Crimson Rivers \ Багровые Реки

Когда они прибывают, у Феникса их уже встречает команда. Мэри едва успевает скинуть трап, как Лили, Амос, Эммелина и Алиса выносят Марлин, и тут же к ним бросается целая толпа, с уже приготовленными носилками. Все говорят разом, никто никого не слушает. Марлин быстро перекладывают на носилки, Поппи вскакивает рядом и сразу принимается за дело, пока носилки увозят прочь. Лили собирается идти вместе с ними, как и многие другие, но всех останавливают, преграждая путь. Лили удерживает Кингсли, его ладонь ложится ей на плечо. Их взгляды встречаются. Лили все еще мутит, и ощущение только усиливается, когда она видит, как он на нее смотрит. — Кингсли, — хрипло произносит Лили, — ты должен меня отпустить. Мне нужно… — Тебе нужно остановиться, — резко заявляет Кингсли, его голос звучит так громко, что все вокруг замирает. Ну, по крайней мере, здесь, рядом. В стороне тяжелораненую Ашер увозят в лазарет, еще несколько человек снуют, проверяя оставшихся трибутов. Но тут, совсем близко, все стихает. — Что, черт возьми, ты себе думала? — Послушай, я понимаю, ты злишься… — Я не просто злюсь, Эванс! Ты… — Это не я все устроила! — вспыхивает Лили, срывая его руку с плеча и сверкая глазами. — Доркас была той, кто… — О, только не корми меня этой чушью, — отрезает Кингсли. — Может, не ты придумала идею прорваться на арену, но ты организовала эту миссию. Ты всех собрала и каждому дала задание. Ты решила провести операцию, не согласованную, не одобренную. Ты их повела. — Кингсли… — Мы поговорили со всеми, кто был замешан. И знаешь, что их всех объединяет? Хм? Ты. Это ты. Так что не стой тут и не говори, что это не так, когда все именно так. Ты нарушила каждое правило и подвергла опасности кучу людей, включая Сибиллу! — Я… я в порядке. Кингсли, я в порядке, видишь? — заикаясь, выкрикивает Сибилла, делая шаг вперед, но он даже не смотрит на нее. — Ты хоть представляешь, что ты натворила? — шипит Кингсли, не отрывая взгляда от Лили. — Думаешь, твоя миссия была успешной? Ты только что помогла развязать войну, и втянула не только себя. Ты затащила их всех. Сибилла могла погибнуть. — Но я не погибла. Со мной все хорошо. Кингсли, я… я правда в порядке, и я справилась. Я, вообще-то, очень горжусь. Ты бы видел… — Замолчи, Сибилла. — Правда, Кинг, — настаивает Сибилла, — я потрясающий пилот. Я была… — Замолчи, Сибилла! — рявкает Кингсли, и Сибилла мгновенно захлопывает рот, ее глаза сразу начинают блестеть. Кингсли снова обращается к Лили: — Ты не понимаешь? Теперь она в этом замешана, из-за тебя. Они воспользуются ею, раз знают, что она умеет. Так это тут работает. Когда начнется война, она будет в небе. Ты осознаешь это? Боевой пилот. Ты сделала из нее, черт тебя подери, боевого пилота, и если она погибнет, если ее ранят, то это будет на твоей совести. — Довольно! — взрывается Мэри, резко шагая вперед и вставая прямо перед Кингсли, без всякого предупреждения и без капли страха. — Ты понятия не имеешь, что, к черту, тут произошло. Тебя там не было. — Нет, не было, — холодно соглашается Кингсли, ничуть не реагируя на Мэри, не отрывая взгляда от Лили. — Кингсли, — шепчет Лили, чувствуя ком в горле, — мне жаль. Мне нужен был пилот, и… и я могла доверять Сибилле. Я… — А мне, значит, доверять нельзя?! — взрывается Кингсли, резко раскидывая руки в стороны. — Ты обратилась почти ко всем в этом гребаном бункере за помощью и даже не подумала прийти ко мне? — А ты бы помог? — хрипло спрашивает Лили, беспомощно поднимая руки и тут же роняя их. Глаза жжет, и не должно быть так больно, не должно, потому что Кингсли не должен был ничего для нее значить. Никто не должен был. — Я серьезно, Кинг. Скажи честно. Если бы я пришла к тебе, ты бы помог мне с этим или помешал? Кингсли опускает руки и смотрит на нее, шумно выдыхая, словно она ударила его в грудь. — Все, что тебе нужно было сделать, это попросить. Потому что я твой друг. Может, тебе плевать на такие вещи, но мне нет. И если не ради тебя, то ради нее. Я проходил те же курсы пилотов и сделал бы это ради нее, чтобы она была в безопасности. Потому что я ее люблю. Но ты ведь об этом тоже ничего не знаешь, да? Лили чувствует это как удар в грудь. Снова. И не должно быть так больно, потому что это же правда, да? Вот кто она есть. И такой теперь будет всегда. Она изо всех сил пытается закрыться, не позволять себе чувствовать, но она так устала, ее трясет, лицо горит, а глаза снова жжет… — Ты полный идиот, если думаешь, что ей наплевать на людей, — резко говорит Мэри, протягивая руку и тыкая пальцем Кингсли в грудь. — Она едва не сдохла, спасая людей, которых даже не знает. Она отказалась бросить кого-то только потому, что твой друг любит этого человека. Она старалась держать Сибиллу в спокойствии и была рядом с ней на каждом шагу. Никто, и я имею в виду никто, ни один из нас, не вернулся бы сюда живым, если бы не она. — Никто не оказался бы на грани смерти, если бы не она, — отрывает слова Кингсли, и Лили вздрагивает. — Кингсли, хватит, — торопливо говорит Сибилла, подходя к нему и хватая его за руку, со слезами в глазах. — Ты просто… ты напуган, вот и все. Мы все напуганы, но… но сегодня мы победили. Мы спасли жизни, Кинг. Я помогла спасти жизни. Я сделала что-то потрясающее. Я летала. Кингсли наконец смотрит на нее, его челюсть сжимается, когда он мягко высвобождает руку из ее хватки. — Почему ты не пришла ко мне? Лили — это одно, Сибилла, но ты… что? Ты мне не доверяла? — Нет. То есть да! Да, конечно, я тебе доверяла, но… но Лили сказала… Она сказала… — Сибилла сглатывает. — Я просто хотела помочь, и я… я помогла. Я знаю, что ты переживаешь, но все в порядке. Правда в порядке, потому что у меня это хорошо получается, Кингсли. Я хороший пилот, и я знаю, что тебе нравилось, что я не участвовала в миссиях и была здесь в безопасности, но почему я не должна это делать, если я могу? А я могу. — Да, ты это доказала, — шепчет Кингсли, его лицо искажается. — Он это использует. Он использует тебя. Сибилла снова тянется к нему, но он отступает. Она почти плачет. — Прости, что я не сказала тебе, ладно? Я хотела. Мне было ужасно стыдно, что я не сказала, но ты… ты не должен быть один во всем этом. Я с тобой, да? Я… я сегодня поняла, что мы встречаемся. Мы ведь команда, правда? — Ты только сегодня это поняла? — выдыхает Кингсли, выглядя совершенно потрясенным. — Что… Сибилла… — Ты никогда не говорил, а я… я не знала, но это ничего, потому что теперь я знаю, — быстро говорит Сибилла. — Теперь я знаю, и мне жаль, что я не сказала тебе. Жаль, что я не знала. Но теперь я знаю, что я тебя тоже люблю, и говорю тебе это, потому что мы каждый день узнаем что-то новое, и я хочу, чтобы ты узнал это сегодня. Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя люблю. — А я сегодня узнал, что, видимо, мы не команда, — говорит ей Кингсли. Его голос обычно такой ровный, спокойный, уверенный, теперь срывается. — Ты и это доказала сегодня. А я не могу, Сибилла. Не могу быть с тобой. Не так. Не когда ты не… не когда ты собираешься… Я просто не могу… — Ты что, расстаешься со мной? — выдыхает Сибилла, глядя на него широко раскрытыми мокрыми глазами. У Лили сжимается сердце, потому что она выглядит до черта жалко. — Да. Да, я… да. — Кингсли проводит рукой по лицу, качая головой, зажмуриваясь и отступая еще на шаг. У Лили снова сжимается сердце, потому что он выглядит не менее жалко, чем Сибилла. Он опускает руку, открывает глаза. Смотрит на Сибиллу и снова качает головой. — Не должно быть для тебя большим ударом, правда? Ты даже не знала, что мы встречаемся. — Кингсли, — шепчет Сибилла. — Мне нужно идти, — говорит Кингсли. — Благодаря вам всем у меня теперь чертовски много работы. С этими словами и больше ни с чем Кингсли разворачивается и уходит, не оглядываясь. Лили тут же бросается к Сибилле, видя, как ее плечи вздрагивают, обнимает ее и держит, пока та не срывается в душераздирающий, полный боли всхлип у нее на плече. — Прости, — хрипло говорит Лили. Она поднимает глаза и оглядывает всех, пока наконец ее взгляд не встречается с глазами Мэри. И, по сути, это все, что она может сказать. — Прости. ~•~ Юфимия спешит как может, тяжело дыша и расталкивая людей, Андромеда буквально следует по пятам. Нимфадора остается с Бингли и несколькими старшими детьми, которые успели выбраться из дистрикта. Все они жаждут увидеть тех, кто прибыл, но не двигаются с места, когда взрослые велят им оставаться там, где они есть. Флимонт крепко держит Юфимию за руку. Она знает, что он так же отчаянно, как и она сама, хочет добраться до места назначения. Кажется, что они бегут по коридорам уже целую вечность, с тех пор как им сообщили, что можно идти в лазарет, чтобы навестить родных. Пока вернулись только те, кто был на арене, а значит, Сириус и Регулус должны быть здесь. По всему комплексу царит хаос, люди бегают, кто-то кричит, кто-то что-то обсуждает. Возле лазарета еще хуже. Говорят, несколько трибутов в тяжелом состоянии и нуждаются в срочной помощи. Юфимия эгоистично надеется, что среди них нет Сириуса и Регулуса. Протиснуться сквозь толпу сложно, но они справляются. Разглядеть всех, кто сидит в ряд у лазарета, тоже нелегко. Очевидно, это трибуты. Вокруг них снуют люди, перевязывают руки, подают воду, еду, одеяла. Многие из ребят выглядят напряженными, растерянными, и Юфимии хочется прикрикнуть на всех, чтобы оставили их в покое. Да, эти люди хотят помочь, но не понимают, каково это — побывать на арене. Не понимают, что эти ребята все еще живут инстинктами выживания, что они, вероятно, до сих пор в шоке не только от того, что их спасли, но и от самого пережитого. И Юфимия думает, что это чудо, что никто еще не сорвался. Юфимия продвигается вперед, лихорадочно оглядывая сидящих, снова и снова повторяя про себя: Сириус и Регулус, Сириус и Регулус, Сириус и… Регулус. Только Регулус. Он сидит с краю рядом со своей старшей кузиной Нарциссой Малфой. Та отталкивает какого-то человека, который пытается всучить Регулусу воду. Сам Регулус не реагирует. Бедный мальчишка явно в шоке: руки безвольно лежат на коленях, взгляд пустой, устремлен куда-то вдаль. Сириуса нет. Юфимия ищет его глазами, но ведь Сириус никогда бы не бросил Регулуса, значит… может, он один из тех, кого привезли в критическом состоянии? Сердце Юфимии болезненно сжимается от этой мысли. Андромеда выходит вперед и замирает, едва дыша. Она смотрит на свою сестру. Юфимия знает — и от Сириуса, и просто по всем этим историям, — что отношения у Андромеды с сестрами давно испорчены. Но разве это имеет значение сейчас? Когда она потеряла мужа, когда старшая сестра погибла от руки младшего кузена прямо у нее на глазах, на экране, и когда, несмотря ни на что, она наверняка скучала по сестрам все эти годы? Разве это важно, когда мир рушится, а война рвет его на части? — Цисси, — хрипло произносит Андромеда. Нарцисса вскидывает голову, и Юфимия понимает, что нет, не важно. — Энди? Мгновение они обе словно застывают, а потом Нарцисса резко вскакивает, делает один порывистый шаг вперед, и так же резко останавливается. Юфимия знала Нарциссу как ее наставница — молодую женщину, которая никогда не говорила лишнего, наблюдала за всем с холодным расчетом и умела выставить дураками всех, кто ее недооценивал. Для Юфимии Нарцисса всегда была опаснее Беллатриссы. Беллатрисса не знала границ в жестокости, но Нарцисса… Нарцисса играла в игру. Играла блистательно. Так, что Юфимия никогда не сомневалась, что она победит. Теперь они стоят друг напротив друга — только Нарцисса и Андромеда. Нарцисса ушла из дома много лет назад, и теперь они будто разделены этими годами, словно сестринство между ними раскололось так, что его уже не вернуть. Юфимия в это не верит. Она видела, как Регулус и Сириус старались вернуть то, что потеряли, и у них получилось. Такое возможно. И все всегда начинается с того, что потребность перевешивает обиду и гордость. Иногда единственное, что тебе нужно, это родная кровь. Не всем везет иметь ее рядом, не всем достается семья, которая откликнется, когда ты к ней тянешься. Не всем достается семья, которой нужен ты. Но Андромеда — мать ребенка, который больше никогда не увидит отца. Андромеда — сестра женщины, которая пыталась убить ее кузена и сама погибла от руки другого кузена. Андромеда — сестра женщины, которая стоит перед ней сейчас, настороженная, ждущая, с годами семейной истории между ними. Андромеда — человек, среди людей, в мире, который горит. И Юфимию совсем не удивляет, что именно она первой раскрывает руки. Нарцисса буквально влетает в них. Она резко выдыхает и стремительно бросается вперед, крепко обнимая сестру, и та так же крепко отвечает на объятие. Простое, чистое сестринство. Потому что в конце концов иногда людям просто нужен кто-то рядом, и это главное. И как же им повезло, что у них есть родная кровь, к которой можно прижаться. — Белла, — хрипло выдыхает Нарцисса. — Энди, она… ее больше нет. Она… — Я знаю, — тяжело говорит Андромеда. — Я знаю. Я здесь, Цисси, я здесь. Юфимия тянет Флимонта за руку, проводя их мимо сестер, оставляя их наедине. Регулус все так же не двигается и даже не смотрит никуда. Просто сидит и смотрит в пустоту. — Регулус, — мягко говорит Юфимия, осторожно опускаясь перед ним на колени, пока Флимонт занимает освободившееся рядом место, где только что сидела Нарцисса. Регулус не реагирует ни на одного из них, будто даже не знает, что они здесь или где он сам. Его взгляд пустой. Юфимия медленно, очень осторожно накрывает его руки, лежащие на коленях. — Регулус, милый, это Эффи. Ты слышишь меня? От легкого прикосновения его руки дергаются, и тогда Регулус моргает и смотрит на нее. Взгляд его наконец фокусируется. — О, — хрипло произносит он. — Здравствуй, Эффи. — Привет, дорогой, — шепчет Юфимия, не в силах удержать дрожь в голосе и слезы в глазах. Ей хочется просто обнять его, спрятать от всего этого мира с его жестокими, острыми краями. — Вы здесь, — говорит Регулус с удивлением, потом моргает еще раз и выдыхает с облегчением. — Вы в безопасности. — Да. И ты тоже, — тихо отвечает Юфимия. Регулус сглатывает. — Монти? Где… — Я здесь, — мягко говорит Флимонт, и Регулус вздрагивает, поворачиваясь к нему. По всему видно, что он почти не осознает, что происходит вокруг, но, увидев Флимонта, снова облегченно выдыхает. — Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, вокруг творится столько всего, но… ты не знаешь, Сириус в лазарете? — спрашивает Юфимия, стараясь не перегружать его, но понимая, что ей нужно знать, чтобы как-то успокоить и его, и себя. — Нет, — отвечает Регулус. — Сириус… — его голос срывается, он снова моргает и вдруг с ужасом начинает метаться взглядом между Флимонтом и Юфимией. У Юфимии сердце уходит в пятки. — О, нет. Нет, я… я не… где Джеймс? Я хочу его видеть. Можно мне его увидеть? Скажите, он здесь? Скажите, что он… — Еще нет, — с трудом выдавливает Юфимия. — Еще нет, но он… он скоро приедет, Регулус. Скоро будет здесь. Ты сказал… Сириуса нет… Регулус, где… где он… Юфимия старается изо всех сил. Она правда старается. Потому что уже чувствует это каждой косточкой, дрожащей от усталости и страха. Это застряло в горле, острое, как нож: где мой сын? Где мои дети? Все те, кого я кормила, кого любила, за кем смотрела, как они растут? Регулус здесь, а где, где, где Сириус? Она видит это, по тому, как меняется выражение его лица, по дрожащим губам, по слезам, что подступают к глазам. Он вдруг хватается за ее руки, будто боится, что она отступит, но она не отступит. Никогда бы не отступила за все те годы, что знала его, но ведь он всегда был тем, кто не подпускал ее к себе. Ей хотелось обнять его так, как любая мать обнимает ребенка, которому это нужно, но он всегда хотел этого только от Сириуса. И когда он тянется к ней сейчас, Юфимия сразу понимает, что Сириуса нет. Его нет, потому что, если бы он был, Регулус держался бы за него. За того единственного, за кого он всегда держался. — Нет, — срывается у Юфимии, потому что нет. Нет, только не это, только не Сириус. Не этот мальчишка с улыбкой, способной осветить весь мир. Не ее любимый мальчик, который прижимался к ней, когда вернулся с арены шестнадцатилетним, таким юным, таким разбитым от того, что ему пришлось поднять руку на человека, и рыдал в ее объятиях и твердил без конца: «Прости, мама, прости». Тогда он впервые назвал ее так — мама. И в последний раз — тоже с извинением. Всегда с извинением, будто ему нужно просить прощения за то, что он ее сын. А ведь для нее это было одной из самых больших гордостей. — Прости, Эффи, — говорит Регулус, дрожа, и никогда не назовет ее иначе, уж точно не матерью. Он мог бы прожить с Джеймсом хоть пятьдесят лет и все равно не сказал бы, потому что единственные матери, которых он когда-либо знал и позволял себе принимать, это Вальбурга и Сириус, и Юфимия знала это столько же, сколько знала его самого. Она любит его, несмотря ни на что, и знает, что по-своему Регулус любит ее тоже. — Мне так жаль. Я… я пытался… я умолял их подождать, вернуться, но они не могли. Они… они не могли, потому что… — он судорожно сглатывает, — потому что Святыня забрала его. Святыня забрала Сириуса. Я… прости. Я не… Юфимия словно каменеет, тело немеет до последнего пальца. Она не может, не может даже отделить себя от шока, от того, как сильно он бьет по ней. Сириус. О, Сириус. Она делала все, абсолютно все, что могла, чтобы спасти его. Помочь ему. Любить его. Он ей не родной по крови, даже не похож на нее, такой бледный мальчик, но ей не нужно было рожать его, чтобы он занял место в ее сердце. Она не хочет отпускать Регулуса, ни на секунду, но ее пальцы слабеют от потрясения, она ничего не чувствует. Не может дышать. Не может… — Прости, — выдавливает Регулус, запинаясь, почти в отчаянии, вцепляясь пальцами в ее руки, сжимая их до боли, глядя на нее широко раскрытыми глазами, будто это его вина. Будто она винит его и он не хочет, чтобы она так думала. Но она не винит. Никогда бы не винила. — Если бы только мог я… если бы они… если бы они забрали меня первым, если бы Святыня забрала меня, а не его… — Нет, — резко перебивает Флимонт, так твердо, что и Регулус, и Юфимия вздрагивают. Юфимия благодарна ему за это — за то, что он подхватывает то, что она сама не может вынести, за то, что он может быть сильным, когда она уже не может. Это обмен, невысказанное партнерство, где все держится только на инстинкте. Она делала это для него, теперь он делает это для нее. Потому что ей это нужно. — Нет, Регулус, не смей так думать. Никто не хотел, чтобы на его месте был ты. — Я хотел, чтобы это был я, — признается Регулус, судорожно дыша. — Не он. Не мой… он же мой брат. Он… В тот момент, когда Регулус срывается в рыдания, Флимонт обнимает его за плечи, прижимает к себе — большой человек с большим сердцем и огромной потребностью защищать. Юфимия всегда была медведицей — с когтями, с зубами, готовая рвать за тех, кого любит, готовая драться до конца, даже десятилетия спустя, после арены. А Флимонт? Он всегда был мягче ее, почти никогда не позволял себе срываться. С годами Юфимия училась быть мягкой; с годами Флимонту пришлось научиться быть жестким — пульт, летящий в стену, сила человека, который достаточно крепок, чтобы быть ее опорой, но недостаточно, чтобы оставаться непоколебимым, когда на кону потеря того, кого любишь. Потеря, которую они оба чувствуют и сейчас. Потому что они ведь знали, не так ли? Они все знали, что выбраться сможет только один, и что Сириус не будет этим одним. Но выбрались больше, чем один. И только Сириус не выбрался. Как это принять? Как с этим жить? Как идти дальше после такого? И вот ответ — в лице Регулуса Блэка, который рыдает, уткнувшись во Флимонта, человека, которого он никогда не считал отцом и никогда не будет, потому что и этим для него был Сириус. Сириус и Орион. И теперь он потерял обоих. Глаза Юфимии горят, и она сжимает их, заставляя дрожащие пальцы снова обхватить руки Регулуса и держать его так же крепко, как он держит ее. Она склоняет голову, прижимая лицо к их переплетенным рукам, ее плечи сотрясаются. Теплая ладонь ложится ей на волосы — Флимонт, она узнала бы его прикосновение всегда и везде. Он гладит ее по волосам, и они плачут. Плачут все. ~•~ Римус молчит в поезде. Ну, если честно, молчат все. Каким-то образом он собрал вокруг себя целую стайку недавно освобожденных слуг, все они держатся рядом и смотрят на него, ожидая указаний. Наверное, это справедливо, ведь именно он уговаривал каждого из них бежать, и он чертовски благодарен Джеймсу за то, что тот подумал о обо всех них, а не только о Римусе. Дело в том, что Римус их знает. Краем глаза. Отчасти. Он знает их взгляды, помнит лица — те самые, что видел каждое утро и вечер, проходя в свою камеру и выходя из нее. Знает этот взгляд — настороженный, полный страха перед каждым движением. Он понимает, что они чувствуют сейчас — потерянность и растерянность от неожиданной свободы, к которой никто из них не был готов. У всех одинаковая рана на бедре, одна и та же боль ради свободы, которой они так боялись. Некоторые из них старше его, другие младше. Все держатся рядом, словно он единственное, за что можно ухватиться в этой новой реальности, единственный, кому можно доверять больше, чем кому бы то ни было. Пандора сидит рядом с Доркас и Хьюи, опустив взгляд на обувь и явно не присутствуя здесь целиком. На коленях у нее трость Джеймса — она обхватила ее дрожащими руками и отказалась оставлять ее в фургоне. Доркас сидит рядом с Минервой, челюсть сжата, нога нервно подпрыгивает. Минерва спокойна, наблюдательна, взглядом постоянно пересчитывает всех, будто проверяя, что никто не потерялся. Родольфус не может усидеть на месте, его руки кажутся пустыми после того, как он, по приказу Доркас, бросил оружие, прежде чем они покинули фургон и сели в поезд. А Римус может думать только о Джеймсе. Он жив? Он погиб в той аварии? Если нет, его захватили? Что с ним будет? Что Римус должен сказать Сириусу? Как объяснить, что он пытался, правда пытался, но Джеймса все равно оставили? А если… Поезд резко тормозит, скрипя, и все одновременно поднимают головы. Никто не двигается, пока Доркас не поднимается с места, глаза ее ярко сверкают. — Так, все слушаем, — говорит Доркас, ее голос звучит уверенно, привлекая всеобщее внимание. — Мы прибыли в Феникс, но мы не первые сегодня. Большая группа с арены уже здесь, и им всем наверняка требуется медицинская помощь, а еще их нужно будет срочно разместить. С вами то же самое. Она осматривает всех с извиняющейся гримасой, и Римус с трудом сдерживается, чтобы не скрипнуть зубами. Ему тяжело не злиться на нее или на Минерву за то, что они оставили Джеймса. Может, пусть она и отвечает на все вопросы Сириуса. Она же его подруга, верно? Пусть объясняет, потому что у Римуса до сих пор нет ответов. — Я знаю, что многие из вас сейчас напуганы и растеряны, — продолжает Доркас, ее голос становится мягче. — Я бы хотела сказать, что вас ждут комфортные условия и готовые комнаты, но это была бы ложь. Миссия не была запланирована, и Феникс не готов к вашему приезду. Придется подождать. Я не знаю, сколько именно, но помощь вам окажут, просто нужно немного терпения. Внутри будет очень шумно и суматошно. Мы все вместе направляемся в лазарет, так что держитесь рядом. Кто бы ни подошел, кто бы ни предложил помощь — вас никто не тронет. Обещаю, вы здесь в безопасности. Все вы теперь в безопасности. Доркас и Минерва ведут группу внутрь, и назвать это шумным это слабо сказано. Все пространство кипит, люди бегают, кричат приказы, снуют туда-сюда. Настоящий хаос. Феникс огромен. Они выходят в подземный поездной терминал, который ведет дальше в огромное крыло бункера, и Римуса сразу накрывает масштаб происходящего. Слишком много людей, уровней, коридоров. Слишком много движения, шума, пространства. Все давит. Воздух затхлый, и Римусу кажется, что кислорода тут меньше, чем должно быть, или он просто сходит с ума. Искусственный свет, фоновое гудение генераторов, и все, о чем он может думать, что это еще одна тюрьма. — Мидоус! — раздается громкий голос. — Не сейчас, Кингсли, — огрызается Доркас, не сбавляя шага, пока ведет колонну через переполненный коридор. Мужчина — Кингсли — выглядит по-настоящему разъяренным. Он догоняет Доркас, и они начинают что-то яростно шипеть друг другу вполголоса. Римус наблюдает, хмуря брови, но Доркас не останавливается. Их много, людей, что ковыляют рядом, поддерживая друг друга. Все идут за ней, за лидером, и любой другой, кто попытался бы взять командование на себя, не прошел бы и шагу. Как бы Римус ни злился из-за того, что Джеймса оставили, он вынужден признать, что испытывает к Доркас нечто вроде благодарности. Потому что теперь ему совершенно ясно, что эта миссия была ее собственной идеей, не одобренной никем свыше. Она… рисковала? Она поставила все на кон, чтобы это провернуть? Римус может хотя бы это уважать. — Мне плевать, Кинг! — взрывается Доркас, когда они сворачивают за угол, снова влетая в сплошной хаос. — Дамблдор может подождать, или пусть приходит ко мне сам! — Доркас, — осторожно говорит Минерва. — Нет, — выдавливает Доркас сквозь зубы. — Сначала Марлин. Все остальное к черту. Римус приподнимает брови. Похоже, Доркас настроена серьезно — это понимают и все остальные, потому что Кингсли перестает ее отчитывать, а Минерва тихо вздыхает и отводит взгляд. Римус тоже смотрит в сторону, позволяя себе отвлечься на то, что происходит вокруг. Некоторые люди таращатся на них с открытыми ртами, с широко раскрытыми глазами. Другие будто их не замечают, слишком занятые своими делами. Все сливается в поток лиц, на которые Римус даже не успевает толком взглянуть — слишком много всего сразу. Они сворачивают еще раз, и Римус сначала слышит ее. Сначала голос. Узнает его. Узнает сразу, даже после всех этих лет молчания. Лили. Римус резко замирает, сердце на миг останавливается, потому что он даже… даже не подумал подготовить себя к этому. Слышит ее где-то впереди, слова неразборчивы, но резки, и сердце у него бьется так, что в каждом ударе слышится: я знаю тебя, я знаю, что это ты, я знаю, знаю, знаю… Сбившее дыхание вырывается из него рывком, и Римус бросается вперед, не разбирая дороги, безжалостно расталкивая людей. Кто-то окликает его. Он не слышит. Ему все равно. Совершенно все равно на боль в бедре, на жжение в легких. Нет, нет, нет, ничего не важно, кроме того, чтобы увидеть ее. Сейчас. Немедленно. Это Лили. Это… — …мне плевать, чего он хочет! — говорит Лили, ее голос прорывается сквозь шум и бьет прямо в уши Римуса, полный ярости и все же самый сладкий звук на свете. Римус отчаянно пробивается вперед, захлебываясь воздухом, и вот она. Вот она. Это она. Она прямо там, с пылающими щеками, с этим взглядом, она выглядит… иначе, шесть лет прошло, но это она, это Лили. Его лучшая подруга. Так близко. — Я уже сказала… — Ты не можешь просто игнорировать это, Эванс, — говорит мужчина, на которого она сейчас кричит. — Ты не можешь сама решать, что важнее, после того как нарушила кучу правил… — Да пошел ты, Боунс, — рычит Лили, и Римус пытается выговорить ее имя, позвать ее, но не может вдохнуть, и вместо крика выходит какой-то хрип. — Я буду сотрудничать, когда поговорю с Поппи и проверю… — Ты будешь сотрудничать сейчас, — резко перебивают ее, и… да они ведь ее совсем не знают, правда? Римусу хочется рассмеяться. Может, он и смеется, а может, плачет, пока протискивается вперед, так близко к тому, чтобы вырваться и попасть в поле ее зрения. — Даже несанкционированная миссия требует отчета! — Хотите, чтоб я отчиталась? — Лили зло усмехается, и Римус вываливается из толпы как раз в тот момент, когда она резко бросает: — Я вошла и вывела всех трибутов, кого смогла. Единственный, кого я не вывела, это Сириус Блэк. Святыня забрала его, так что он, скорее всего, мертв. Римус останавливается как вкопанный, дыхание застревает в горле. Мир вокруг замирает. ~•~ Раздается звук — сдавленный, дикий, словно раненое животное, — сырой, надорванный. Лили машинально отрывает взгляд от Эдгара, чтобы найти источник, не узнавая его, и любопытство это в человеческой природе. Она оборачивается. Лили оборачивается, и тут же смотрит второй раз, резко, потому что видение ее давно погибшего лучшего друга настолько отчетливо, что весь остальной мир мгновенно исчезает. Сознание пустеет. Просто… пустеет, разом. Римус. Римус? Это… это Римус. Он стоит там, прямо у входа в коридор, ведущий к лазарету, коридор забит людьми, слишком любопытными на свой собственный страх, все хотят помочь, хотят узнать, что случилось. Здесь никогда ничего не происходит. Никогда так. Лили не понимает, что здесь происходит. Больше не понимает. Все перестает иметь смысл, потому что это Римус. Это ее лучший друг, живой и дышащий. Это он, в выцветшем сером костюме, со шрамом на лице, которого она раньше никогда не видела, высокий, но чуть согнувшийся, будто получает прямой удар в грудь. Он живой, но выражение лица говорит, что он, непостижимо, не хочет жить. Он явно в отчаянии. Это видно сразу. Последний раз Лили видела Римуса, когда он всунул ей в руки пистолет и велел бежать, а вокруг все рушилось. И сейчас он выглядит так, будто все повторяется, будто их мир снова разваливается прямо на глазах. Но он живой. Должен быть жив, потому что другие тоже на него смотрят. Другие тоже его видят, значит, это не иллюзия. Это Римус. Римус, прямо тут, и Лили не знает, что случилось, но ей и не нужно знать. — Римус? — выдыхает Лили, и больше ничего не имеет значения, кроме того, что он двигается. Он поднимает руку к лицу, глушит ею ужасный звук, и все. Этого достаточно. Ничего не имеет смысла, и ничего не важно, и Лили бежит. Вырывается из круга остальных, ей плевать, она летит через открытое пространство, чтобы преодолеть его, сократить до нуля и больше никогда не позволять ему возникнуть. Кажется, проходят годы и всего лишь секунды, пока она не врезается в него с хриплым звуком, теряя дыхание от столкновения. Шесть лет прошло с тех пор, как она обнимала своего лучшего друга, и все же они по-прежнему подходят друг другу. Лили не может даже описать то, что пронизывает ее тело. Это чувство. Шок, страх и облегчение. Радость. Так много радости в этом мгновении. Она плачет, одной рукой обхватывает его затылок, сжимает его в объятиях, а он не обнимает ее в ответ. Он обмякает, тяжело дышит, а Лили, задыхаясь сквозь рыдания, только сильнее его прижимает. Ей хочется встряхнуть его, заставить держаться за нее, никогда больше не отпускать, заставить понять, какое чудо — этот миг. Он должен понять. Как он может не понять? — Нет, — хрипит Римус, и его руки упираются в ее плечи, отталкивая. Пальцы дрожат, он в отчаянии ищет ее взгляд, и в выражении лица есть что-то умоляющее, но Лили не понимает, что именно. Она никогда не читала его взгляды так плохо, как сейчас. Когда-то они могли целые разговоры вести глазами, а теперь она не понимает ни слова. — Нет, это не… не может быть. Сириус? Он… ты сказала, ты не вытащила его. Скажи… Лили, прошу… Лили смотрит на него, оглушенная, растерянная. Она не понимает. — Сириус Блэк? Нет, мы… мы не успели до того, как пришли Святые. А что? Ты его знал? Чего угодно Лили ждала, но не того, что у Римуса подкосятся ноги, что он издаст низкий, полный боли стон. Он падает на колени, прямо перед всеми, прямо перед ней, и его руки хватают ее за рубашку, сжимаются в кулаки, дергают ее к себе, а он утыкается лбом ей в живот и начинает рыдать. Тревога пронзает Лили, кровь в жилах стынет, сердце колотится так, что больно, а она, с широко раскрытыми глазами, смотрит на Римуса. Ответов у нее нет, но они ей и не нужны. Она делает то, что велит любовь к нему: падает рядом, прижимает его к себе, пытается дышать, когда грудь сводит от боли. Он рыдает так, как она никогда не слышала, громче и мучительнее, чем тогда, когда его хлестали кнутом и избивали снова и снова. Ничто никогда не ломало его, но это — сломало. Римус сжимается у нее на руках, держится и плачет, воскресший через шесть лет только для того, чтобы рассыпаться прямо у нее на глазах. Лили многого не знает, она не знает, кем был Сириус для Римуса, но теперь точно знает, что кем-то точно был. Возможно, как бы страшно это не звучало, он был всем. ~•~ Доркас пробивается сквозь толпу, ошеломленная странной тишиной и неподвижностью, а потом и сама застывает, увидев то, чего меньше всего ожидала. Лили сидит на полу, прижимая Римуса к себе, словно пытаясь укрыть его от всего мира, пока он рыдает, уткнувшись ей в плечо. — Ого, — выдыхает Кингсли, и Доркас его понимает. Она никогда не видела Лили такой. Никогда вообще не видела ее, оказывается, потому что сейчас она до предела настоящая, словно оголена до крови и костей, выставлена напоказ всему миру, и ей плевать, кто посмеет смотреть. Все ее стены разрушены, и Доркас не понимает, почему, как, и какое к этому отношение имеет луна Сириуса. — Что происходит? — спрашивает Доркас. — Какой-то парень только что появился, — бормочет Эдгар, подходя ближе, нахмурившись. Он кивает на Римуса: — Он просто… сломался, когда узнал, что Сириуса Блэка не успели спасти с арены. А потом — вот. — А, — только и говорит Доркас. — Ну да, это… это любовник Сириуса. — Кто он такой? — глухо спрашивает Кингсли. — Его зовут Римус, — признается Доркас. Кингсли резко втягивает воздух и шепчет: — О, черт. — Что? — выпаливает Доркас. — В чем дело? — Это… черт, — бормочет Кингсли, и лицо у него смягчается так, как Доркас еще не видела с момента своего прибытия. — Они ведь знакомы. Это лучший друг Лили… из прошлого. Она думала, что он… мы все думали… нам всем сказали, что он мертв. Голова Доркас резко поворачивается к нему, их взгляды встречаются. Она видит, как его глаза холодеют, челюсть сжимается, и чувствует, как у нее самой ноздри раздуваются, когда злость поднимается внутри. — Дамблдор? — Да, — отрывисто отвечает Кингсли. О, этот человек. Доркас бы… она бы с радостью… — Бас? — Родольфус проталкивается вперед, голос напряженный, он идет, спотыкаясь, и будто не замечает ни тех двоих на полу, ни толпу вокруг. — Бас! Рабастан! Доркас замечает группу впереди — Рабастан Лестрейндж тоже расталкивает людей, торопясь к нему навстречу. Доркас видит Сибиллу и Амоса, а еще двоих незнакомцев, все они держатся вместе. Они единственные, кто стоит между остальными и трибутами, ожидающими возле лазарета. Родольфус и Рабастан встречаются посреди зала, сталкиваются, обнимаются и смеются, опьяненные от облегчения. Трогательно, конечно, но Доркас сейчас все равно. Она уже идет дальше. Марлин. Ей нужно найти Марлин. Когда она спешит вперед, Пандора первой подходит к Лили и Римусу, осторожно поднимает их на ноги, усаживает в пустые стулья в стороне и резко велит всем вокруг разойтись и заняться своими делами. Остальные, кого привела Доркас, идут следом, вместе с Минервой, и это правильно. Этим людям все равно нужно ждать помощи. Это как раз то место, куда они шли. И одновременно — туда, куда нужно Доркас. Чем ближе она подходит, отчаянно осматривая всех, тем больше лиц успевает различить. Эммелина рядом с Алисой, Алекто сидела с Рабастаном, но теперь осталась одна, Маджести отстраняется от людей, которые пытаются дать ему воду, Нарцисса разговаривает с женщиной, удивительно похожей на Беллатриссу, а Регулус… о, он между Эффи и Монти. Ашер нигде не видно. Марлин тоже. Вокруг столько всего происходит, что те, кто стоят в конце коридора — Регулус, Нарцисса, Поттеры — даже не обращают внимания на происходящее. Доркас подумывает подойти к ним за ответами, но ближе всех к ней Амос и Сибилла. Она бы спросила Лили, но та сейчас явно занята. — Доркас! — восклицает Сибилла с радостью, подходя ближе. — Привет, Сибилла, Амос, — выдыхает Доркас. — Барти, Мэри, это Доркас, — говорит Сибилла с влажной улыбкой. — Это она придумала план. Доркас, это Барти и Мэри. Они из Шестого дистрикта, друзья Сириуса и Регулуса. Они пришли с нами помочь спасти… — Прекрасно, спасибо, очень приятно, — торопливо перебивает Доркас, понимая, что это грубо, но не в силах заботиться об этом сейчас. — Простите, просто… где Марлин? Все мгновенно умолкают. Они переглядываются. Доркас останавливается, переводит взгляд с одного лица на другое, игнорируя странный холодок, разливающийся в груди. Она ждет. Молчание. Твердо повторяет: — Где Марлин? — Черт, — бормочет Амос, кривясь, потом прочищает горло. От этого у нее начинает закипать злость. Злость на то, как они смотрят на нее, или не смотрят. На то, что намекают на то, что… — Ладно. Слушай, Доркас. Я хочу сказать, что с ней все хорошо, но… — Амос, — холодно произносит Доркас, — где Марлин? Амос сглатывает. — Она… в нее стреляли… Что-то меняется в самой химии ее тела. Внутри что-то просто сдвигается, и теперь в ней больше ярости, чем человека, больше мести, чем плоти и крови. Прямо здесь, прямо сейчас она понимает, что значит возложить весь смысл, всю цель своей жизни на одного человека. Цель, удерживающаяся на биении сердца Марлин МакКиннон — такого хрупкого органа; оно может остановиться в любой момент, и тогда рухнет все остальное. Доркас вдруг понимает, как из потери рождается месть, а из мести — война. Как любовь к кому-то может быть настолько безумной, что ты готов сжечь ради этого весь мир и танцевать на его пепле. До этого момента ее гнев был направлен на конкретных людей, на тех, кто изначально виноват в том, что Марлин не была в безопасности. Но слова «в нее стреляли» прорываются сквозь губы Амоса, и эта ярость уже не имеет направления. Теперь она обрушивается на всех и на все, что встанет на пути. В одно мгновение Доркас хватает Амоса за горло, прижимает к стене и держит там. Амос сипло дышит, очки криво сидят на лице, но он все равно поднимает руки, останавливая тех, кто пытается кинуться и оттащить ее. — Не говори мне это, — говорит Доркас, и голос совсем не соответствует тому, что она чувствует. Внутри она — огонь, белый каленый клинок, который прорежет все, что встанет на пути. Но голос… голос дрожит, срывается, ломается. — Скажи что-нибудь другое. Ради самого себя — скажи что угодно другое. — В нее стреляли, — хрипло повторяет Амос, — и мы потеряли ее в планолете… — Доркас готова убить его, — но потом мы ее вернули… — возможно, она все же не убьет его, — так что сейчас она на операции… — и Доркас уже не знает, что сделает, ему, кому угодно, хоть чему угодно, — но мы не знаем, в каком она состоянии, ладно? Мы все ждем новостей. Доркас, когда мы добрались сюда, она была жива, и ты же знаешь, Поппи сделает все возможное. Ты знаешь, какая Поппи. — Доркас, — шепчет Сибилла мягко и осторожно, берет Доркас за руку, сжимающую Амоса, слегка тянет. — Ну же. Отпусти его. Вот так. Доркас судорожно выдыхает, резко моргает, делает жесткий шаг назад, руки дрожат. Амос не двигается. Слишком много глаз устремлены на нее, словно на бомбу с тикающим таймером, и именно так она себя чувствует. Время идет, и только Марлин может его остановить. Все эти люди — ее друзья. Те, кого она знает много лет. Те, кто знает ее, или часть ее, этот кусок, который она делила с ними. Кингсли, Лили, Сибилла, Амос и многие другие — все они знают ее… но не всю. Не ту, кем она была как стилист. Не ту, кем она была как Святая. У нее так много лиц, что неудивительно, что иногда ее не могут узнать. Иногда она и сама себя не узнает. ~•~ Аберфорт, наверное, не должен находить все это смешным, но ему приходится прилагать немалые усилия, чтобы не рассмеяться прямо сейчас. Альбус выглядит таким напряженным. Хотя, с ним это не так-то легко заметить, особенно в последнее время, но Аберфорт знает. Все дело в том, как он расхаживает. Он всегда так делал, еще когда они были детьми. Ходил взад и вперед, когда Ариана болела; ходил взад и вперед после того, как Аберфорт подрался с Чарльзом Леммингсом за то, что тот пытался украсть его козу; ходил взад и вперед перед каждой жеребьевкой, до той самой последней, когда все его страхи сбылись. Теперь он ходит медленнее, но привычка никуда не делась. Да, Аберфорту, наверное, не стоит получать удовольствие от страданий брата, но… карма куда приятнее, когда касается не тебя. Особенно когда достается тому, кто ее действительно заслужил. — Не слишком-то приятно, да? — не удерживается Аберфорт, наблюдая, как Альбус мерит шагами кабинет от стены до стены. У него длинная борода. Смотрится нелепо, и это детская мысль, но Аберфорт и не претендует на зрелость, потому что Альбус всегда вытаскивает из него худшее. Так бывает с братьями, и Аберфорт ничем не лучше. Альбусу семьдесят пять, но он все равно останавливается, чтобы скривиться в его сторону, со всеми своими морщинами. — Ну что? Это правда. Признай, иронии здесь хватает, не так ли? Альбус устало вздыхает и поднимает сухую руку, сжимая переносицу своего кривого носа — того самого, который сломал Аберфорт, и который так и не сросся ровно. Альбус потом шутил: «Даже мой нос теперь не прямой», — улыбался, а Ариана хихикала, пока Аберфорт закатывал глаза. Воспоминание теперь кажется таким далеким, блеклым. В последнее время Альбус выглядит слишком довольным собой, если спросить Аберфорта. Расхаживает по своему далеко не скромному дому с вечным блеском в глазах. Сияет, потому что Аберфорт явился с последними выжившими из своего дистрикта. Его не задевают ни грубые слова, ни обвинения, которые Аберфорт швыряет в него. Он рассказывает ему все — каждое решение, каждую деталь надвигающейся войны — лишь бы был повод проводить с ним время, говорить с ним. Да, он постарел, но глаза у него те же, и в них все та же радость, любовь, облегчение, когда он смотрит на Аберфорта. Почти всегда. Аберфорту это, разумеется, не нравится. У них за плечами больше пятидесяти лет конфликтов, ничего не забыто и не прощено. Аберфорт уже не тот мальчишка, что был раньше; он теперь мужчина, который выжил без брата и не нуждается в нем. Быть рядом с ним… да, это царапает душу. Поэтому видеть Альбуса вот так — человека, у которого на глазах рушатся все его планы… Да, это приятно. — Ты… раздражаешь, — наконец произносит Альбус, снова тяжело вздыхает, разворачивается, упирается руками в стол и смотрит поверх очков на Аберфорта. — Объясни мне, как все это может быть ироничным? — Ну, это та же история, — с усмешкой отвечает Аберфорт. — Просто теперь она повторяется с тобой. Разве ты сам не нарушал правила, не шел против всех порядков, делая то, что считал нужным, в своем бунте? Разве не ты первым призвал к войне? Альбус уже не выглядит довольным. — То, что сделала мисс Мидоус, даже отдаленно не похоже на то, что делал я. Я создал это сопротивление с нуля, Аберфорт. Я вел нас к победе. А она только что все разрушила. — Возможно, если бы ты не принес войну всем нам, этого бы не случилось, — легко, насмешливо предполагает Аберфорт. — Возможно, если бы ты думал о жизнях людей, которых собирался сделать мучениками, ты бы понял, что такое может произойти, и вина будет только на тебе. Ты сам отправил этих людей на арену в этом году, разве ты не говорил мне? Все те, кто готов был выступить против Риддла, и ты не предвидел, что они могут выступить против тебя? — Что ты пытаешься сказать? — мягко спрашивает Альбус. Аберфорт встречает его взгляд. — Я не намекаю. Я готов сказать прямо. Учитывая твои последние решения… все меньше разницы между тобой и Риддлом. — Ты говоришь глупости, ведомый личной обидой… — Не знаю. Спроси себя, Альбус. Спроси и честно ответь, что бы сделал Гриндевальд… — Не смей, — резко прерывает Альбус, выпрямляясь во весь рост, все в нем напрягается. Аберфорт не отступает. Он не отступит. Альбус качает головой. — Не говори о Геллерте. — Он бы гордился тобой, — холодно говорит Аберфорт. Борода Альбуса дергается, Аберфорт слышит, как тот хрипло сглатывает. Проходит секунда, еще одна, затем лицо Альбуса как будто очищается, становится мягким, непроницаемым. — В этом, боюсь, нельзя найти доказательств. Потому что он мертв. Потому что я его убил. Ты так легко забыл об этом? — Нет, — признается Аберфорт, — но я не так легко забуду и то, что когда-то ты его любил. — Это… — Альбус открывает рот, закрывает, затем зажмуривается и с выдохом отпускает еще один усталый вздох. Аберфорт застывает, смотрит на него в недоумении. — Все еще, Альбус? Даже после… даже спустя столько лет ты все еще… — Это, — восклицает Альбус, открыв глаза, — ни в коей мере не имеет к этому никакого отношения. — О, это все объясняет, — усмехается Аберфорт в ответ. — Твоя любовь к мертвому мужчине… — К нашей сестре, если забываешь, — поправляет Альбус. — Это ради… — Не сваливай это на нее! — рявкает Аберфорт, ударяя рукой по столу и вскидываясь, показывает пальцем в лицо Альбусу. — Ты не имеешь права так делать, не имеешь права оправдывать свои ошибки именем Арианы, ты не имеешь права просить прощения через месть. Она бы не хотела этого. Она бы разочаровалась в тебе за то, что ты сделал. Альбус откидывается назад, молча смотрит на него. Долгое молчание, затем Альбус отстраняется и качает головой. — Это бессмысленная дискуссия. Ты даже не в состоянии постичь масштаб перемен в мире, который произошел сегодня вечером. Ты цепляешься за прошлое, Аберфорт, а у меня нет такой роскоши, когда настоящее влияет на будущее всего мира. — Думал, ты обрадуешься, — язвит Аберфорт. — Теперь война, да? Ведь именно этого ты хотел, Альбус. Не говори, что не готов. — Все преимущества, которые я так тщательно выстраивал, потеряны. — В каком смысле? Игры отменили, и это, по крайней мере, принесет положительные перемены. — Возможно, — уступает Альбус, — но какой ценой? Мало кто задумывается о цене. Это мое бремя — взвешивать цену и нести ее. — Какая цена? — шипит Аберфорт. — Как спасение жизней может быть ценой? — Если ты думаешь, что я так лишен сострадания, что мне не радостно, что жизни спасены, — говорит Альбус, хмуря брови, — то ты так же глуп сейчас, как и в юности. Ты правда так обо мне думаешь? Аберфорт сжимает челюсть. — Я ни о чем не думаю, Альбус. Давно не думаю о тебе, и не начну сейчас. — Ах, конечно, — Альбус тихо улыбается, взгляд его скользит в сторону, выражение смягчается. Несколько секунд он молчит, затем снова медленно начинает ходить. — Я вышел на секретного информатора внутри Святыни, — продолжает он, — и он сообщил, что Риддл захватил Сириуса Блэка и Джеймса Поттера. — Захватил… — вопреки себе, Аберфорт чувствует едва заметную боль, думая о Юфимии и Флимонте. И о том мальчике, Регулусе Блэке. На всех них это известие плохо скажется. — Их хотят убить, значит? — Нет, — говорит Альбус, глядя на портрет их сестры, висящий на стене: Ариана в голубом платье цвета птичьего крыла, чтобы сочеталось с глазами, с тонкой белой лентой в волосах. Образ невинности. — Живыми они куда полезнее, чем мертвыми, если не для получения информации, то для того, чтобы их можно было использовать как оружие. — Как оружие? Они будут изменены? — Поясни. Аберфорт поднимает бровь. — Ты снова забываешь о природе людей, Альбус. Ты знаешь, откуда они родом, в какой семье родились, кто их воспитывал и кем они стали? Ты не знаешь. И больше не задумываешься об этом. Люди для тебя теперь просто тела, которые можно легко пустить в расход. А я знаю. Сириус — Блэк, и не просто Блэк, а тот, кого воспитывали Поттеры. В его крови, в самой натуре — непокорность, унаследованная и врожденная. А Джеймс? Он хороший мальчишка до самой сути. Верный, с сильнейшим моральным стержнем. Не просто оптимист, а человек искренний и готовый бороться за то, что важно. Альбус смотрит на него задумчиво, слегка кивает, показывая, что слушает, что хочет услышать продолжение. Что ж, все бывает первый раз. — Чтобы использовать их как оружие, придется изменить их саму сущность, — поясняет Аберфорт. — Как бы ты ни думал, они не станут просто пешками в руках Риддла. Это не в их природе. Так что я спрашиваю: их можно изменить? Альбус на мгновение задумывается, потом тихо хмыкает: — У Риддла нет таких технологий или оружия. Насколько мне известно, у него нет ничего, что могло бы стереть то, кто они есть. — Он не может изменить их мысли? — Нет. — Он не может изменить их память? — Нет. — Он не может изменить их чувства? — Нет. Аберфорт разводит руками. — Итак, он не может их изменить. А значит, он не может их контролировать. — Есть одна вещь, о которой ты не думаешь, Аберфорт, — тихо говорит Альбус. — И я не виню тебя. Ты никогда не видел, как сила любви и преданности оборачивается против тебя. Никогда не владел ею сам. Ты не знаешь ее с обеих сторон, как знаю ее я. Контроль — это… хм. — Он делает паузу, разворачивается и начинает идти в другую сторону. — Чтобы контролировать человека, вовсе не обязательно менять его сущность. Нужно лишь найти источник того, что важно в его мыслях, памяти и чувствах, а затем получить над этим власть. Ты ведь знаешь, или должен знать, как далеко готовы зайти люди ради тех, кому они преданы, ради тех, кого они любят. Да, Аберфорт это знает. Знает лучше многих, по чужому примеру, а не по собственному опыту. Он смотрит на искаженный результат этого прямо перед собой — на своего старшего брата, на чужого человека. — Сущность этих мальчишек нельзя изменить, — продолжает Альбус, — но ею можно манипулировать. — Боль манипулирует нами всеми, но мы находим способы справляться с ней, — возражает Аберфорт. Он сам не слишком оптимистичен, каким когда-то был Альбус, и потому странно оказаться на стороне надежды теперь. — Манипулировать будут не их собственной болью, Аберфорт, — тихо говорит Альбус, — а болью друг друга. На это Аберфорту нечего ответить, потому что он знает, какова сила преданности и любви. За все свои годы он никогда не видел такой преданности и любви, как между этими двумя мальчишками. В Сириусе он видел слишком много Альбуса, а в Регулусе — себя и Ариану, но связь между Сириусом и Джеймсом — это нечто иное. Он никогда прежде не видел ничего подобного. То, что есть у Джеймса и Сириуса, не встречается в истории и, возможно, никогда больше не повторится ни на их веку, ни на чьем-либо другом. Это не повторение истории, и потому беспрецедентно. Они не смогут избежать ошибок и не подготовиться к тому, что придет, опираясь на призму прошлого. Преданность и любовь опасны не только потому, что их можно извращать и они могут обратиться в насилие, но и потому, что ими можно манипулировать. У Аберфорта нет сомнений, что Джеймс и Сириус могли бы перенести любые пытки и остаться самими собой, но он сомневается, что они не отбросят все, чем являются, и все, за что стоят, если это сможет избавить друг друга от хоть малой доли боли. Вдруг все это Аберфорту перестает быть смешным. — Джеймс и Сириус — не конец проблем, — информирует его Альбус. — Сегодня ночью анонимность Ордена была разрушена. Две группы — одна с достаточной силой и артиллерией, чтобы ворваться на арену и уйти, и другая, которая сбежала прямо из Святыни. Риддл теперь знает, что против него действует организация с оружием и как минимум с одним планолетом, а также то, что в Святыне есть брешь, которой организация пользуется. Это лишь самое малое из того, что он узнал без дополнительной проверки. — А при дальнейшем расследовании?... — Он узнает личности всех причастных, потому что наверняка соберет материалы с арены и будет изучать их в поисках любых зацепок. В зависимости от того, как прошла миссия, некоторые из тех, кто вломился на арену, сейчас будут у него в поле зрения, если не все. Я пока не знаю, что именно было раскрыто. — Ты выяснишь? Риддл явно не станет публиковать запись произошедшего, — тихо произносит Аберфорт. — Не станет, — спокойно отвечает Альбус. — Но у меня здесь есть очень способный технолог по имени Филиус, он как раз пытается получить доступ к записям. Аберфорт смотрит на него. — Альбус, скажи, что ты не собираешься публиковать эти кадры и подвергать опасности детей? — Они не дети, — говорит Альбус. — Не более, чем мы были. Не более, чем нам когда-либо довелось быть. Ни они, ни кто-либо из нас. Они взрослые, и они сделали свой выбор. У меня мало вариантов, потому что это все, что у меня осталось. — Нет, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться… — Да, я мог бы поставить нескольких выше общего блага и наблюдать, как мир еще глубже уйдет в развал из-за этого выбора. Или я могу выпустить эти кадры и принять войну, которую они решили начать преждевременно. У всех есть выбор, и они сделали свой. За каждым выбором следуют последствия. — Ты хочешь их наказать? — прошипел Аберфорт. Альбус выглядит уставшим. — Ты правда так обо мне думаешь. Нет, я не жажду их наказывать. Публикация кадров не ради урока им. Состояние самой Святыни и так в руинах, а это то, что нужно этой войне. Позволить Риддлу наложить заплатку и скрыть произошедшее — значит отдалить нас от растущего восстания по всему миру. — Ты всегда находишь оправдание своим худшим поступкам. Что за «высшее благо», о котором ты говоришь? Чье это благо, Альбус? Твое? — Это не обсуждение. Я просмотрю материалы и попрошу Филиуса их выпустить, потому что у нас отняли секретность. Война здесь, прятаться больше нельзя. Люди должны знать о нашем присутствии. Люди должны знать, что мы здесь. — Открытый набор, да? — усмехается Аберфорт. — Для тех, кто готов выступить, да, и убежище для тех, кому оно нужно. Ты выставляешь меня как человека неразумного, но я таковым не являюсь. — Что ж, ты так говоришь. — Так и есть, — соглашается Альбус, губы его чуть дергаются. Радость в его глазах быстро гаснет. — Отсутствие секретности приносит неудобства во многих измерениях. Риддл скоро выяснит, как мы входили и выходили из Святыни, и либо будет это контролировать, либо уничтожит. Этот путь утерян для нас теперь. — Узнает ли он о станциях? — Нет. Он не сумеет обнаружить станцию внизу. — Ладно, тогда берем дистрикты, — твердо говорит Аберфорт. — Берем дистрикты, — повторяет Альбус. Аберфорт ворчит. — Я только что это сказал. Секретности больше нет, как я понимаю, так что поднимайтесь из-под земли и расползайтесь. Берите каждый дистрикт, вычищайте всех авроров и отрезайте Святыню. Ты хоть понимаешь, насколько Святыня зависит от дистриктов, Альбус? Я как мэр знаю. Мы строим для них. Мы управляем транспортом. Мы поставляем продовольствие и материалы. Даже рядом с Святыней дистрикты заставляют ее процветать. Второй дистрикт — источник рабочей силы Святыни, авроров и всего оружия. Первый дистрикт — источник всей медицинской и… — Технологической разработки, — дополняет Альбус, и в его глазах мелькает живой интерес. — Да, это я знаю. Филиус из первого. — Значит, — повторяет Аберфорт, — берите дистрикты. Альбус смеется. Тихо, немного хрипло от возраста, но тепло, как раньше, когда они были детьми. Альбус всегда смеялся, когда смеялись Аберфорт или Ариана, даже когда пытался выглядеть суровым он не мог удержаться, чтобы не присоединиться. Тогда он любил смеяться, а теперь кажется, едва помнит, как это делается. — Возможно, ты слишком высокого обо мне мнения, — наконец произносит Альбус, и губы у него чуть подергиваются, но на этот раз с нежностью, словно сама мысль греет его. — Я всего лишь человек, Аберфорт. — У тебя есть власть, — настаивает Аберфорт. — Я видел это место. Я смотрел. Ты можешь взять дистрикты. Альбус вздыхает и качает головой. — Я не могу. Ты не понимаешь, что у Риддла есть сила, которую, по крайней мере пока, я не знаю, как побороть. Сила, которую, насколько я знаю, я победить не в состоянии. У меня нет того, что в книгах называют deus ex machina. — Чего-то, что решит неразрешимую проблему. — Ах, не знал, что ты стал начитанным человеком. Абби, ты что, за эти годы книги читать начал? — Во-первых, не называй меня так, — грубо отвечает Аберфорт. — Во-вторых, отстань. В-третьих, мне книги нравились еще тогда, когда тебя рядом не было, чтобы смотреть на них с таким благоговением, будто ты хочешь засовывать свой хрен между страниц и… — Не нужно такой мерзости, — перебивает Альбус, почти упрекая, хотя Аберфорт нисколько не преувеличивает. Ничто Альбуса не манило так жадно и томно, как книга. Знание… у него всегда был к нему вкус. Ничего удивительного, ведь знание — это сила. Аберфорту всегда нравилось выводить брата из себя, но возвращаться к старым привычкам теперь, это слишком уж похоже на родство. Тоску. Ностальгию. Он отворачивается с недовольной миной. — В чем неразрешимая проблема, Альбус? — Ты уже знаешь, — тихо произносит Альбус. — Ты раньше с этим сталкивался, если помнишь. — Я… — Аберфорт замолкает. Кожа у него покрывается мурашками, и он вновь смотрит на Альбуса, напряженно сидя в кресле. — Тот туман. Биологическое оружие, ты говорил. Оно… — Непобедимо, — подтверждает Альбус. — Я не могу взять дистрикты. Даже пытаться было бы… Риддл выпустил бы это во имя войны, и будь ты так уверен во мне или так недооценил меня, но я не пошлю столько людей, моих людей, жителей дистриктов или кого бы то ни было, на убой. — Итак, какие у тебя варианты? — хрипло спрашивает Аберфорт. Альбус тихо бормочет и снова начинает расхаживать, глядя на портрет Арианы: — Да, вот в чем вопрос, не так ли? ~•~ Регулус никогда всерьез не задумывался о шоке. О настоящем, медицинском шоке, или о чем-то схожем с ним. О полном отключении нервной системы. О спутанном, словно сбитом с толку, сознании. О странном ощущении, когда тело будто перестает принадлежать тебе, а ты сам паришь в стороне, бесплотный, как призрак. В шоке, думает он, время течет странно. Все происходит как бы издалека. Все звучит глухо, будто доносится сквозь толщу воды. Естественно, он ненавидит это чувство. С этим ничего нельзя поделать. Он то уходит в себя, то возвращается обратно. То плачет, то снова опустошается и цепенеет, пока мир вокруг движется, расплывчато и неясно. Кто-то делает что-то с его рукой. Ему дают воды и кекс — должно быть, чтобы привести в чувство. Но это не помогает. Люди приходят и уходят. В конце коридора — хаос, но отсюда его не видно, он недостижим для него, запертого в своем маленьком пузыре небытия. С ним остаются Эффи и Монти. А потом — Цисси. Ее голос, острый, как лезвие ножа, звучит откуда-то издалека: — Он что сделал?! — Цисси… — возражает Андромеда. Регулус поднимает глаза, и видит Нарциссу, идущую прямо к нему, как ангела смерти, готового нанести последний удар, чтобы известить его, что время его пришло. Он не двигается. Должен бы, наверное; мозг кричит: вспомни, прошу, вспомни, ты тоже заслуживаешь жить. Сейчас время бороться. Вставай. Вставай! Регулус не встает. Зато Эффи встает. Она вылетает из кресла так резко, что кажется, будто движение меняет сам воздух, делает его ледяным. Напряжение режет, как морозный ветер. Эффи рывком встает между Нарциссой и Регулусом. — Не смей, — голос Эффи резок и холоден. — Отойди, — шипит Нарцисса. — Нарцисса, если ты тронешь этого мальчишку, я тебя остановлю. Ты знаешь, что могу. Не вынуждай меня. — Голос Эффи не дрожит. Молчание тянется, тяжелое и вязкое. Регулус сглатывает, опускает взгляд на собственные пальцы. Они дрожат. Монти тихо гладит его по спине, но и сам напряжен, словно струна. Наконец Нарцисса резко выдыхает — глухо, с оттенком смирения. Она ведь помнит, что Эффи была ее наставницей. Знает, как сильна Эффи, и обязана ей жизнью. — Регулус, — произносит Нарцисса сухо. Регулус поднимает голову и через плечо Эффи встречает ее взгляд — холодный, тяжелый, пронзающий. — Ты убил ее. Ты убил мою сестру. — Да, — тихо отвечает Регулус, не отводя глаз. — Она пыталась первой убить моего брата. Я говорил ей, чтобы… — Мне плевать, — перебивает Нарцисса, и он замолкает. — Мне все равно, что она пыталась сделать, и что ты говорил. Для меня ты мертв, понял? — Понял, — шепчет Регулус, отворачиваясь и глядя в коридор, ничего не видя. — Понял. Он действительно понял. Все понимает, и не винит ее. И, может быть, это хорошо. Даже приносит странное облегчение. Это единственное, что он способен сейчас чувствовать: освобождение от вины. Он думает снова и снова: не дайте мне уйти от этого, не дайте забыть, что это значит, не дайте мне жить легко. Я заслуживаю жить, но не легкой жизни. — Да ладно, Цисси, — тихо говорит Андромеда, бережно увлекая ее прочь. — Я знаю, слышишь? Я знаю, но он… — Он убил ее… — Он не хотел… — Нашу сестру… По мере того, как они удаляются, их разгорающийся спор становится все более расплывчатым, превращается в далекое шипение, от которого Регулус зажмуривается, отгораживаясь. Ему тоже все равно. Он надеется, что Андромеда не сумеет успокоить Нарициссу. Надеется, что Нарицисса будет презирать его, как и положено. Надеется, что Нарицисса будет его ненавидеть за то, что он сделал, потому что он не хочет нести это в одиночку. Эффи подходит ближе, кладет ладонь ему на плечо. Монти все так же гладит его по спине. Это самое близкое к Джеймсу, что у него есть до тех пор, пока Джеймс не появится сам, и, может быть, это больше, чем Регулус заслуживает. Успел ли он среагировать, когда Мэри бросилась вниз, чтобы достать его? Если бы он не замешкался, успели бы они к Сириусу раньше? Он ведь не был достаточно быстрым, правда? Он боялся, а потом… а потом… Регулус делает вдох, и снова уходит в себя. Плывет, плывет, плывет. Люди приходят и уходят. Время течет. Регулус закрывает глаза и ждет Джеймса. Время от времени сознание забывает, что Сириуса больше нет, и тогда приходится снова и снова вспоминать, и шок накатывает обратно. Он мечется между принятием, как факта, и таким отчаянием, как будто это не может, не должно быть правдой. Вокруг них много движения, и Регулус плакал, но теперь — больше нет. Когда защитный механизм превращается в нездоровую привычку? Когда он перестает быть выбором, думает Регулус. Он не собирался замкнуться и уйти внутрь себя; думал, надеялся, что никогда больше не придется этого делать. И он и сейчас этого не решает. Оно просто происходит. И, наверное, закономерно, что вытащить его наружу удается именно Римусу. Он появляется в поле зрения Регулуса, почти скользит по краю, с распухшими глазами и изуродованным шрамами лицом. Удар узнавания бьет Регулуса прямо в грудь. — Регулус, — говорит Римус. В нем усталое поражение, натянутость в выражении лица. Лили рядом, близко, ее рука на его предплечье, словно она хочет увести его отсюда. Регулусу становится тяжело только от того, что он смотрит на него: он выглядит хуже, чем Регулус когда-либо видел. Сириус бы тревожился за него, заботился. И это дает Регулусу толчок подняться. Он вырывает руки из-под Эффи, отстраняется от Монти, встает. — Регулус, — повторяет Римус, и голос его срывается. — Ты… ты знаешь? — хрипит Регулус. Римус кивает, глаза его тусклы, и, конечно, он знает. Регулус узнает это по выражению его лица, по глазам. — Мне жаль. — Я… — голос Римуса ломается, грудь рвется на резком вдохе и выдохе, будто дыхание само причиняет боль. Регулус знает это чувство. Между ними — мгновение, словно натянутая до предела нить, готовая лопнуть, и все становится хрупким, настолько, что Регулус не понимает, как с этим быть. Он не… он больше не знает, как быть осторожным. Не знает, с чего начать. Заботиться, утешать — это Римус умеет гораздо лучше. Но ведь Регулус всегда хотел. Всегда хотел заботиться о Сириусе, как Сириус заботился о нем. Всегда хотел утешить Джеймса, как Джеймс утешал его. Всегда хотел быть таким человеком, как те, кто его окружает. Он не знает, что делать и как, и думает, что он в шоке, но если он не попробует сейчас — ради Римуса, ради Сириуса — то, в чем был смысл? Смысл должен быть. Смысл необходим. И Регулус делает шаг вперед, открывает и закрывает рот, пытаясь найти слова, и не находит ни одного. Лили напрягается, ее пальцы сильнее сжимают Римуса, еще более ревниво, еще более защищающе. Римус дергается, вырывается из ее руки резко и неловко, и Регулус почти задыхается, когда Римус тянется к нему. Прикосновение. Конечно. Сколько можно выразить прикосновением, сколько утешения в контакте, а для Регулуса это всегда последнее, о чем он думает. Он никогда не вспоминает об этом первым. В прикосновении есть что-то еще, глубже, ближе к тому, что чувства скрывают под кожей и чем становятся симптомы в теле. Римус, наверное, чувствует, как он дрожит. Регулусу неприятно, что тот чувствует это, но он не один в этом. Римус сам дрожит, как будто готов развалиться на части. Это то, что Регулус ценит в нем больше всего. С ним Регулус чувствует себя менее одиноким; первый, кто остался с ним, когда он встретился со своими страхами, и первый, кого он сам теперь держит, в самом конце, после своей потери. Их потери. Они оба потеряли, не правда ли? Странно, как они не совпадают, словно два кривых куска пазла, тщетно пытающихся сложить картину, которую ни один из них даже не видит. Но они все равно обнимаются — крепко, неправильно, дрожа оба, и утешения здесь нет, только страх, только боль. Регулус чувствует, как большие руки ложатся ему на плечи, сжимают их, а потом его отталкивают назад. Возникает неловкая заминка: Регулус не знает, как это делается с Римусом — все это с прикосновениями. Это ведь не… не их способ общения, как он думает. Им лучше всего вместе, когда они показывают друг другу худшее, и находят в этом облегчение рядом с тем, кто не осудит, не станет навязывать свое мнение, не потребует быть иным. Они не стремятся изменить друг друга к лучшему, только помогают, если могут, и принимают, если не могут. И в этом есть странное облегчение. Неловкость исчезает, когда Регулус встречает взгляд Римуса, и видит в нем какой-то дикий блеск, от которого у него в животе стягивается тугой узел. — Я должен… кое-что… — Нет, — шепчет Регулус, и холодный ужас скользит по его позвоночнику, как змея. Он качает головой. — Нет, это не… не смей, слышишь? — Регулус, — тихо говорит Римус. — Где он? — спрашивает Регулус, потому что он должен быть здесь. Если Римус здесь, то значит, и он должен быть здесь. Джеймс должен быть здесь. Римус сглатывает, пальцы его сжимаются на плечах Регулуса. — Он… не все выбрались… И вот оно. Регулус срывает руки Римуса со своих плеч и так сильно толкает его в грудь, что тот отшатывается на несколько шагов. Лили автоматически бросается вперед, и Регулус только рад встретить ее, и это совсем не нравится никому вокруг. Эффи и Монти призывают всех успокоиться, Нарцисса с Андромедой пытаются оттащить Регулуса от Лили, а Римус — Лили от Регулуса. Получается плохо у всех. Лили бросается на Регулуса так, будто все это до смерти лично, с копившейся злобой и ревностью в сверкающих глазах, а Регулусу наплевать — на ее дыхание, на все, что с ней связано. Регулус нападает, как будто он все еще на арене — на первой или второй, или в какой-то чудовищной смеси обеих. Если бы у него был кинжал, она бы уже была мертва. Но кинжала нет, и она жива, и еще бьет его по лицу так, что у него звенит в ушах. Он швыряет ее спиной о стену, оба спотыкаются, шипят, кряхтят, а крики и протесты за спиной уходят в глухой гул. И это даже к лучшему: Регулус может думать о Лили вместо Джеймса, а Лили — о Регулусе вместо… вместо чего-то, о чем она не хочет думать, наверное. Он понимает — смутно, — что все это не имеет к ним самим почти никакого отношения. Регулус не питает к Лили злобы. Честно говоря, она первая, чью руку ему хотелось бы схватить и поцеловать в жесте восхищения, как делают Святые, и они оба даже не Святые. Но она его спасительница. Она спасла его. Спасает и сейчас — давая цель, в которую можно вцепиться, и боль, не связанную с невыносимой пустотой из-за Джеймса. — Довольно! Голос Доркас резок и громок, прорывает туман ярости и в голове Регулуса, и, возможно, в голове Лили. Она внезапно оказывается между ними, разрывает их руками. Доркас — внушительная фигура, и когда она приказывает остановиться, все останавливаются. Потому что она приказывает. — Здесь не будет раздоров, — произносит Доркас. Голос ее не повышается, но тверд, и все смотрят и слушают. — Взаимные обвинения и вражда никому не помогут и не почтят тех, кого мы потеряли сегодня. — Доркас, — говорит Эффи, глаза ее расширены. — Доркас, где мой… — Сегодня… — Доркас на мгновение закрывает глаза, потом делает вдох и продолжает: — Сегодня было проведено две операции: одна — чтобы спасти тех, кого можно было вывести с арены. К сожалению, спасти всех не удалось. Сириус был захвачен Святыней. Сейчас я не знаю, жив он или мертв, и что с ним произошло. Регулус оседает к стене, глаза его закрываются, в горле встает ком. Объявление вызывает разную реакцию у всех. Римус издает тихий звук. Эффи и Монти одинаково поражены. Андромеда — вечная, сдержанная Андромеда — стирает слезы с глаз. Но никто не перебивает Доркас. Все слушают. — Другая часть операции проходила внутри Святыни, — продолжает Доркас, глубоко вздохнув и выпрямив плечи. — Произошел побег, но и там не всем удалось выбраться. Нарцисса, твой муж, Люциус, погиб этой ночью. — Ах… — тихо произносит Нарцисса, быстро моргая. И больше ничего не говорит. Регулус смотрит на нее, чувствуя, как в животе холодно сжимается. Она выглядит ошеломленной, брови ее хмурятся, а в глазах — отстраненность, которую он слишком хорошо узнает. Она тоже в шоке. Потеряла одну сестру, обрела другую, и в одну и ту же ночь стала вдовой — и ни одна из этих вестей не была принесена ей с мягкостью. Здесь ничто не происходит мягко, ни для кого. — Алиса… — Доркас поворачивает голову, ищет ее взглядом; она сидит рядом с Эммелиной и уже выглядит испуганной, зная: если ее называют по имени, значит, впереди очень плохие новости. — Алиса, мне жаль, но Фрэнк был с нами этой ночью. Он… он тоже не выбрался. — Он… его захватили? — выдавливает Алиса, почти с отчаянием в голосе. — Они его захватили? Лицо Доркас искажается болью. — Нет, Алиса. — Тогда… тогда что… если его не захватили… что тогда произошло? Если его здесь нет, и он не пленник, тогда… тогда… — Он мертв. Жестоко. Неописуемо жестоко. Никакой способ подать такую весть не сделает ее легче, никакие извинения не убавят боль, и потому Доркас говорит прямо, тихо, со сжатой спиной и судорожным движением горла. Регулус не понимает, что происходит. Не понимает, почему она, почему это ее обязанность, и кто она сейчас вообще. Это не та Доркас, что была его стилистом. Это кто-то другой — кто-то, кто знает все, до самой сути. Кто-то, кто отвечает за всех. И это не укладывается у него в голове. Что происходит? Алиса оседает обратно в свое кресло, проваливаясь в объятия Эммелины — той самой, через Сириуса знакомой Регулусу, которая тоже обожала Фрэнка, как еще одного друга. Алиса почти сразу начинает рыдать, но лицо Эммелины остается пустым, движения медленные, как сквозь воду, когда она обнимает Алису. Звук их приглушенных рыданий отдается в гробовой тишине. — Регулус, Эффи, Монти, — продолжает Доркас, и вдруг дышать становится невозможно. Сердце Регулуса глухо бьется в груди, он хватается за все, что оказывается рядом, удерживаясь, готовясь к удару. Под ладонью — теплая рука Лили, и, словно они не пытались только что разодрать друг другу глаза, она поднимает дрожащую руку и накрывает его пальцы, удерживая. Машинально; взгляд ее прикован к Доркас. — Джеймс… — Нет, — срывается Эффи мгновенно. — Нет, прошу, только не моего сына. Не моих мальчиков. Доркас… — Джеймс не выбрался, — продолжает Доркас, челюсть ее сжата, все тело напряжено, словно его вот-вот раздавит тяжесть, которую оно держит. Атлант, держащий весь мир на измученных плечах. — Мы не знаем, погиб ли он или был захвачен. Простите, но у меня нет другой информации. У Регулуса подгибаются колени, и он не знает, что это не первый раз за последний час, когда Лили ловит кого-то, кто падает, узнав, что потерял любимого человека. Регулус не может этого вынести. Не может. Его сейчас вывернет — Господи, да он сам вывернет все из себя, пока не опустеет до последней капли, пока с костей не соскользнет кожа, пока не останется один хрупкий костный мозг, расцарапанный когтями мертвых, к которым он так хочет присоединиться. Только не это. Только не это, только не это. Господи, прошу, только не это. Регулус давится, сжимая ладонь на груди, чувствуя, как что-то вторгается внутрь — под кожу, в вены, в самую глубину его. Раздувается. Расширяется. Рвет изнутри, готовое порвать его на куски. От него останется лишь пятно. Шрамы перестанут держать его целым, и он не выдержит. Он не может это выдержать. Верните жизнь назад, перемотайте ее на тот день, когда ему исполнилось пятнадцать — то зыбкое мгновение, когда он и Джеймс любили друг друга одновременно и были по-настоящему счастливы. Туда он хочет вернуться. Не сюда. Не сейчас. Не в это. — Регулус, мне жаль, — говорит Римус, бросаясь вперед, чтобы поддержать его, удержать. Господи, они потеряли. Потеряли вместе. И сами потеряны вместе. Ищут хоть что-то, за что можно ухватиться, а все уже ушло. Все, за что они держались, оторвано от них. — Прости. Я пытался, прости. Лили, отпусти его. Он… он не любит, когда его трогают. Лили, просто… — Черт, — шипит Лили, а Регулус вцепляется в нее, дрожа, моля ее всеми возможными способами, кроме слов, не отпускать его, потому что он не знает, как удержать себя сам, а она его спасла, спасала Сириуса, изо всех сил спасала, пусть и не смогла, и он стонет от жажды, чтобы она снова его спасла. Спасла. Господи, спаси его. — Регулус, Регулус, тише, — взмаливается Пандора, руки на его лице, стоит перед ним, с глазами, полными слез, сгорбленная под тяжестью горя. Она произнесла его имя. Позвала его. И вот они здесь. Он бы хотел, чтобы она не говорила. Хотел бы, чтобы говорила еще, чтобы слышать ее мягкий голос, что угодно, лишь бы не… не возможность, не шанс, не реальность того, что… что… Регулус бы убил их всех, если бы мог дышать, если бы перестал дрожать, если бы швы его существования не расползались. Они обступают его со всех сторон, и друг друга тоже, и это хорошо. Пусть держат его. Пусть собирают его заново. Пусть чувствуют, как каждая его клетка кричит от боли. Больно, больно, больно. Это должны были быть мы с тобой, но Сириус исчез. Вернись ко мне, малыш, думает Регулус, но Джеймс исчез. И он… господи, он не может. Он должен. Он поднимется и сожжет все дотла, если сможет подняться с пола. Позади кто-то. Барти. Его прикосновение. Лицо зарывается в волосы Регулуса, ладонь давит на спину, не дает упасть. Не позволит упасть. Где-то, где-то Эффи и Монти не выдерживают вместе. Слезы матери — ангел рыдает, пока рушится мир. Слезы отца — стихия прорывает плотину и несет их всех за собой. Они смывают, смывают, смывают. Это просто дождь. Когда идет дождь, то льет как из ведра. Регулус ненавидит дождь. Ненавидит мир и всех в нем. Он взорвет его. Сожжет. Разрушит каждую сторону каждого города тщательнее, чем была разрушена Троя. После того, что он сделает, уже нечего будет восстанавливать. — Дыши, дыши, дыши, — кто-то твердит, а Регулус пытается и не хочет пытаться, хочет остановиться и не может, и должен, и не может, не может, не может, не может… — ДОВОЛЬНО! — голос Доркас разносится громовым ударом, и мгновенно весь зал замирает. Слезы обрываются. Все ошеломлены ее голосом, выведены из собственного шока, и смотрят на нее широко раскрытыми глазами. Никто даже не дышит. Регулус не дышит. Доркас медленно выдыхает и выпрямляется. — Если… если они пережили эту ночь, Риддл не убьет их. Он слишком умен для этого. Так что пока есть шанс, что они живы. У нас встреча с Дамблдором, и он, вероятно, знает, так это или нет. Мы все спокойно и организованно идем туда. Давайте. Сейчас. И именно это возвращает воздух в легкие Регулуса. Надежда. Он словно взбирается, чтобы снова встать на ноги, собрать себя. Но он уже доказал, что умеет взбираться, не так ли? Одно из самых трудных испытаний в его жизни, и он справился. И справляется снова. Он никогда не поймет, как, но справляется. И выдыхает. И видит, как Римус и Лили встречаются взглядом и тут же его отводят, и как Эффи и Монти подходят ближе, рядом с ним. И они идут. Они все выходят группой — тех, кого выбирает Доркас. Регулус идет между Эффи и Монти, Римус шагает впереди с Лили, но все время оборачивается, бросая на него взгляды. Пандора и Доркас ведут, и Пандора держит Доркас за руку. По пути к ним присоединяются еще двое. Сибилла — одна из тех, что была на планолете, — вырывается вперед и идет с ними, как только к ним присоединяется незнакомец со сжатой челюстью. В конце концов они оказываются в каком-то зале для совещаний с длинным столом, за которым сидят двое мужчин. Регулус узнает одного — мэра Аберфорта — и замечает другого, на первый взгляд очень похожего на мэра, но с менее растрепанной бородой и более белыми, чем у Аберфорта, волосами. «Дамблдор», сказала Доркас. Два Дамблдора? Братья? Ответ не приходит сразу: все идет наперекосяк в тот же миг, как только они входят. — Ты солгал, — хрипит Лили, голос ее охрипший. Она смотрит прямо на незнакомца во главе стола. — Ты говорил, что он мертв. Ты солгал. — Мисс Эванс… Дальше все происходит быстро. Ужасающе быстро. Никто этого не ожидает, и никто ничего не может сделать, чтобы остановить. Рука Лили в одно мгновение выхватывает пистолет из кобуры человека, сидящего дальше всего от Сибиллы, и уже направляет ствол на того, кто во главе стола, прежде чем кто-то успевает вдохнуть. Но человек, у которого она украла оружие, резко поворачивается и встает между стволом и целью, шагнув вперед так, что дуло прижимается к его виску. — Лили, — говорит он, голос его ровный, спокойный. — Отойди, Кингсли. Сейчас же, — холодно отвечает Лили, не оставляя ни малейшего сомнения, что при необходимости выстрелит. — Лили, — тихо пролепечет Сибилла, звук вырывается у нее жалобным посвистом, дыхание укорачивается. — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста… — Лили, — и это уже Римус, звучит неуверенно, но одновременно по-своему близко. — Что ты делаешь? — Он мне солгал, — говорит Лили, и Регулус не понимает, кому именно она адресует слова. Ее взгляд обращен к Кингсли. — Он сказал… он говорил… — Я знаю. — Он нам сказал, Кинг… — Я знаю, — повторяет Кингсли. Лили резко вдыхает и шепчет: — Ты знал? — Нет, — немедленный, уверенный ответ. — Шесть лет, — произносит Лили. Голос ее трясется. Все тело дрожит, но рука, державшая пистолет, даже не дрогнула. Она не плачет. — Я думала, он мертв шесть лет. — Я знаю, — тихо снова говорит Кингсли. — Тогда отойди, — сквозь зубы цедит Лили. Кингсли не отходит. — Я не могу этого сделать. Ты же его пристрелишь. — Я пристрелю тебя. — Нет, не пристрелишь. У Лили губы кривятся в злой усмешке. — Да ну? — Отойдите, — произносит другой Дамблдор, глухо, почти устало. — Мистер Бруствер, отойдите, дорогой мальчик. — Я не могу, сэр, — Кингсли говорит сухо, будто слова давятся в горле. — Она действительно выстрелит. И не промахнется. — Кингсли, отойдите, — мягко, почти ласково говорит Дамблдор, но в его тоне вдруг проступает холодная сталь. Приказ, скрытый под маской доброжелательности. — Не прикрывайте меня собой. Я этого не прошу. В комнате будто застывает воздух. Никто не шевелится. Кингсли тоже не двигается. Он лишь медленно поднимает руку и обхватывает ладонь Лили, сжимающую пистолет. — Послушай, Рыжая, — говорит он тихо, — ты еще не дошла до черты, за которой нет возврата. Но это… сюда не иди. Я не дам тебе туда шагнуть. Потому что мне не все равно. Тебе придется убить меня, а ты не сможешь. Тебе ведь тоже не все равно. — Нет, — хрипит Лили. — Мне плевать. Мне, черт возьми, плевать на все, Кингсли. На все, слышишь? — Ладно, Лили. Ладно, — почти шепотом отвечает он, мягко, осторожно опуская ее руку и забирая оружие. Она не сопротивляется. Лили издает сдавленный звук — смесь поражения и ярости, — отталкивает Кингсли и бросает взгляд на Дамблдора. — Почему? — спрашивает она. — Можете хотя бы сказать, зачем? — Я не хотел вас обманывать, мисс Эванс, — тихо произносит Дамблдор. — Я просто считал, что мистер Люпин мертв, и думал, что, если не сказать вам это прямо… — Чушь! — рычит Лили, с такой силой ударяя ладонью по столу, что тот содрогается. — Чушь собачья! За кого вы меня принимаете? Вы же прекрасно знали, что мне не нужно было это! Вы могли проверить. Могли. Но не стали. Вы просто выбрали удобную для себя версию, потому что так проще. Дамблдор долго молчит, потом медленно поднимает глаза на мэра Аберфорта. Между ними проходит что-то тяжелое, невыносимо братское. Регулус это чувствует, хоть и не может объяснить. — Да, — наконец признает Дамблдор. В комнате слышатся резкие вздохи. Он все еще смотрит только на брата. Аберфорт не удивлен, лишь устало качает головой и отводит взгляд. Дамблдор вздыхает, старо, измученно. — Да, мисс Эванс, вы правы. Я выбрал удобный ответ. Мог проверить, и не стал. Он либо был мертв, либо с ним случилось что-то хуже смерти. Если не мертв, значит — слуга. Разве не так?.. Теперь он смотрит на Римуса. И все смотрят. Римус сглатывает. — Да. Я… да. — Поэтому его судьбу уже нельзя было изменить, — продолжает Дамблдор, снова обращаясь к Лили. — Вы понимаете, мисс Эванс? Я не стал искать мистера Люпина, потому что, если бы он был жив… вы бы не остались. Вы сами так сказали. Ради вашей безопасности — и да, ради этой войны — я сказал вам то, что нужно было услышать. — Сволочь, — шепчет Доркас, голос у нее дрожит от ярости. — А моя семья? — выдыхает Лили, уже почти отчаянно. — Вы сказали… Вы говорили, что их убили… — Насколько мне известно, они все мертвы, — тихо отвечает Дамблдор. Лили вздрагивает, будто он ударил ее в лицо. Регулус ощущает это как пытку — давать надежду, только чтобы отобрать ее вновь. — Были приказы уничтожить вашу семью за ваши преступления. Таков метод Риддла. Это лишь укрепило мою уверенность, что и мистер Люпин погиб. Я могу ошибаться. И, как и с мистером Люпиным, я очень на это надеюсь. — Вы можете ошибаться? — хрипит Лили. — Да, — тихо отвечает Дамблдор. — Я и их не проверял. — Когда все это закончится, — шепчет Лили, — молитесь, чтобы кто-нибудь прикончил вас раньше, чем это сделаю я. — Я учту, — бормочет Дамблдор. — Хочу, чтобы вы знали, мисс Эванс, хотите вы верить или нет, но у меня не было злого умысла. — Нет, его у тебя никогда и не бывает, правда, Альбус? — язвит Аберфорт себе под нос, скривившись в усмешке. Дамблдор — Альбус — не реагирует на брата. Он лишь указывает на стулья: — Прошу всех сесть. Нам нужно многое обсудить. — Да пошли вы, — резко бросает Доркас. — Почему мы должны слушать хоть слово из того, что вы скажете? После всего, что вы сделали… — Я не единственный здесь, кто несет вину, особенно за то, что случилось этой ночью, — спокойно перебивает ее Дамблдор, взглядом встречаясь с ее глазами. — Нам нужно обсудить многое, мисс Мидоус. В том числе судьбу Сириуса Блэка и Джеймса Поттера. Их оставили в Святыне. Имя пронзает Регулуса, будто звон в ушах. Сириус — его собственная кровь. Джеймс — новое имя, еще не осознанное, не переваренное. Оно повторяется в голове, как молитва, как заклинание: Джеймс. Джеймс. Джеймс, малыш, живи, прошу тебя. Потому что тогда Регулус сможет что-то сделать. Сможет многое сделать. Если Сириус и Джеймс живы, то он их вернет. Любой ценой. И тут голос Альбуса прорезает пространство комнаты, ясный, как удар колокола: — Джеймс и Сириус живы. И это… Это меняет все. Именно здесь, в этой комнате, Регулус узнает, что они живы. И именно здесь он понимает, что может идти дальше, потому что они нуждаются в нем. Но это далеко не все, что он узнает сегодня. Здесь он слышит, что стало с его родным домом. Биологическое оружие. Смерть. Слишком много погибших. Взрослые, дети. Целые семьи. Дистрикт, где он вырос, — пустой, как выжженная земля, населенный лишь тенями. Здесь он узнает, что сопротивление зреет уже больше полувека. Оружие, войны, подпольные убежища, секретные операции. Здесь он узнает, что Доркас давно стала частью этого движения и даже взяла на себя роль лидера, но теперь не хочет тащить этот груз дальше. Хочет уйти, быть с Марлин. Но Дамблдор объясняет, что выбора у нее нет. Она отдает приказы, и теперь должна отвечать за их последствия. Ловушка, которую она сама себе расставила. Здесь всем обещают убежище и безопасность — место, где Риддл их не достанет. Но есть условия: обязанности, правила и запрет покидать убежище. Святыня будет прочесывать местность — ведь планолет разбился совсем рядом — и Риддл не успокоится, пока не найдет это место. Значит, никаких выходов на поверхность, даже тайком через вентиляцию. Это сказано прямо Лили. И предупреждают, что если кто ослушается, то поставит под угрозу жизни всех и будет отправлен в изолятор. Римус смеется горько и сухо, словно плюет: одну тюрьму он сменил на другую. Здесь рассказывают, что завтра выйдет запись побега с арены. С ней откроются имена Лили и Мэри — они сами назвали себя. Барти, Сибилла и Амос тоже могут оказаться в опасности: их имена звучали, а лица, возможно, попали на камеры. Но Риддл и так знал об их участии, так что скрывать запись бессмысленно. Здесь становится ясно, что анонимность восстания рассыпалась в прах. Риддл знает о нем и обязательно ответит. Доступ в Святыню потерян. Война пришла. Здесь объясняют, как будут действовать дальше. Это не война, которую можно выиграть сразу. Это будет шахматная партия. Доркас сделала первый ход, теперь очередь Риддла. И так будет снова и снова, до конца. Здесь Регулус понимает, что сделает все. Все, что угодно. Не ради абстрактного спасения мира, а чтобы солнце вставало и звезды сияли. Здесь он осознает, насколько далеко готов зайти ради брата и ради человека, которого любит. До самого конца. Здесь Регулус узнает, что все еще дышит. Ради них он все еще дышит.