус в пустоту. Разумеется, ответа он не получает. Отлично, снова скука. Хотя бы слышит собственный голос, и это уже, по его мнению, огромное улучшение. Сириус во все горло, фальшиво и громко, поет, когда дверь снова открывается. Входит Риддл с портфелем в руках. Завидев его, Сириус начинает петь еще громче, еще фальшивее и выбивает пальцами барабанную дробь по столешнице, качая головой, будто ему все нипочем. Риддл явно не впечатлен, что, впрочем, неудивительно. Он садится напротив, кладет портфель сбоку на стол, переплетает пальцы. Сириусу жаль, что Риддл сидит вне досягаемости, он уже размышляет, как бы заставить его подойти чуть ближе, ровно настолько, чтобы успеть вскинуть руку и сломать парочку пальцев. Пока что Сириус продолжает петь. Риддл ждет, намереваясь пересидеть его, но он еще не знает, что терпение Сириуса ничем не перебить. Он много раз проверял это на собственных родителях: даже негативное внимание — тоже внимание, и все такое. С годами Сириус из этого вырос, но умение раздражать кого угодно до реакции сохранил сполна. Смотри на меня, смотри на меня, смотри на меня. Всего-то и хотел Сириус в детстве. А потом понял, что не этого он хотел вовсе. Смотри и люби таким, какой я есть. Вот чего он жаждал на самом деле. И сейчас, думает он, хочет того же, но только не от человека, что сидит напротив. Нет, его хочется лишь вывести из себя. — Вижу, тюрьма быстро свела тебя с ума, — сухо замечает Риддл. Сириус тут же обрывает песню и ухмыляется, потому что, знает Риддл или нет, но победа за ним. Ха. — Ну, если он у меня когда-то был… Добрый день, или вечер? Может, утро? Трудно сказать, понимаешь. В камерах нет ни окон, ни света. А ведь ты мог бы это исправить. Был бы очень признателен, если бы ты велел вырубить в моей камере окошко. Хочу видеть луну. Ах да, и еда здесь? Отвратительная. Не знаю, кто тут отвечает за питание, но вам срочно нужен новый повар. И еще… — Джеймс передает тебе привет, — перебивает его Риддл, и Сириус мгновенно замолкает. — Я так и думал, что это привлечет твое внимание. Пора поговорить по делу. Тратить время на твои детские пустяки нам незачем. — А мне, между прочим, есть зачем, — поправляет Сириус, но взгляд его уже остро цепляется за лицо Риддла. — Они меня хотя бы развлекают. Гораздо больше, чем ты. Ты ведь, по сути, как дохлая рыба. Риддл тонко усмехается и открывает портфель. — Знаешь, что произошло неделю назад? — Меня забрали с арены. Спасибо, кстати. — Знаешь, зачем тебя оттуда забрали? Риддл достает из портфеля банку и ставит ее на стол. Внутри Крестражный Шершень, зеленый свет в мешочке, крылья сложены и неподвижны. Если Риддл и удивлен тому, что Сириус не боится, то он этого не показывает. — Нет, не знаю. — Хм, — Риддл разглядывает банку, потом поднимает глаза на Сириуса. — Ты ведь не боишься меня, Сириус? — Нет, — отвечает Сириус. — А должен, — говорит Риддл. — Я не из пугливых, — парирует Сириус, приподнимая бровь. — Как бы ты себя ни вел, ты всего лишь человек. Риддл хмыкает. — Думаю, ты не боишься меня как человека или того, что я могу сделать. По крайней мере, когда речь идет о тебе. Ты ведь не боишься ни боли, ни смерти, верно? — Верно, — спокойно подтверждает Сириус, вскидывая подбородок. — А как насчет тех, кого ты любишь? — мягко спрашивает Риддл. — Боишься ли ты того, что я могу сделать с ними? — Почти мгновенно банка вспыхивает светом, раздаются приглушенные удары, Крестражный Шершень пытается прорваться к Сириусу. Риддл снова тихо хмыкает: — А вот и оно. Сириус вдруг не может вымолвить ни слова, резко замолкает, ощущая, что теперь он в проигрыше. Ладно, этот раунд он проиграл, ничего не поделаешь. Риддл упомянул Джеймса, Сириус не имеет ни малейшего понятия, где Регулус, жив ли Римус, и да, его это пугает. Больше всего на свете его страшит мысль, что с близкими может что-то случиться. Для него именно в этом и есть настоящий страх. — Думаешь, ты такой умный, — тихо говорит Сириус. — Так вот что ты делаешь? Вычисляешь, чего люди боятся, и используешь это как рычаг, чтобы угрожать им. — Ну, если это работает, — отвечает Риддл. — Не сработает, — спокойно говорит Сириус. — Я не позволю тебе запугать меня. Гордыня не позволит. А может, я просто слишком злопамятный. Но чего бы ты ни искал во мне, ты этого не получишь. — Я лишь хочу поговорить. Давай побеседуем, Сириус, — негромко произносит Риддл, снова переплетая пальцы. Банка затихает, Крестражный Шершень успокаивается. Риддл бросает на него взгляд, одна бровь чуть приподнимается. — Похоже, ты умеешь держать свои эмоции под контролем. Восхитительно. Сириус едва не смеется, потому что это, пожалуй, самая далекая от правды вещь, которую он когда-либо о себе слышал. Нет, у него вовсе нет никакого контроля над эмоциями. Они скачут как угодно, непредсказуемо, легко поддаются влиянию всего вокруг. Он ходячая буря, мгновенно взрывающаяся, мгновенно реагирующая на все подряд. Но когда дело доходит до выживания, то это не важно. Он умеет запирать все внутри и надевать маску. Строить стены вокруг того, кем ему нужно быть. Жить и дышать за фасадом, просто чтобы продержаться. И этот фасад — здесь, сейчас — тот, кто сидит напротив Риддла: бесчувственный, невозмутимый, бесстрашный. Сириус всегда умел это делать. Маска, которую он так легко надевает, всегда была зеркалом. — Неделю назад был нападение на арену, — говорит Риддл. — Группа анархистов ворвалась на арену, чтобы похитить трибутов. Сириусу требуется огромное усилие, чтобы сохранить лицо спокойным, чтобы не отреагировать, не начать немедленно требовать сведения о Регулусе, о друзьях, о том, что случилось и почему он до сих пор… Он до сих пор здесь. — Как видишь, их попытка завершилась не совсем удачно, — продолжает Риддл, почти лениво указывая в сторону Сириуса. — Одновременно с этим группа анархистов внутри Святыни устроила побег. Сириус снова удерживает себя от любой реакции. Он за годы усвоил, что чтобы узнать хоть крупицу информации, иногда лучшее, что можно сделать, это просто позволить человеку говорить. Не перебивать. Не выдавать своего интереса. Не показывать, как сильно тебе нужно знать правду. А ему нужно знать. Очень. — Это дало мне понять, что существует организованная группа анархистов, выступающая против меня, — Риддл бросает взгляд на банку, потом снова на Сириуса. — Так что скажи, Сириус, что тебе об этом известно? — О, все, — беззаботно отвечает Сириус, лениво махнув рукой насколько позволяют кандалы. — Все веселые подробности. Где, как, кто. Собственно, я сам все придумал. Я и есть эта группа анархистов. А то, что случайно забыл вытащить себя самого, ну, мы все иногда ошибаемся, правда? Упс. — Как я и думал, — тихо говорит Риддл. — Ты ничего не знаешь. — Очевидно, — подтверждает Сириус. Риддл удерживает взгляд. — Позволь рассказать то, чего ты так отчаянно хочешь узнать. Твой брат и все остальные трибуты, живые на тот момент, сумели сбежать; не выбрался только ты один. В Святыне побег организовали твой стилист, куратор, наставник и другие, включая, как ни странно, саму Главную Распорядительницу Игр. Они ворвались в камеры слуг и освободили заключенных. Разумеется, не все выбрались живыми. Много авроров погибло, как и твой друг… ах да, Фрэнк Долгопупс, если я не ошибаюсь. Это слишком много информации сразу, без всякого предупреждения — смесь ужасных новостей, прекрасных новостей и совершенно неожиданных новостей. Мозг Сириуса на миг перегружается, пока он пытается это осмыслить, потому что Фрэнк? Фрэнк мертв? Но слуги освобождены? Римус? Значит, Римус в безопасности? И Джеймс? И Регулус? С ними все в порядке? Но как, кто, что… Сириус сдерживается не благодаря силе воли. Он просто не реагирует, потому что не может, потому что его как будто здесь нет. Он мерцает, как лампочка, цепляющаяся за последние крохи света. Вокруг ничего не меняется; Риддл молчит, никто из них не шевелится, а Сириус не может понять, в какой момент он здесь, а когда нет. Все мелькает, как кадры на пленке, пока сознание отчаянно пытается ухватить новые сведения и сложить их в целую картину. Риддл снова пытается пересидеть его, будто молчание Сириуса, это новая форма издевки, придуманная специально, чтобы его раздражить. На деле Сириус просто не в силах прервать тишину, его бросает туда-сюда, он едва может с этим справиться. Все происходит внутри, а снаружи выглядит так, будто он просто сидит, ничего не говоря и не делая. Сириус не знает, сколько времени проходит, прежде чем он наконец возвращается в себя. За все это время он почти не моргнул. Риддл смотрит на него, голова чуть наклонена набок, карие глаза ржавые, как кровь, и острые от скрытых вопросов. Он все еще ждет, не подозревая, что Сириус только что «выключался». У Сириуса сухо во рту. Ну и что теперь? Что знает Риддл? Он в курсе насчет Римуса или нет? Все ли они в безопасности, или Риддл их убьет? Сможет ли? Сириус запрещает себе думать о Фрэнке. Запрещает гадать, как все остальные оказались втянуты в это безумие. Запрещает размышлять о том, какая анархия, похоже, творится снаружи. Единственное, о чем он думает, это то, что Регулус выбрался с арены, а Джеймс и Римус сбежали из Святыни. И это такое огромное облегчение, что он мог бы просто свернуться калачиком и разрыдаться от радости, потому что это все — абсолютно все, чего он хотел, и, если для этого ему пришлось остаться и пережить все, что готовит Риддл, значит, так и должно быть. Он всегда был готов к этому. И по-прежнему готов. Оно того, черт возьми, стоит. — Похоже, у тебя была паршивая неделя, — наконец говорит Сириус, когда способен заговорить. — Ты даже представить себе не можешь, — резко отвечает Риддл, выпрямляясь. — Я собрал всю возможную информацию о том, что произошло за эту неделю. Но, к сожалению, до сих пор остаются вещи, о которых я ничего не знаю. Я надеялся, что ты мне с этим поможешь. Сириус фыркает: — Да, ну, ты должен был предвидеть, чем все кончится. Даже если бы я что-то знал, я скорее сдохну, чем расскажу тебе хоть слово. Ты ведь понимаешь это? — Я догадывался, да. — Так с чего бы мне вообще помогать тебе? Риддл постукивает пальцем по крышке портфеля — жест, который явно должен притянуть взгляд, запугать, но Сириус не ведется. Он не отводит глаз: — Есть много способов заставить кого-то сотрудничать, ты ведь это знаешь. Наши методы разные, но близкие. Ты используешь удовольствие, я боль. — Не существует такой боли, которая заставила бы меня сотрудничать, — спокойно говорит Сириус. — Давай, попробуй. Замучай меня до полусмерти, размажь по стенке, и все равно я не сломаюсь. Я не ломаюсь. — Ну, если ты ничего не знаешь, твоя помощь мне и не нужна, не так ли? — Риддл все так же постукивает по портфелю. — Однако я думаю, что могу получить ее, ведь у меня есть Джеймс. Этот чертов Крестражный Шершень. Сириус ненавидит этих мерзких тварей, даже несмотря на то, что Джеймс их обожал. Один из них сидел в банке в комнате Джеймса дома. Сириус говорил, что тварь нужно сжечь, и был полностью согласен с Регулусом, что лучше бы ее закопать в саду, но Джеймс злился, если кто-то это предлагал. Так или иначе, Сириус, как любой здравомыслящий человек, не любил наглядные доказательства своих страхов, этой слабой и уязвимой стороны, которую он позволял видеть лишь немногим. А теперь Риддл ее видит. Сириус ненавидит это. И, как обычно, выбирает игнорировать, как и мысль о том, что Джеймс может быть пленником. — Ты врешь. За кого ты меня держишь? — Мне нет нужды лгать, Сириус. — Да, так обычно и говорят лжецы. Риддл снова смотрит на него с отсутствием всякого интереса. Этот человек явно единственный ребенок в семье, он просто не умеет, как Сириус или Регулус, до бесконечности ходить по кругу в бессмысленном споре. Настоящие братья умеют ссориться из-за ерунды, накалять обстановку, а потом тут же бросать все ради того, чтобы вместе пойти гулять или искать еду. Все детство Сириус готовился к тому, чтобы выводить этого человека из себя. Спасибо, Реджи, думает он. — Веришь ты мне или нет, факты остаются фактами. Джеймс в моем замке, совсем рядом, потому что он, в отличие от тех, кто сбежал из Святыни, сделал выбор, который привел к его пленению. Либо он пытался сыграть героя, либо… — Риддл делает паузу и с видимым презрением окидывает взглядом Сириуса. — Либо пытался спасти тебя. У Сириуса сердце падает в пятки, потому что это звучит как Джеймс до последней буквы, и черт возьми, снова эта чертова тварь! Каждый раз, когда ему удается совладать со страхом, придавить его, Риддл открывает свою мерзкую пасть и давит на него снова. О, как Сириусу хочется вырвать ему глотку. — Не смей, — рычит Сириус, и голос его звучит хрипло, почти звериным рыкoм. — Не смей что, Сириус? Убить Джеймса? Причинить ему боль? Пытать его? — Риддл смотрит на него, прекрасно понимая, что Сириус имеет в виду все это и даже больше. Сириус не хочет, чтобы Риддл был даже рядом с Джеймсом. — Ты такой непокорный. Такой гордый. Злопамятный, как сам говорил. Что заставит тебя от этого отказаться? Пошел ты, думает Сириус. Пошел ты, пошел ты, пошел ты. — Его крики? — тихо спрашивает Риддл. Он наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, не отводя взгляда, и в его глазах блеск, от которого у Сириуса скручивает желудок. — Что, если я буду пытать его прямо у тебя на глазах? Заставлю тебя смотреть, не имея ни малейшей возможности вмешаться? Что, если я буду пытать его, пока он не сломается, Сириус? Что, если это он будет умолять тебя сотрудничать? Что тогда? Что ты сделаешь? Нет, нет, нет, повторяет про себя Сириус. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, просто оставь его в покое. Мучай меня, не его. Он сжимает руки в кулаки на столешнице, ногти впиваются в ладони. Он пытается дышать. Пытается не поддаться на игру Риддла, потому что ясно, что тот использует его страх против него. Крестражный Шершень бьется о стенки банки так яростно, что она едва заметно дрожит на столе. Чертова тварь. — Как далеко ты готов зайти ради своего лучшего друга, мм? — спрашивает Риддл, снова наклоняя голову. — Чтобы избавить его от боли. Спасти ему жизнь. Если бы ты мог что-то сделать, разве ты бы не сделал? — Чего ты хочешь? — сквозь зубы выдавливает Сириус. Губы Риддла дергаются, он откидывается на спинку стула. — Я хочу, чтобы ты сломался. Хочу смотреть на это. Отбрось свою гордость, Сириус. Свой вызов и злобу, избавься от них. Встань передо мной на колени, как пес, и умоляй. Сириус долго смотрит на него, чувствуя тошноту от этого требования, и одновременно ощущая себя странно отстраненным, будто все это происходит не с ним. Риддл не шутит, и Сириус чувствует, как к горлу подступает желчь, когда он понимает, что будет дальше. С резко выдохом Сириус поднимается, сутулясь из-за того, что его руки все еще прикованы к столу. Он обходит стол сбоку, стиснув зубы под взглядом Риддла, а затем опускается сначала на одно колено, потом на другое. Вот так он и становится на колени. Руки остаются полузаброшенными на стол, край которого впивается в маленький, почти затянувшийся шрам, оставленный Регулусом на арене. Сириус удерживает взгляд Риддла, ощущая, как унижение скребется под кожей, но он знает, что он должен это сделать. Не потому, что верит, что так он спасет Джеймса от всего, что задумал Риддл, а потому, что, если есть хоть малейший шанс, он никогда себе не простит, что даже не попытался. — Не причиняй ему вреда, — твердо говорит Сириус. — Пожалуйста. — Ты даже не боишься, — тихо произносит Риддл, и дело в том, что в этот момент Сириус и правда не боится. Крестражный Шершень успокоился. Сириус не напуган, в нем только пылает злость. — Посмотри на себя. Ни капли покорности в том, как ты со мной говоришь. Ты ниже меня, понимаешь? Я выше тебя по силе, и потому ты должен склониться передо мной, как крестьяне падали ниц перед своими королями. Ты в моей власти, как и Джеймс, так умоляй о ней. И на этот раз, по-настоящему. Эта жуткая яма в животе у Сириуса только ширится, и он понимает, чего от него требуют. Он просто не может этого сделать. Это не он. Сириус Блэк — кто угодно, но не крестьянин перед королем и никогда им не будет. Однако есть одна любопытная деталь о Сириусе. Он до предела преданный человек, и это значит, что ради тех, кого он любит, он готов пасть так низко, как только возможно. Поэтому ради Джеймса он опускает взгляд, как явный знак подчинения, и старается опуститься как можно ниже, насколько позволяет положение. Закрывает глаза и позволяет себе почувствовать это: страх, накатывающий при мысли, что Джеймс ранен или мертв; начинает дрожать и слышит, как снова оживает Крестражный Шершень. Сириус практически говорит в ботинки Риддла под столом, когда срывающимся голосом выдавливает: — Пожалуйста, не причиняй ему вреда. Мучай меня. Убей меня. Только… только, пожалуйста, не его. — Так-то лучше, — говорит Риддл. Сириус сглатывает, сражаясь с обжигающим унижением, от которого глаза жжет, а желудок скручивает. Чья-то рука подхватывает его за подбородок, приподнимает голову, и Риддл смотрит сверху вниз, как на пятно на ботинке. — Веришь или нет, но твою просьбу выполнят. Я и не собирался вредить Джеймсу, только тебе. Но подумай, как низко ты пал ради своего лучшего друга, и спроси себя: как низко он падет ради тебя. У Сириуса будто проваливается пол из-под ног, и это один из тех резких перепадов настроения, когда он бросается вперед так далеко, как только может, чтобы ухватиться за единственное, до чего может дотянуться, — за внутреннюю сторону запястья Риддла. Сириус вгрызается зубами в кожу и кусает беспощадно, так, что кровь булькает и заливает ему рот, и ему все равно, он глотает ее и кусает сильнее. Тут же получает оплеуху по лицу такой силы, что его отрывает, но Сириус вцепился по-настоящему, так что, когда он отходит, уносит с собой кусок кожи. Внутренняя сторона запястья Риддла рвется, кровь льется, а он шипит сквозь зубы уже не как человек, а как змея. Сириус откидывается назад, тяжело дышит и смеется, привалившись к столу, глядя на Риддла, с кровью на зубах. — Ты, — произносит Риддл, — пожалеешь об этом. Сириус выплевывает кусок кожи и кладет голову на согнутые руки, улыбаясь мужчине милой, приторной улыбкой: — О, нет, думаю, это мое коронное достижение. Ноздри Риддла раздуваются, он резко встает, рывком хватает банку, засовывает обратно в портфель, защелкивает и сжимает в руке. Он презрительно смотрит на Сириуса: — Ты жалкое подобие человека. Пустая трата кислорода. — Это все, на что ты способен? — Сириус поднимает бровь. — Да моя мать придумывала оскорбления получше. Если уж ты ее убил, мог бы хотя бы попытаться продолжить ее наследие. В этом она, кстати, тебя превосходит, а она мертва. — Единственная причина, по которой ты до сих пор жив, это то, что твои крики сломают Джеймса Поттера, — холодно сообщает Риддл. — Допустим, я просто не буду кричать, — бросает вызов Сириус. — О, — шепчет Риддл с угрозой, — будешь. С этими словами, не добавив ничего больше, Риддл разворачивается и выходит из комнаты, оставляя за собой капли крови. Сириус шумно выдыхает, как только дверь закрывается, затем заставляет себя подняться, чтобы дрожащими ногами вернуться на свой стул. Ему все еще немного плохо. Жарко. Зудко. Он сидит неподвижно, пока дверь не открывается вновь, затем поворачивает голову и надевает ухмылку: — О, Стюарт, ты вернулся! Вероятно-не-Стюарт его игнорирует и подходит, чтобы отстегнуть от стола. Маску больше не надевают. Сириуса ведут из комнаты, но не обратно в камеру. Нет, его ведут ниже. Гораздо ниже. ~•~ — Привет, соседка, — приветствует Лили, облокачиваясь на открытую дверную раму комнаты Мэри. Она подмигивает Бингли, сидящему на другой кровати, и, когда тот заливается смехом, сама расплывается в улыбке. Бингли в чистом смущении прячет лицо в подушку. — Не сегодня, Лили, — коротко бросает Мэри, запихивая стопку бумаг в сумку. — Бинг-Бинг и я должны идти. Бингли поднимает голову и простонал: — О, серьезно, Мэри, это обязательно? — Обязательно, — тут же отвечает Мэри, даже не взглянув на него, щелкая пальцами в его сторону. Тот начинает нехотя подниматься, выглядя ужасно несчастным. Лили прикусывает губу, чтобы не расхохотаться. — Мне плевать, что идет война, твое образование от этого страдать не будет. — Спаси меня, — шепчет Бингли с надеждой, проходя мимо Лили в дверях с широко распахнутыми глазами. Глаза у него, как у Мэри, такие темные, что кажутся черными, но, по крайней мере, он никогда не закатывает их при виде Лили. Лили фыркает и понижает голос: — Ты с ума сошел? Она меня прикончит, если я попробую что-то сделать, ты же знаешь. — Пф-ф, она тебя не убьет, — возражает Бингли. — Ты слишком крутая. — Бингли, перестань льстить ее самолюбию. Оно и так раздулось, — резко бросает Мэри. — Давай, марш на занятия. — Ты придешь еще, Лили? — спрашивает Бингли. — Нет, не придет, — отвечает за нее Мэри. — Ей запрещено появляться в моем классе. А теперь иди. Бингли ворчит, но послушно направляется по коридору, по пути заглядывая в комнату друга, чтобы пойти с ним вместе. Лили с улыбкой провожает его взглядом, потом снова поворачивается к Мэри, которая продолжает собирать… ну, наверное, планы уроков? Может быть? Черт его знает, Лили в преподавании ничего не понимает. — Так я теперь в твой класс не пускаюсь? — Да. — На каком основании? Мэри бросает на нее прямой взгляд: — На том основании, что ты отвлекаешь. Вот на этом. — Ах да? — Лили улыбается. — Я тебя отвлекаю, Мэри? Мешаю работать? Сбиваю с мыслей? Трудно сосредоточиться, может быть? Отрываю тебя… — Отвлекаешь моих учеников, в частности моего младшего брата, с которым ты любишь сидеть на задней парте и хихикать, что… — Мэри разворачивается и приподнимает бровь. — Я знаю, что ты делаешь. Прекрати. — Я ничего не делаю. — Нет? Значит, ты не пытаешься очаровать моего брата, чтобы подобраться ко мне? Лили склоняет голову к дверному косяку и напевает: — Ты все о моем эго, но посмотри на свое. Если уж тебе интересно, я не пытаюсь завоевать Бингли. Я уже его завоевала. А чтобы добраться до тебя… ну, мне его помощь не нужна. — Прекрати, Эванс, — отмахивается Мэри. — О, но ты бы заскучала, если бы я прекратила, — тихо говорит Лили, уголки губ поднимаются. — Признай, Макдоналд, я вношу в твою жизнь немного огня. Если ничего другого, то хотя бы это. — Может, и так, но это вряд ли повод для гордости, — возражает Мэри, закидывая сумку на плечо и направляясь к двери. — Лично я думаю, что моей жизни не помешало бы чуть меньше огня. — Какая жалость. Думаю, в моей жизни тебя могло бы быть побольше, — дразнит Лили, оставаясь в дверях, пока Мэри останавливается прямо перед ней, нависая чуть выше, ведь она и так выше ростом, да еще и на каблуках. Черт возьми, эти каблуки, это просто преступление. Ноги у нее бесконечные. — Вижу, как у тебя мелькают всякие неприличные мысли, — бормочет Мэри. — Мне нравятся твои ноги, — вылетает у Лили глупо, потому что мозг и рот, видимо, временно отключились друг от друга. Черт возьми, обычно она куда более гладко такие вещи говорит, но после всего, что случилось за последнюю неделю, словно растеряла хватку. — Ноги у меня хорошие, — соглашается Мэри. — Длинные, — подтверждает Лили. Губы Мэри дергаются, но она тут же выглядит раздраженной. — Нет. Нет-нет. Я не буду это с тобой обсуждать. У меня сегодня не лучший день. — А у нас были другие дни в последнее время? — устало бормочет Лили, и от этого настроение сразу меняется. Странно, как есть что-то, связывающее здесь людей, дающее чувство товарищества, и стоит это вспомнить, то все остальное отходит на второй план. — Нет, похоже, не было, — отвечает Мэри со вздохом. Она приподнимает бровь на Лили. — Тебе самой было бы легче, если бы ты действительно занималась своими обязанностями. Я знаю, тебя разжаловали до уборки, но то, что ты их игнорируешь, твоей репутации не помогает. — Да к черту мою репутацию, — фыркает Лили. — Ты правда думаешь, что мне вообще есть дело до того, кто и что обо мне тут думает? — Ну, а я не могу позволить себе не заботиться, — мягко говорит Мэри, поправляя сумку на плече. — Моя репутация отражается на моем брате. Хотелось бы, чтобы его жизнь здесь была хоть чуть-чуть полегче. Лили долго смотрит на нее, а потом говорит: — Ты хорошая сестра, знаешь? Правда хорошая. — А ты, значит, эксперт? — спрашивает Мэри. — У меня есть сестра, — срывается с языка у Лили, и она тут же готова развернуться и уйти, возможно, больше никогда с Мэри не разговаривать. Ноги будто прибиты к полу. — Была, то есть. Ну, может, и есть до сих пор, я уже не знаю. Я думала, у меня был лучший друг, но оказалось, он все еще… жив. Так что, может, и сестра у меня все еще есть. Лили не знает, зачем она это говорит. Жалеет, что говорит. Столько дней она молчала, не смея раскрывать эту тихую надежду, бегущую по жилам, не желая показывать, как много для нее это значит — слишком по-человечески, слишком по-настоящему, чертовски по-настоящему. Она не хотела жалостливых взглядов, которых это точно стоило бы, или мягких слов о шансах и вероятностях, о том, что в таком поганом мире надежда чаще всего ведет только к разочарованию. Но быть под взглядом Мэри, это как лежать под скальпелем: острым, беспощадным, пронзающим насквозь. Или как под рентгеном. Словно Мэри видит ее до самых костей. Это одновременно и пугает, и притягивает. Лили застревает в этом вызове, будто спорит сама с собой, сможет ли устоять перед Мэри и не сломаться. И угадайте что? Ни разу не смогла. Мэри не смотрит на нее с жалостью. Она лишь говорит: — Ну, ради тебя я надеюсь, что она у тебя все-таки есть. Ей, правда, не повезло. Не могу представить, что быть твоей сестрой, это не ад. — Думаешь, я ужасная? — выдыхает Лили, смеясь и чувствуя почти головокружительное облегчение от того, что они просто говорят о ее сестре, несмотря на то, что лучше бы, наверное, не надеяться. — Моя сестра гораздо хуже, ты даже представить не можешь. — Старшая или младшая? — Старшая. — А-а, — говорит Мэри, взглядом медленно проходясь от макушки Лили до самых ботинок, а потом обратно. Уголки ее губ чуть приподнимаются. — Многое объясняет. — Это что сейчас значит? — возмущается Лили. — У младших братьев и сестер есть эта черта, хотеть быть центром вселенной, — с усмешкой говорит Мэри. — А старшие обычно этому потворствуют. Не все, но… достаточно многие. Лили отшатывается. — Это… вообще неправда! И я могу прямо сейчас назвать одного младшего брата, который полностью разрушит твою теорию. — Только не говори «Регулус». — Я как раз говорю «Регулус». — Глупость, — осуждающе произносит Мэри. — Ты, как и многие, ослеплена его личностью и веришь, что это к нему не относится. Относится. Я не говорила «вселенная», я сказала «одна вселенная». Регулус не хочет быть центром всей вселенной, но больше всего на свете он хочет быть центром вселенной Сириуса и Джеймса. Лили открывает рот, потом закрывает его. Мэри самодовольно приподнимает бровь, и Лили не остается ничего, кроме как нахмуриться, надуться и мысленно выругать Регулуса как младшего брата, который ее подвел. Черт бы его побрал. Он ведь был идеальным контраргументом. — Ладно, Аберфорт, — бросает Лили вызов, щелкая пальцами. — Шестой дистрикт был его вселенной. Он поставил себя в ее центр и чуть не погиб, пытаясь там удержаться, — говорит Мэри. — Я… это… — Лили хочется топать ногами. Хочется впиться зубами в ее идеальное плечо. Боже, Мэри такая красивая и умная, и Лили думает, что, если бы они переспали, все стало бы гораздо проще. — Снова мелькают неприличные мысли. — Перестань быть правой все время. Мэри с улыбкой наклоняется ближе, глаза ее словно черные чернильные омуты, в которых написаны сотни историй, которые Лили отчаянно хочет прочесть. Ее ладонь холодная, когда ложится на бок Лили, мягко сжимает, оседает выше изгиба бедра и медленно подталкивает. Лили поворачивается под ее рукой, а Мэри проходит мимо, и, проходя, шепчет ей на ухо: — Никогда. Лили едва не стонет. Вслух. Просто потому, что Мэри оказалась так близко и пахнет духами со сладким горошком, и один локон задел щеку, и дыхание коснулось уха, и… о-о, Лили пропала. Через пять минут Лили влетает в комнату Римуса в конце коридора и заявляет: — Мне срочно нужен секс. — Боюсь, помочь тебе в этом я никак не могу, — отвечает Римус. — Насколько я помню, ты с мужчинами не спишь. — Он делает паузу, поднимается на локтях и с подозрением на нее смотрит: — Постой, это что, изменилось за последние шесть лет? — Нет, не изменилось, — бурчит Лили, злясь, что он вообще задал этот вопрос. Римус шумно выдыхает и снова падает на кровать, явно облегченный: — Ну, прекрасно. Тогда я точно не смогу помочь тебе с этой проблемой. — Скажи, что ты не хочешь меня трахнуть, не говоря прямо, что ты не хочешь меня трахнуть, — сухо произносит Лили, захлопывая дверь ногой и проходя к кровати, чтобы с раздражением столкнуть его ноги в сторону. — Ты шутишь? Да я бы, конечно, переспал с тобой. Это вообще моя заветная мечта, — Римус лениво приподнимает бровь и закидывает руку за голову. — Давай, исполни мои мечты. Лили закидывает ногу ему на колени и с силой плюхается сверху, фыркая, когда он закусывает губу и хлопает ресницами, глядя снизу вверх. — Ну что, уже возбужден? — Безумно, — говорит Римус. — Знаешь, что бы меня сейчас просто свело с ума? — У меня есть идея. — Давай, зажги мой мир. — Все для тебя, — говорит Лили, запуская руку за вырез рубашки, чтобы вытащить сигарету из пачки, спрятанной в лифчике. Она протягивает ее к его губам, потом достает себе, доставая зажигалку. Лили прикуривает, затем наклоняется, чтобы кончики их сигарет соприкоснулись, когда он делает затяжку. Первую за шесть лет она дала ему несколько дней назад, он тогда прокашлялся всю сигарету, а потом выкурил еще пять подряд. — Так вот, о моей проблеме. — Мм, — только и издает Римус, закрыв глаза от чистого блаженства. — Эй, смотри сюда, — Лили ерзает у него на коленях, зарабатывая предупреждающий взгляд, от которого у нее расползается улыбка. — В общем, мой… «размах», можно сказать, сильно сократился. Римус моргает. — Твой… «размах»? — Я, э-э, много занимаюсь сексом. — Лили, ты всегда много занималась сексом. Не понимаю, почему ты ведешь себя так, будто это что-то новое? Или… другое? Лили кашляет: — Я много занимаюсь сексом… с многими женщинами. — О, то есть у тебя нет… ну, девушки? — спрашивает Римус, слегка неловко, и Лили, зная его, понимает, что он так осторожен, чтобы не пришлось говорить о Сириусе. — Нет, — тихо отвечает Лили. — Нет девушки. Слушайте, она не… она не затаила обиду, ладно? Правда, ее не обжигает изнутри то, что все это время Римус был где-то там, и нашел любовь, а она здесь, бежала от нее. Это не его вина. Она не злится на него за это. Но все-таки немного злится. Она злится на него за многое, и не знает, как все это сформулировать. Раньше они могли говорить обо всем. Теперь, обо всем, только не обо всем, что действительно важно. — Ну так заведи, — предлагает Римус. — Ты что, охренел? — Лили огрызается рефлекторно, отпрянув, как от удара. Римус снова моргает, между бровей у него появляется морщина. Лили прочищает горло: — Прости. Это было… грубо. Я не думаю, что ты охренел. Хотя думает. Потому что он ведь охренел, да? Что за чертовщину он творил, пускаясь в эту любовь к Сириусу Блэку, будучи слугой? Просто, влюбляясь, в принципе. Обреченная любовь! Та самая, от которой она столько лет ускользала, а он вошел в нее с широко раскрытыми глазами. Глупый, глупый, глупый. Она злится на него за это, потому что это так похоже на него, и одновременно он больше не тот, кем был. Она злится, потому что он выглядит как ее лучший друг и не выглядит, говорит как лучший друг и не говорит, ведет себя как лучший друг и не ведет, чувствуется как лучший друг и не чувствуется, он ее лучший друг — и не он. Суть в том, что они больше толком не знают друг друга. Не могут обменяться взглядом и сказать все за одно мгновение. Кажется, они почти не знают, как теперь двигаться рядом, как раньше — две детали машины, всегда совмещавшиеся, два тела и одно сердце. Теперь этого нет. Исчезло. Умерло, как он был мертв шесть лет. Она его оплакивала. Все еще оплакивает. Он вернулся, и куда девать эту скорбь, куда ее складывать, что с ней делать? Она никуда не делась, и Лили не знает, что с этим делать. Она не говорит ему об этом, и знает, что он знает, что она не говорит; как и она знает, что он молчит о многом, и он знает, что она это знает. Столько взаимного знания, при том, что они почти ничего друг о друге больше не знают. Незнакомец, это просто тот, кого ты еще не встретил. А как назвать того, кого ты знал лучше себя, а теперь не узнаешь? Призрак? На самом деле это борьба с переменами. Потому что они оба так изменились. Все еще Лили и все еще Римус, но не такие, какими были, не такие, какими им никогда не следовало становиться. Они знают друг друга, и не знают, как они изменились. Лили никогда не знала Римуса, боящегося свободы, а Римус никогда не знал Лили, боящейся любви. Хуже всего то, что между ними. Они не говорят об этом, не могут говорить, потому что это не исправить. Не исправить того, что Лили не спасла Сириуса и сама сообщила эту новость самым жестоким, разрушительным образом. Это не преодолеть, и Лили думает, что единственный шанс у них, если они вернут Сириуса. Он стал таким важным для нее, Сириус, потому что так важен для Римуса; она хочет, чтобы он был здесь, ради Римуса, и первой примет любую возможность его спасти. Римус никогда о нем не говорит. Не будет. В первый и единственный раз, когда Лили попыталась заговорить о нем, Римус оттолкнул ее так холодно, что она до сих пор вздрагивает при одной мысли об этом. Между ними много закрытых дверей. Но в самом ядре они все те же, несутся туда, куда, возможно, не стоит, рука об руку, в хаосе. Им, наверное, лучше бы на время отойти друг от друга и привыкнуть; вместо этого они упрямо держатся друг за друга, как клей, и так же упрямо избегают всего, о чем не говорят, и одинаково одержимы тем, чтобы снова быть рядом. Каждую ночь Римус приходит и ложится к ней в кровать, и иногда там плачет, но он там, и она там, и они не говорят, потому что им не нужно, потому что, они все еще два тела и одно сердце после всего этого времени. Сейчас ей кажется, что она скучает по нему сильнее, когда он здесь, чем тогда, когда думала, что он мертв. — Почему ты не можешь завести девушку? — осторожно интересуется Римус. Сейчас он вообще стал куда осторожнее. Лили раздражает видеть его таким тихим, иногда подавленным, колеблющимся в том, в чем он раньше никогда не сомневался. Он всегда был немного закрыт, когда дело касалось уязвимых чувств, но с ней никогда. А теперь он закрыт во всем. Лили хочется встряхнуть его и закричать, чтобы он закричал в ответ. — Отношения — это не совсем мое. — Раньше… были. Лили молчит, делает затяжку, стряхивает пепел прямо на его рубашку. Ни один из них не пытается его смахнуть. — Ну, знаешь, все меняется. — Точно, — тихо говорит Римус. — Да, меняется. — Ага. — Лили сидит и курит в тишине, он тоже, а потом она прочищает горло: — Короче, в плане секса я впроголодь. Это, к сожалению, правда. После того как Дамблдор выложил съемки на весь мир, включая Феникс, он выступил с речью в Большом зале, объяснив, что была проведена несанкционированная миссия «некоторыми избранными», которая фактически сорвала тайну Феникса, а значит, и безопасность всех внутри. Разумеется, все прекрасно знали, кто эти «некоторые избранные», и теперь Лили и Доркас для большинства, это враг номер один, и никто не хочет иметь с ними дела. Короче, все дерьмо, а Дамблдор козел. Римус задумчиво гудит: — А как насчет Сибиллы? Вы вроде ладите, и у нее как раз было расставание, может, ей это поднимет настроение. — М-м, уже было, — признается Лили. — Слишком все запутано сейчас, в любом случае. Кингсли — он мой… я… то есть… — Твой… друг? — медленно подсказывает Римус. Лили сверлит его взглядом: — Нет. Он просто… Кингсли. Я не собираюсь такое с ним делать. Он все еще любит ее, понимаешь, и она его все еще любит. Они помирятся, я уверена. — Ладно, хм, — Римус поджимает губы. — Сказал бы Доркас, но… — Тоже уже было, — бормочет Лили. — С радостью бы повторила, если честно, но никому не говори. Слишком все сложно. — Из-за Марлин? — Пусть будет так. Римус прищуривается: — Там есть что-то, о чем ты не говоришь. — Короче, — твердо говорит Лили, — дальше? — Хм. Ладно. — Римус еще какое-то время пристально на нее смотрит, в итоге оставляя тему. Раньше он бы так не сделал. Или… не умер. Нет, не… он ведь не умер. Он здесь. Лили все еще иногда забывает, особенно когда просыпается утром, все еще уверенная, что живет в мире без своего лучшего друга, и приходится напоминать себе, что это больше не так, даже если ощущается именно так. — Мэри? — Вот она, — мечтательно вздыхает Лили. — О, Римус, вот она. Черт возьми, она просто… она такая… — О-о, — усмехается Римус, — вот ее ты и хочешь. — Она явно не моя фанатка номер один, — фыркает Лили. — Мне почему-то кажется, что я ей не нравлюсь. Ну, нет, думаю, нравлюсь, но она не хочет, чтобы я ей нравилась, и точно не собирается спать со мной. Это сводит с ума. Она может часами стоять и препираться со мной, доводить нас обеих до белого каления, а потом бросить вот так. И не слушает! Никогда. И сует нос повсюду. Идет напролом. Чертова всезнайка, что просто смешно. Но при этом, ну, я не знаю, потому что она меня защищает. Или хотя бы раз защищала. И с Бингли она так хороша, ты же знаешь. Это ее младший брат, не знаю, знаком ли ты с ним, но она его так любит. Да и о других заботится. О своих людях, но и обо всех детях. Она же, черт возьми, учитель, Римус, ходит и формирует юные умы, и это… ну это просто… — Лили… — И! И, о, она смелая до невозможности. На арену прыгнула без секунды сомнений. Ты ведь видел. У нее такая четкая внутренняя справедливость, она ясно знает, что для нее неправильно, и не будет просто стоять и терпеть, понимаешь? Она заставляет людей отвечать за свои дела, но при этом не… она не жестокая. Она такая… ну, она же художник, ради всего святого, и хороший художник. У нее потрясающие работы, что логично, ведь она сама потрясающая… — Лили… — Она как чистая двойственность, понимаешь? И… о, ты не знаешь. Она ведь выстрелила в меня, Римус! Буквально выстрелила, когда мы впервые встретились. Забрала мой пистолет, выстрелила и убежала на каблуках. На каблуках. Это было так нелепо, и безумно привлекательно. Я не знаю, чем я ее так задела, потому что сначала казалось, мы поладим, но как только она осела в Фениксе, она вдруг начала меня явно недолюбливать. Она постоянно цепляет мое эго, у меня ведь не большое эго, правда? Слушай, ну я же не виновата, что я уверена, насколько хороша в постели. Это же правда! Я бы ей показала, если бы она только… — Лили! — резко зовет Римус, зажимая ей рот ладонью, чтобы она замолчала. И, как в шестнадцать лет, она тут же лижет ему ладонь. Он фыркает со смехом и убирает руку. — Ладно, я понял. Она тебе нравится. Ты уже убедила. Лили хлопает глазами, глядя на него сверху вниз: — Что? Да нет, не нравится. Это просто… ну, знаешь, секс. Вот и все. — Ага, — ровно говорит Римус. — Я не буду настаивать только потому, что ты сказала, что она не заинтересована, и лучше уважать ее желание. Но влюбилась-то ты по уши. — Я не влюбляюсь. — Мгм, конечно. — Короче, — резко обрывает Лили, — Мэри не вариант, так что… кто еще? — Э… Пандора? — пробует Римус. Лили замирает: — О, хм. Пандора… Я ее не очень хорошо знаю. Она вообще девушек любит? — Эм… — Римус хмурится. — Я… честно говоря, не знаю. Она ведь моя подруга, но я ее никогда ни с кем не видел, и тема не поднималась. Но… можешь выяснить. — Она очень милая. — Очень. — Кажется, она заслуживает чего-то хорошего. — Заслуживает. — И тебе она нравится. Римус мягко улыбается: — Нравится. — Понятно. — Лили хлопает Римуса по животу и начинает слезать с его колен, но взвизгивает, когда он засовывает руку ей за вырез, вытаскивая пачку сигарет. — Эй, у тебя пальцы ледяные! — Просто забираю товар, — ухмыляется Римус, вытаскивая сигареты. — Продолжай. — Ладно, я пошла пытаться соблазнить твою подругу, — объявляет Лили, двигаясь к двери и нагибаясь, чтобы поцеловать его над бровью, прямо на верхушке шрама. — Удачи, — кричит ей вслед Римус, лениво махая рукой, закуривая новую сигарету и закрывая глаза. Лили прикрывает за собой дверь и замирает, слыша все, о чем они говорили, и все, о чем — нет. Часть ее хочет открыть дверь и вернуться, чтобы хоть как-то сократить эту пропасть между ними, или умереть, пытаясь, но она даже не знает, с чего начать. Поэтому не возвращается. Она уходит. ~•~ Римус докуривает уже четвертую сигарету, когда в дверь стучат, и у него мгновенно сжимается внутри. В его дверь никто не стучит. Лили просто врывается без предупреждения, а больше к нему вообще никто не заходит. Он быстро выпрямляется, торопливо тушит сигарету, кашляет и судорожно засовывает пепельницу в ящик тумбочки, где она обычно стоит, потом прячет пачку сигарет под подушку. Дымовое облако он разгоняет руками, но не уверен, что это помогает. В подземном бункере, черт возьми, нет ни одного окна. — Э-э, войдите, — кривится Римус. Из всех людей, которых он мог ожидать у своей двери, миссис Поттер была последней. Увидев, как она нерешительно просовывает голову в комнату, он замирает, желая, чтобы пол открылся и поглотил его целиком. Он не видел ее с самой первой встречи, только мельком, и вообще никого не видел, кроме Лили, и ненавидит себя за это. Он же свободен, правда? Должен бы… что-то делать. Но он не делает ничего. Прошла неделя, а Римус… почти не выходит из комнаты. Его назначили на кухню — иронично, правда? — так что он обычно ест прямо во время готовки и таким образом избегает завтраков, обедов и ужинов в Большом зале. Он просто… Он не знает, что ему… делать. Понятия не имеет, что ему теперь делать с собой, как смотреть людям в глаза, как быть… свободным. Он пытался что-то сделать в первую же ночь. Пытался сбежать, ворваться в Святыню, будто мог просто прийти, схватить Сириуса и сказать: «Извините, он мой, я его забираю». Он выглядел как полный идиот, в отчаянии. Его тут же бросили в одиночную камеру, так похожую на Азкабан, что он почти чувствовал себя все еще там. Говорят, Лили устроила скандал, Регулус с Пандорой тоже, так что его выпустили на следующее утро, но одной ночи хватило. Одной ночи, и Римус снова застрял. Снова прячется. Снова тонет в мыслях о том, что, возможно, терпит Сириус… он и Джеймс. Чувство вины разъедает его за то, что не смог убедиться, что Джеймс выбрался, за то, что не может спасти Сириуса сейчас. Так он сидит в своей комнате — камере потеплее, чем та, к которой привык, — и сжигает легкие сигаретами одну за другой. Скорбит. Задыхается от вины. Одинокий, скучающий по Сириусу с каждым новым вздохом. Маски на лице больше нет, но потеря Сириуса душит сильнее любой маски. Единственная перемена в его днях, это Лили, но и с ней все непросто. С ней теперь тяжело. Она стала какой-то далекой, будто стоит за непробиваемой стеной, которую никому не позволено разрушить. Все ее слова с острыми краями. — Привет, Римус, — говорит миссис Поттер, заходя медленно, словно давая ему шанс выставить ее вон. — Здравствуйте, миссис Поттер, — отвечает Римус немного натянуто, пытаясь не скривиться от того, как официально и неловко это звучит. Миссис Поттер тихо прикрывает дверь, с легкой улыбкой поворачиваясь к нему. Глаза у нее немного тусклые, улыбка не доходит до них, и она выглядит очень усталой. — Зови меня Эффи, милый. Так меня зовут почти все. — О, да. Простите, мисс… э-э, Эффи, — бормочет Римус. — Не возражаешь, если я присяду? — спрашивает Эффи, указывая на место рядом с ним. Римус быстро отодвигается, освобождая место: — Конечно, нет. — Спасибо. — Эффи садится рядом и тут же замирает. Потом втягивает носом воздух и протягивает руку, уголки губ поднимаются. — Эм, — Римус ощущает, как горит лицо. Он ведь взрослый мужчина, черт возьми, но это же мать Сириуса. — Я не собираюсь отбирать у тебя сигареты, Римус, — Эффи снова улыбается, шире, и шевелит пальцами. — Я как раз надеялась, что ты поделишься. — О, — выдыхает Римус, с удивленным смешком, но поворачивается, чтобы действительно угостить ее. Все-таки это мать Сириуса. Любимая мать. Так что Римус протягивает ей сигарету и ставит пепельницу на место. — Я не знал, что вы… Эффи глухо мурлычет, зажимая сигарету в зубах, прикуривает и протягивает зажигалку обратно ему. Она вдыхает так, словно делает это всю жизнь, затем медленно выпускает кольца дыма, выглядя слегка развеселенной. — Только не говори моему мужу. Он переживает за мои легкие, и, насколько он знает, я бросила пятнадцать лет назад. Ну, я и правда бросила, но иногда делю сигарету с Сириусом. Он меня научил выпускать кольца. — Сириус курит? — шепчет Римус. И глаза вдруг предательски начинают жечь, потому что он… он этого не знал. Они об этом не говорили, он никогда не видел, чтобы Сириус курил, и Сириус не знает, что Римус курил раньше, и не знает, что он курит снова, потому что его здесь нет… его нет… его… — Не в Святыне, насколько я знаю, — мягко говорит Эффи, бросая на него взгляд, полный печали, словно она прекрасно понимает, о чем он думает и что чувствует. — Это всегда было одной из тех вещей, которые он оставлял дома, отдельно от Святыни, только для себя. Ему нравилось иметь что-то, что существует вне Святыни. Римус судорожно сглатывает и кивает. — Да, это… это логично. Было… что-то еще? Эффи тяжело вздыхает. — Было еще кое-что. Совсем не связанное со Святыней, что он хранил. Что-то, что он доверил мне, когда не мог хранить сам. Через секунду Эффи тянется в карман и вытаскивает конверт, который Римус узнает мгновенно. У него замирает дыхание, он смотрит на него, будто его разум только что врезался в кирпичную стену. Это… это то самое письмо. Его письмо. Письмо Лайелла. Римус и подумать не мог, что увидит его снова. — Мне нужно извиниться перед тобой, Римус. Сириус попросил, чтобы я хранила его, и я… я все это время держала его при себе. Он просил, чтобы я вернула его тебе, если когда-нибудь увижу тебя, и я собиралась, правда. Но эта последняя неделя была… — губы Эффи чуть дрожат, она моргает слишком часто. Ее рука дрожит, когда она протягивает письмо. — Прости меня. Я должна была прийти раньше. Римус берет письмо, изо всех сил стараясь не позволить слезам прорваться наружу. Письмо уже не такое целое, как он оставил его, — помятое, с загнутыми уголками, мягкое, словно кто-то много раз проводил пальцами по краям. Но это не важно. Это письмо. Его письмо, отца, которое он оставил в руках Сириуса, и Сириус нашел способ вернуть его. — Вам совершенно не за что извиняться, Эффи, — хрипло говорит Римус, голос дрожит и срывается. Он глотает снова и снова, чувствуя, будто сердце застряло у него в горле. — Спасибо. Я… я даже не… я… — Все в порядке, Римус, — Эффи протягивает свободную руку и мягко сжимает его колено. Потом отводит взгляд и докуривает, будто понимает, что ему нужно время, чтобы собраться. — Я не читала его. Никто не читал, кроме тебя, полагаю. Прости только за то, в каком оно виде. Оно прошло со мной через… все, что случилось в последнее время. Потеря дома. Потеря… — Простите, — шепчет Римус, зажмурив глаза. — Простите, Эффи. Я хотел… я не хотел оставлять Джеймса. Я пытался заставить его… сесть в фургон, но он… я не знаю, почему он не захотел. Он только что потерял Фрэнка, может быть… Я просто… простите. Эффи прочищает горло, тушит сигарету в пепельнице, поворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. — Я поговорила с Доркас и узнала все, что произошло. Я знаю своих детей, Римус. Знаю, на что они готовы ради друг друга и ради тех, кого любят, включая тебя. Это не твоя вина. Никто не виноват — ни ты, ни Доркас, ни Регулус. Тот, кто виноват в том, что Джеймс остался, это Джеймс. Он взрослый и способен принимать собственные решения. Это тяжело принять, но он сам выбрал остаться, ради Сириуса, ради Регулуса, ради тебя, меня и многих других. А больше всего он выбрал остаться ради себя. — Вы злитесь на него за это? — тихо спрашивает Римус. — Да, — прямо отвечает Эффи, затем поднимает подбородок. — И, в то же время, я безмерно горжусь им за это. Правда в том, что многие из нас сделали бы то же самое. Я бы сама пошла туда прямо сейчас, если бы могла. Ворвалась бы в Святыню, даже если смогла бы пройти только один шаг. В одной лишь попытке уже есть огромная храбрость. Мы черпаем силу в себе, в людях рядом, в любви, а эти мальчики одни из самых сильных, кого я когда-либо знала. — Я знаю, — срывается Римус, отворачиваясь, потому что перед глазами все расплывается. Его разрывает изнутри, он словно рассыпается на куски от того, как сильно все болит после этой потери. Это нечестно. — Они будут пытаться до последнего вздоха, и они еще дышат, Римус. Мы тоже. Я думаю, мы можем присоединиться к ним в этой попытке не потому, что обязаны им, а потому что обязаны себе, — горячо шепчет Эффи, подходя ближе и бережно поворачивая его лицо к себе. Она не осуждает слезы, которые катятся по щекам. — Мы все еще здесь. И они все еще там. И что бы ни случилось, мы найдем путь друг к другу. Я верю в это. Я обязана верить. — Я хочу верить, — признается Римус, потому что он действительно хочет. Ему отчаянно нужна эта вера. Ему нужен хоть какой-то повод надеяться. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Тогда попробуй, — говорит Эффи. И это так просто, два слова, но будто ключ, открывающий что-то внутри него. Римус обещал Сириусу, что никогда не забудет, как он ценен, даже если Сириус сам не рядом, чтобы напоминать ему об этом. А он именно это и сделал. Он человек. Он живой. И имеет право надеяться. И право попытаться. Смешно, но Римус издает звук — то ли смешок, то ли всхлип, но это неважно, потому что он кивает в ладонь Эффи и говорит: — Ладно. ~•~ Давайте сразу проясним. Доркас уверена, что это и так понятно, но неделя выдалась просто адская. Когда она решила запустить все это в движение и развязать войну, она смирилась с тем, что пути назад не будет. Но она не ожидала, что последствия ее решений будут выглядеть вот так. Марлин не вышла из операции до глубокой ночи и не проснулась до третьего дня. Доркас не была рядом, когда это случилось. Она снова опоздала. Снова. Как всегда. Доркас оказалась не готова. Она была не в лучшей форме — вымотанная, на одних нервах. Все шло и шло без единой передышки, и, похоже, все из-за того, что теперь на ее плечах лежала ответственность лидера. Вы зашли слишком далеко, чтобы уйти, мисс Мидоус, сказал ей Дамблдор. Это звучало и как вызов, и как наказание, и Доркас не отступила ни перед тем, ни перед другим. Она взяла все в свои руки — всех, кого привела сама, через собственные решения и собственные планы. Нужно было распределять комнаты, помогать людям обустроиться, давать наполовину ложные заверения и объяснять правила, которых сама едва ли хотела придерживаться. Нужно было отдавать приказы и выполнять поручения, отвечать на вопросы без ответов и помогать буквально во всем — от раздачи еды до роли неохотного экскурсовода по Фениксу. Нужно было смотреть трансляцию Риддла, в которой он объявлял, что игры завершили досрочно, и видеть, как Филиус прервал ее, выложив кадры с арены с операции по спасению. А потом, спустя несколько дней, новую трансляцию, где всех, кто пробрался на арену, назвали анархистами, где Риддл перекрутил побег из Святыни, выставив всех беглецов военнопленными, и даже смерть Фрэнка превратил в мученическую, чтобы выставить «анархистов» в самом черном свете. Когда у нее, наконец, нашлась минута, чтобы вернуться в лазарет и узнать новости о Марлин, Доркас пришлось забиться в угол и прижать кулак ко рту, чтобы заглушить рыдания, когда Поппи сообщила, что Марлин выжила и со временем полностью поправится. Доркас сползла по стене, поплакала, перевела дыхание, и пошла дальше. На третий день, когда Марлин очнулась, рядом с ней была Корделия — ее кузина. Ее муж, Райкер, ждал снаружи с их ребенком, Максимусом. Доркас знала, потому что сама пронеслась мимо них, когда Минерва, узнав от Поппи, что Марлин пришла в себя, тут же сказала Доркас, и та бросила все, чтобы быть рядом. Встреча прошла… неудачно. К тому моменту, как Доркас ворвалась внутрь, Корделия уже успела многое рассказать Марлин, а Артур добавил от себя, бодро отвечая на ее вопросы и стараясь держать ее в спокойствии. Когда Доркас зашла, Марлин встретилась с ней взглядом и велела всем остальным выйти. Взгляд у нее был холодный, голос еще холоднее. У Доркас все сжалось внутри, но… ну а что она ожидала? Иронично, но даже тогда Доркас так и не знала, как объяснить Марлин свое участие во всем этом. Она все время думала: разберусь, когда дойдет до дела. Ну вот. Вот и дошло. Что она должна была сказать? Наконец-то правду? У нее ведь не было выбора, верно? Доркас почувствовала вину, подкатившую к горлу, когда поняла, что… она не уверена, хочет ли Марлин знать правду. Лгать было проще. Безопаснее. Ложь — это все, что Доркас умела. Но выбора не было. Марлин уже слышала обрывки истории, отовсюду понемногу, и заслужила услышать все от нее самой. Пришло время Доркас ответить за свои поступки. И Доркас рассказала. Она рассказала Марлин, как много лет назад ввязалась во все это после одного пьяного разговора с Аластором Грюмом в баре, когда он праздновал свой Тур Победителей. Он зашел разок выпить, или выпил за вечер пять раз, а Доркас просто сидела рядом, и завязался разговор. Сначала легкий, ни к чему не обязывающий, а к концу вечера совсем другой. Он вытащил наружу все, что ей было важно, выслушал, а потом связался с ней снова. Меньше, чем через неделю Доркас впервые вошла в Феникс. Она рассказала Марлин, как ее всегда тянуло помогать, менять что-то, как она всегда хотела делать это через моду, а потом сразу ухватилась за возможность делать это и так. Когда Грюм погиб и время траура прошло, Дамблдор спросил ее, готова ли она занять более высокую должность, чтобы восполнить ту потерю, что он оставил после себя в войне. Она была готова, согласилась, и справилась. Слишком хорошо справилась. Она рассказала Марлин, как пробилась в самый центр Игр, став стилистом: изначально ее задачей было влиять на общественное мнение через моду для трибутов, с которыми она работала, а заодно привлекать новых рекрутов. Гидеон и Фабиан были завербованы еще до нее, буквально через несколько дней после того, как пришли к ней с застенчивой, но обаятельной просьбой поработать вместе. Они пробыли в Ордене всего шесть недель, как раз столько, чтобы дважды побывать в Фениксе, получить задание на свою первую, последнюю и единственную миссию, и умереть ради нее. Она рассказала Марлин, как именно из-за нее они погибли, что это ее вина, и что она не вынесет, если Марлин постигнет та же участь. Все, чего она хотела, это уберечь Марлин. Никогда не хотела подвергать ее риску. Никогда не собиралась влюбляться в нее и ставить ее выше войны. Она рассказала Марлин, что все равно так и вышло, и что ради нее она сделала все возможное — вплоть до того, что развязала, черт возьми, войну. Она рассказала Марлин все. И это повисло между ними, как бомба, готовая вот-вот взорваться. Доркас знала, что Марлин видит ее насквозь, вспоминает каждый их разговор, каждый случай, когда Доркас могла бы посвятить ее во все это, пригласить в эту часть своей жизни, в это дело. Могла бы, но не сделала. Выбрала не делать. В конце концов, Марлин велела ей тоже уйти. И Доркас ушла. И продолжила жить дальше. Тем временем все трибуты с легкими ранениями уже поправились, получили комнаты, еду и возможность прийти в себя. То же касается и бывших слуг. Ашер тоже выжила, как и Марлин, но ее выписали три дня назад. Теперь она в инвалидной коляске и, похоже, с не меньшим энтузиазмом работает с Поппи над вопросами биологического оружия, чем сам Дамблдор и Поппи консультируют ее. Марлин выписали из лазарета днем позже Ашер — два дня назад. Она провела там в общей сложности пять дней: нужно было время и для восстановления после пулевого ранения в грудь, и после операции, и для ее сломанной руки. К счастью, у Феникса есть доступ к тем же медицинским технологиям, что и у Святыни, либо благодаря украденной за годы информации, либо через рекрутов из Первого дистрикта, которые участвовали в разработке этих технологий. Так что Марлин восстановилась на удивление быстро. Она уже ходит, хоть и медленно, а рука зафиксирована в специальной повязке. Ее должны снять через несколько дней, и Доркас знает это только потому, что Корделия, чудесная, прекрасная Корделия, с готовностью сообщает ей все новости о состоянии Марлин. Корделия обожает Доркас, громко и открыто одобряет ее для Марлин, бесстыдно благодарна Доркас за то, что та спасла Марлин. Она все время говорит Доркас, что нужно просто дать Марлин остыть, и тогда все будет хорошо. Мысль приятная, и Доркас решила верить в это, потому что отказывается принимать, что после всего, через что они прошли, то немногое, чем они были друг для друга, просто исчезнет. Нет, она вовсе не считает, что имеет право на Марлин только потому, что спасла ее. Дело не в этом. Просто… Возможно, она сама себя убедила, что у них с Марлин будет нечто большее, когда они окажутся здесь, когда правда выйдет наружу, когда они прорвутся через все это. И вот они здесь, по другую сторону ада, и что у них есть, кроме демонов, которых они притащили с собой? Но Доркас смелая и не из тех, кто отступает. Она дала Марлин время, не подходила к ней, не тревожила с того момента, как та велела ей уйти. Она собиралась ждать, пока Марлин сама не придет, честно, но ей отчаянно не хватало ее, ей до боли хотелось убедиться, что с ней все в порядке. Всего-то. Ей просто хотелось сказать, что любит ее. Так что Доркас стоит у двери Марлин, пытаясь уговорить себя постучать. На это уходит несколько минут, но в конце концов она все же стучит, и ждет. Затаив дыхание. Дверь открывается, и тут же начинает закрываться, но Доркас срывается: — Подожди. Марлин, пожалуйста, подожди. Я просто… Дверь хлопает. А потом распахивается снова. Доркас успевает вдохнуть острую, как нож, надежду, и тут что-то маленькое ударяется ей прямо в грудь, отскакивает и с глухим звоном падает на пол. Доркас опускает взгляд на кольцо, которое Марлин только что бросила ей, и чувствует всем своим существом Святыни, как внутри нее пустеет, когда дверь захлопывается в последний раз, и больше не открывается. Доркас поднимает кольцо и уходит. И, уходя, думает, что придется сделать, чтобы надеть его на палец Марлин в третий раз. Что бы ни пришлось — Доркас это сделает. Ради Марлин она всегда делает. ~•~ — Ты проверил? — спрашивает Регулус. — Да, — вздыхает Барти, — проверил. Я же сказал, что проверю, разве нет? Вентиляция в моей комнате тоже запечатана. — А ты? — резко поворачивается Регулус к Рабастану, сверля его взглядом. — Ты проверил? — У нас тоже все запечатано, — бормочет Рабастан, кивая на себя и Родольфуса. Он бросает взгляд на Ашер. — А ты… — Запечатано, — подтверждает Ашер. Регулус сжимает зубы. — Везде слежка, ни выхода, ни входа, а мимо патрулей проскочить нереально. Если я не найду путь наружу, я начну убивать людей. — Пандора по женщинам? — вдруг спрашивает Родольфус, поворачиваясь к Регулусу с нахмуренными бровями. — Что? — огрызается Регулус. — Какое это имеет… — Без обид, но остынь, — бурчит Родольфус, отмахиваясь. — Ты отсюда не выберешься, если только Бородач не даст добро, так что… ну, расслабься. А пока можешь ответить, Пандора по женщинам или нет? Регулус смотрит на него, не мигая. Родольфус кашляет. — Просто… та крутая девчонка, с которой ты дрался, которая вломилась на арену… — Лили, — одновременно произносят Рабастан, Регулус, Барти и Ашер. — Точно, Лили, — кивает Родольфус, хмурясь. — Кажется… ну, я почти уверен, что она сейчас клеит Пандору прямо вон там, и мне интересно, у нее есть шанс? Пандора вообще по женщинам? — И тебе-то какое дело? — прищуривается Регулус, хотя половина его мозга до сих пор не может поверить, что они вообще ведут этот разговор. Он много чему не может поверить, потому что ничто из этого не связано со спасением Сириуса и Джеймса, а значит, по определению, это за гранью понимания. Рабастан фыркает. — Она хоть немного с приветом? Пандора, я имею в виду. Он ведь любит чокнутых. Поэтому и был с Беллатрисой. — Он замолкает, и все смотрят на Регулуса. Рабастан морщится. — Прости. Регулус не реагирует. Даже не думает об этом. Беллатриса появляется в его голове только в кошмарах или когда мимо проходит Нарцисса. Та иногда бросает на него взгляды. Андромеда ее смягчила. Только вчера они с Нарциссой остановились и поговорили с ним — коротко, скованно, и ему хотелось сложиться пополам, чтобы просто исчезнуть. Он все равно выдавил улыбку, кривую, потому что Дора уже взгромоздилась к нему на колени с широченной ухмылкой. Встреча с Нимфадорой была и болезненной, и чудесной одновременно. Он услышал ее раньше, чем увидел — этот дикий визг «Реджииии!» на всю улицу с такой детской радостью, что у него перехватило горло. Он был всего два дня как вышел с арены, а она уже летела к нему, обвивая шею руками, и он… он просто расплакался. Наверное, нельзя плакать при детях, но он не сдержался. Слишком хрупким он был после всего этого ада, и Сириус всегда так его зовет. Реджи. Это горько-сладкое чувство — видеть брата в окружающих людях. Сириус будто повсюду. В Эффи и Монти. В дружеских подколках и смехе Рабастана и Родольфуса. В гордой осанке Андромеды и остром взгляде Нарциссы. В глубине сознания Регулуса, где он все время с ним говорит, комментирует все подряд, помогает пройти через день, словно это просто новая арена, а Сириус все так же рядом, чтобы помочь выжить. Здесь не хватает Джеймса, к великому раздражению Регулуса. Он находит Джеймса только в Эффи и Монти, поэтому и проводит с ними почти все время. Но никто не может вместить в себя всю ту величину, что есть в самом Джеймсе. Тут даже, черт возьми, солнца нет. В любом случае, Дора тогда просто обняла его и сказала, что плакать — это нормально, добавив свою собственную боль к его — мол, она тоже плакала. Много. Плакала по отцу, который теперь не вернется к ней, как вернулся Регулус. Они плакали вместе, и Регулус тогда чувствовал себя не меньше ребенком, чем она. Андромеда не мешала. Регулус знает, что у нее было бы на это полное право. Энди пережила слишком многое за последнее время. Получила ранения, лишилась дома, потеряла мужа, потом сестру. Другую сестру вернула, но это не меняет того факта, что Беллатриса мертва, и убил ее он. Энди вместе с Нарциссой имела бы полное право ненавидеть его и держать Дору подальше от него. Но Андромеда этого не делает. Когда он пытался извиниться перед ней, она просто сказала, что они никогда не будут это обсуждать. Так и не обсуждают. Нарцисса больше не прикасается к Регулусу, ни чтобы утешить, ни чтобы попытаться. Она не откровенно жестока, но теперь между ними лежит холодная пропасть, которую им никогда не преодолеть. Для нее он всегда будет мертв, пока мертва Беллатриса. Еще одна из тех проклятых частей семьи, с которыми они будут жить дальше, несмотря ни на что. Честно говоря, для Регулуса все закончилось так хорошо, как только могло. Он убийца их сестры. А они чаще всего все равно относятся к нему так, будто он просто их младший кузен. С этим он может жить. И живет, и они тоже. У них нет другого выхода. Но нет, Регулус не думает о Беллатрисе слишком много, не потому что ее призрак не преследует его. Преследует, как и многое с арены. Просто у него есть другие приоритеты. Например, как, черт возьми, выбраться отсюда. С прогрессом, правда, не очень. — Пандора чокнутая, — вздыхает Родольфус, явно мечтательно, и Рабастан закатывает глаза. Родольфус опирается щекой на руку. — И мне это нравится. Пальцы Регулуса чешутся по кинжалу. Глаза сузились так, что он едва видит. — Ты оставишь ее в покое. — М-м, нет, не думаю, — Родольфус поджимает губы. — Ну… если она не по мужчинам, тогда ладно. Но если да, то я попробую. Так она по женщинам или нет? Регулус, честно говоря, не знает. Но убьет этого человека в любом случае. — Ладно, повторю. Пандора очень важный для меня человек. Я говорю прямо, если ты попробуешь и все испортишь, я позволю ей выбрать, какую часть твоего тела забрать как трофей, и сам ее отрежу. Все еще хочешь рискнуть? — Еще больше, — ухмыляется Родольфус, шевеля бровями. — У нее еще и друзья сумасшедшие. Это горячо. — Знаешь, — лениво вставляет Барти, — я ведь тоже сумасшедший. Родольфус останавливается и смотрит на него. Переводит взгляд через комнату, где Лили болтает с Пандорой. Снова смотрит на Барти. — Ладно, я попробую позже. Ты — первый. — Люблю мужчин с правильными приоритетами, — весело откликается Барти, вскакивая на ноги и бросая взгляд на Регулуса. — Увидимся? — Угу, — отзывается Регулус, глядя, как Барти и Родольфус уходят, и вздыхает. Качает головой. Отлично. Теперь ему придется слушать все эти подробности, когда он будет лежать в постели с Барти и изо всех сил пытаться не расплакаться от того, что это не Джеймс. — Значит, комната будет в моем распоряжении, — облегченно выдыхает Рабастан, и Регулус с трудом сдерживается, чтобы не сорваться и не крикнуть, чтобы он не принимал присутствие старшего брата как должное. Чего бы Регулус только ни отдал за то, чтобы Сириус был рядом, раздражал его, занимал все пространство, и… и… и… — Я иду с тобой, — говорит Ашер, отъезжая от стола и сияя улыбкой на Рабастана. Лицо Рабастана смягчается. — А разве не всегда так? — Это проблема? — Нет-нет, конечно, нет. Я просто… — Потому что, если я правильно помню, это ты сказал, что мы прошли через ад вместе, значит, можем продолжать в том же духе и, черт возьми, сдохнуть вместе тоже, заодно. — Да-да, я так и сказал. Ладно, хорошо, пошли. Хочешь, я тебя прокачу до… — Не нужно, я сама могу катиться. — Есть, мэм. Губы Ашер подрагивают, она катится вперед, а Рабастан плетется следом, как потерянный щенок. — Так вот, насчет того, чтобы умереть вместе… Как думаешь, как это будет? Я бы хотела что-то веселое. Яд, например. — Черт, кажется, мне тоже нравится сумасшествие, — выдавливает Рабастан, а Ашер запрокидывает голову и смеется. Рабастан улыбается ей сверху вниз. — Нет, э-э… может… мы умрем от старости? Разве это не было бы здорово? Я думаю, было бы. — Не так весело, — замечает Ашер, — да и слишком долго вместе, как тебе не кажется? Последнее, что слышит Регулус, прежде чем они уходят слишком далеко, чтобы можно было разобрать слова, это как Рабастан говорит: — Да, в этом-то и прелесть. Регулус ненавидит их всех. Всех, кто смеет иметь братьев и сестер, всех, кто смеет трахаться, всех, кто смеет любить. Он ненавидит, ненавидит, ненавидит их. Фыркнув, Регулус поднимается и идет прерывать Лили, которая флиртует с, похоже, ни о чем не подозревающей Пандорой. Лили явно этим недовольна. Регулус ее игнорирует и ощущает некое облегчение, когда Пандора сияет ему в ответ, облокачивается на его руку и берет его ладонь под столом, сжимая ее. На мгновение Регулус чувствует, что хотя бы Пандора в безопасности от любого, кто мог бы причинить ей вред, даже в сфере любви. Так и лучше, на самом деле. Сфера любви больнее всего. Он-то знает. ~•~ Джеймс нетерпеливо постукивает ногой по полу и вцепляется пальцами в подлокотники мягкого кресла, в котором его заставили ждать. В кабинете стоит гнетущая тишина, лишь приглушенные звуки протестов доносятся с земель замка через приоткрытое окно. Это, по правде говоря, музыка для его ушей. «Святыня пуста, Святыня пуста, Святыня пуста» — скандируют они. Сами ведь Святые, несомненно, но смысл этих слов звучит громко. Знать, что прямо за стенами замка Риддла протестуют Святые — и, судя по всему, их много, — окрыляет. Жить в замке Риддла… странно. Это роскошно, во-первых. У него есть личный слуга, который приносит еду, одежду на каждый день и забирает ту, что была на нем днем раньше. Слуг у него было уже двое. Первого убили у него на глазах, потому что Джеймс коснулся его, ухватил за руку, чтобы остановить, и попытался мягко заговорить. Всего несколько минут спустя пришли авроры, схватили Джеймса, чтобы он не мог отвести взгляд, и застрелили слугу. Следующий слуга никогда не поднимает головы и никак не признает его, а Джеймс старается даже не приближаться к нему. В его комнате очень удобная кровать и экран на стене. Он не знает, почему ему разрешают следить за новостями, но разрешают. На следующий день после побега с арены и Святыни, трансляция Риддла, в которой он объяснял, что игры заканчиваются раньше из-за непредвиденных обстоятельств, была прервана… ну, собственно, этими непредвиденными обстоятельствами. Большую часть спасения с арены Джеймс видел сам, пока все происходило, но не видел, как Мэри спасает Регулуса. Не видел собственными глазами, как Регулус добирается до безопасного места. Не понимал, насколько, черт возьми, опасно для Мэри произносить свое имя, или имя Лили, или как тревожно то, что остальных там сняла камера. Некоторые лица Джеймс не узнал, но Барти заметил. Теперь Святыня знает их лица, а также имена, потому что Риддл оборвал трансляцию и замолчал на несколько дней, а потом вернулся и объявил, что есть группа анархистов, ставящая под угрозу безопасность и гармонию Святыни войной. Тогда-то Джеймс и заметил настоящий всплеск протестов под стенами замка. Люди либо не верят этим паршивым оправданиям, либо злятся, что он не смог предотвратить происходящее. Как бы то ни было, имена всех, кто участвовал в спасении с арены, были опубликованы, или, по крайней мере, тех, о ком Риддл смог собрать информацию. Лили Эванс, Мэри Макдональд и Барти Крауч-младший. Еще двое — Сибилла и Амос — сохраняют анонимность в том смысле, что их фамилии неизвестны, но утешение это слабое. Вместе с остальными их лица раздули и отметили, как анархистов. Трансляция Риддла дала понять ясно, что эти люди в розыске, любая информация об их местонахождении должна быть немедленно передана, они считаются вооруженными и опасными. Но дело не только в них. Все слуги — все двенадцать — тоже были объявлены беглыми преступниками, опасными людьми; сведения о них тоже должны быть сданы. Увидев Римуса на экране, сердце Джеймса загорелось, потому что он мог думать только о том, что тот свободен, да, но теперь он в Фениксе и знает, что Сириус не выбрался с арены. Родольфус, Пандора, Доркас и Минерва не были объявлены анархистами, а скорее военнопленными, которых анархисты якобы похитили. Хитро, полагает Джеймс, ведь это либо Святые, либо люди, которых Святые так или иначе идеализировали. Назвать их анархистами, это значит вызвать еще большую поддержку, а вот сказать, что их захватили анархисты и увели из Святыни, меняет всю историю, при этом гарантируя, что сведения о них будут переданы. Так же использовали и Фрэнка, его смерть свалили на анархистов и транслировали как очередное доказательство того, что анархисты — плохие. То же самое сказали о Люциусе и Долохове. О Сириусе и Джеймсе никакой информации не выпускали. Что до Джеймса, он в основном восстанавливается. Между боем за побег из Святыни и автомобильной катастрофой в конце — боем за то, чтобы остаться — его тело прошло через ад. Ему оказали высочайший уровень лечения с помощью медицинских достижений Святыни, но есть вещи, что лечатся только несколько дней покоя. Ему выдали новую трость, но ее наружная часть обтянута мягким, подушкообразным материалом, так что, если он ударит кого-то любой ее частью, большого вреда не причинит. В остальном с ним мало что изменилось, кроме того, что его полностью накрыла скорбь по Фрэнку, тоска по семье, по Регулусу и просто поганое состояние. Ах да, и он теперь видит. Да, своими глазами. Очков у него больше нет, и все же Джеймс видит. Идеально. Контактных линз нет; он проверял. Значит, без его согласия кто-то сделал операцию, чтобы навсегда исправить его зрение. Это такая атака на его собственную автономию, что он даже не знает, как к этому относиться, и все, о чем он может думать, это как злится Регулус, когда у Джеймса забирают очки. Он еще не видел Риддла. Джеймс не знает, почему. Тот, вероятно, очень занят, но Джеймс, честно говоря, ожидал пыток каждый день или что-то вроде того. В конце концов, у Джеймса есть информация, которая ему нужна, разве нет? Джеймс не дурак; он понимает, что Риддл чего-то хочет от него, возможно многого, и он готов умереть, лишь бы не дать ему этого. Готов и желает смеяться до последнего вздоха, не дав Риддлу ничего. Ничего Риддл не сможет из него вытянуть, и Джеймс сидит здесь, в этом кабинете, куда его сопроводили, совершенно уверенный, что сейчас у него будет шанс это доказать. И точно, дверь, наконец, открывается, и Риддл влетает внутрь, не замедлив шага. Джеймс напрягается в кресле, взглядом следя за ним. Его руки свободны. Он не связан. Он мог бы встать и свернуть Риддлу шею. Быстрый взгляд через спинку кресла тут же убивает эту мысль: у двери стоит аврор с пистолетом в руке. Да, ясно, Джеймса убьют раньше, чем он успеет полностью подняться с места. Он переводит взгляд обратно на Риддла, который обходит стол, закрывает окно, отсекая звуки протестов, и садится. Они сидят друг напротив друга в тишине долгую минуту: Риддл переплел пальцы на столе, изучая его, а Джеймс сидит неподвижно со сжатой челюстью. Затем, не говоря ни слова, Риддл лезет во внутренний карман пиджака, достает диктофон и кладет его на стол. Нажимает кнопку, и все мышцы Джеймса каменеют, когда тишину пронзают крики. Крики, которые он узнает. Крики, которые слышал в своих кошмарах. Крики Сириуса. Запись продолжается. Джеймс с ужасом смотрит на диктофон, его мутит, его трясет, ему хочется выдрать себе уши или сжать диктофон в кулаке. Он почти готов умолять, чтобы это прекратилось, только бы прекратилось, когда запись обрывается, а Риддл открывает на столе ноутбук, нажимает несколько кнопок и разворачивает его к Джеймсу. На экране зернистое видео: Сириус сидит в камере на грязной койке, буквально вертит пальцами. На лице у него маска. — Сириус передает привет, — говорит Риддл. Джеймс не отводит взгляд от экрана. Не может. Он жадно смотрит на него, в ушах все еще звенят крики. В целом Сириус выглядит нормально. Ну да, волосы спутаны, да и вообще он не в лучшей форме, находясь, по сути, в тюрьме, но не выглядит так, будто страдает. На самом деле, он просто… скучает. Да, Джеймс знает, как Сириус выглядит, когда ему скучно, и это именно то лицо. Вся эта неуемная энергия, эта неспособность сидеть на месте, вечное движение. Но главное, что он жив. — Оставьте нас, — продолжает Риддл. Дверь открывается и закрывается, и Джеймс лишь тогда убеждается, что аврора больше нет, когда Риддл захлопывает ноутбук. Ну, ясно, убивать Риддла сейчас Джеймс все равно не будет. Не тогда, когда это может закончиться тем, что Сириусу причинят боль, убьют его или сделают что-то еще хуже. — Давай сразу к делу, — объявляет Риддл, удерживая его взгляд своими мертвыми, пустыми глазами. — Сириус в Азкабане, по моей милости. Если ты будешь сотрудничать, его время там пройдет без дальнейших пыток и без будущей смерти. Его жизнь и благополучие в твоих руках, Джеймс, так что я умоляю тебя — сотрудничай. Ради него. — Приведи его сюда, — требует Джеймс. — Приведи его ко мне. — Нет, — просто отвечает Риддл. Джеймс стискивает зубы. — Тогда как я узнаю, что ты не врешь? Он может быть… ты мог уже его убить. Это может быть старая запись, или ты все равно его пытаешь… — Не будь дураком. У меня, честно говоря, нет на это времени, — резко обрывает Риддл. — Я прекрасно понимаю, что твое согласие зависит от жизнеспособности Сириуса. Это мой рычаг давления на тебя, Джеймс, и мне не нужно играть с тобой, чтобы им пользоваться. Мне нужно твое полное сотрудничество, и чтобы его получить, я должен дать тебе то, что ты хочешь. Я знаю, как это работает. — Я хочу увидеть его сам, — говорит Джеймс. Риддл делает паузу, затем склоняет голову. — Хорошо. Я позволю тебе навестить его, но только когда ты это заслужишь. Здесь применим принцип «услуга за услугу». Ты даешь мне что-то, я даю тебе что-то. Тебя это устраивает? — Чего ты хочешь? — резко бросает Джеймс, уже ненавидя себя за то, как быстро он переменил тон. Почему-то, по какой-то причине, он ни разу не подумал, что Сириуса могут использовать против него во всей этой истории. Черт. Он такой, блядь, идиот. — Последнюю неделю я собирал информацию об организации анархистов, которые противостоят мне, — объясняет Риддл, откинувшись на спинку кресла. — У меня есть ощущение, что ты знаешь больше. — Я ничего не знаю, — хрипло отвечает Джеймс. — Ты отвратительный лжец, Джеймс. Ради Сириуса тебе стоит либо стать лучше, либо говорить правду, — мягко говорит Риддл. Джеймс сглатывает. Черт, черт, черт. — Я правда не знаю… — Если я потянусь к ноутбуку и нажму одну кнопку, Сириуса вытащат из камеры и начнут пытать, — спокойно перебивает Риддл, не отводя взгляда. Это не пустая угроза. — Ты будешь слышать все, пока это происходит. И это будет по твоей вине, потому что именно у тебя есть власть этого не допустить. Так что выбирай следующие слова с умом. Сердце Джеймса болезненно колотится в груди, руки дрожат на коленях. Он чувствует себя ребенком. Он хотел бы снова быть ребенком. Просто мальчишкой, впервые натыкающимся на своего лучшего друга; он бы вернулся туда, если бы мог. Но он здесь. Прямо здесь, и это сломает его. Разорвет его, к черту, на части. Он не может рискнуть, потому что Риддл не блефует. Что Джеймсу теперь делать? Сириус ни за что не хотел бы, чтобы он сказал хоть слово, особенно если это может подвергнуть Регулуса опасности. Он бы предпочел пытки до полного безумия и дальше, и Джеймс это знает. Но… но Регулус. О, Регулус никогда… он бы никогда не простил Джеймса, если бы тот не избавил Сириуса от любой боли, от какой только смог бы, особенно не ради того, чтобы защитить его самого. Это так… он просто… он зажат между ними, пойман в ловушку, в которую сам же и шагнул, потому что он дурак. Риддл сказал это, и был прав. Все, что остается у Джеймса сейчас, это надежда, что те, кто сражается с Риддлом, окажутся достаточно сильными, чтобы победить его, что бы Джеймс ни сказал или сделал. Чего Риддл пока не знает и, возможно, никогда не поймет, так это того, что у него есть только Джеймс, а у сопротивления? У сопротивления есть родители Джеймса, и Регулус, и Римус, и Доркас, и еще так много людей, которые смогут его победить, если они будут вместе. Джеймс — один человек, всего один, и что бы он ни сделал и как бы ни помогал Риддлу ради Сириуса, те самые люди, которых Джеймс любит и в кого верит, победят. Джеймс не просто надеется на это, он знает это, с каждым вдохом и каждым своим решением. Шансы не на стороне Риддла. Спроси Джеймса — он всегда поставит на своих. Это не игра в удачу или случай, а игра в веру, и у Джеймса ее хоть отбавляй. Так что Джеймс выдыхает, поднимает взгляд, встречается с глазами Риддла, затем открывает рот и начинает: — Организация, которая противостоит тебе, называется Орден Феникса…