Crimson Rivers \ Багровые Реки

— Мой брат… Луи, — говорит Хьюи, нервно косясь по сторонам. — Мне нужно знать, что с ним все будет в порядке. Будет? — У него есть куда пойти? — тихо спрашивает Доркас. — Кто-то, кто сможет укрыть его? Хьюи мнется, потом бормочет: — У него есть старая любовь… Она примет его и не даст в обиду ни секунды не раздумывая. Все немного сложно, но… — Позвони ему. Пусть едет к ней, — говорит Доркас. — Он будет в безопасности, но хочу, чтобы ты понимал, что риск есть. Для него и для тебя. Я не собираюсь тебе врать, Хьюи, это будет война. Никому не суждено выйти из нее целым. — Понял, — шепчет Хьюи. — А если я откажусь? Доркас смотрит прямо ему в глаза: — Где бы ты ни был, здесь или в другом месте, война достанет тебя. Всех достанет. И, чтоб было предельно ясно: если ты хоть как-то помешаешь моим планам, я убью тебя, не дав даже шанса. Хьюи сглатывает. — Ладно. Я позвоню. — Вот и хорошо, — кивает Доркас. Хьюи уходит, доставая телефон из кармана. Доркас тихо выдыхает и чувствует, как тревога и ожидание стягивают грудь все туже. Она так рвалась к предстоящему, но чем оно ближе, тем сильнее она понимает, что готова не до конца. Времени еще немного есть, но у нее горы дел. И все осложняется тем, что она не может перестать думать о Марлин на арене. Это съедает ее изнутри и мешает сосредоточиться на чем-либо другом. — Мисс Мидоус, — раздается за спиной ледяной голос, — мне любопытно, почему именно вы решили поговорить со спонсором. Сжав губы, Доркас оборачивается и видит Люциуса Малфоя. Его взгляд скользит вслед Хьюи, а потом возвращается к ней. Бровь Малфоя поднимается. — Вы же понимаете, — продолжает он раздражающе благозвучным тоном, — что только наставники имеют право искать поддержку для своих трибутов. Ни кураторы, ни стилисты… вмешиваться в это не должны… — Малфой, у меня буквально нет времени ни на это, ни на вас, — обрывает его Доркас и даже не утруждает себя, чтобы слушать его возмущенное бормотание. Она не тратит время на тех, кто того не стоит. Развернувшись, Доркас проходит дальше, оглядывая зал в поисках Джеймса или Фрэнка. Первым замечает Джеймса, он стоит у стены, одной рукой прижимает грудь, стараясь дышать ровнее. Это его первый год наставником и, возможно, последний. Сдерживать эмоции он пока не умеет. Люди пытаются его утешить, но Джеймс лишь отмахивается тростью, не желая, чтобы кто-то подходил слишком близко. Что ж, это достойно уважения. Доркас решает подойти к нему позже, с ним почти все ясно. А вот с Фрэнком — нет. — Доркас, — встречает он ее с легким удивлением, когда она останавливается рядом. Фрэнк друг Марлин, и Доркас раздумывает, говорила ли та когда-нибудь о ней ему. Сейчас он слишком поглощен наблюдением за Алисой и Августой, чтобы сосредоточиться на разговоре, и это понятно. — Привет, Фрэнк, как держишься? — тихо спрашивает Доркас. Фрэнк вздыхает: — Более-менее. А ты? — Я… нормально, — запинается Доркас, и Фрэнк оборачивается, вскидывая брови. Ну да, он явно догадывается, что она связана с Марлин. Может, это даже к лучшему. — Ладно, не очень нормально. — Когда дорогой тебе человек на арене это всегда труднее, — спокойно говорит Фрэнк, не отводя взгляда. Он будто ищет что-то в ее глазах. — Ты ведь ее любишь, правда? — Да, — тихо признается Доркас, и лицо Фрэнка сразу смягчается. — Ты даже не представляешь, на что я готова ради нее. — Боюсь, с твоей позиции ты не можешь сделать много, — мягко отвечает Фрэнк. Доркас откашливается: — Ну… насчет этого… — Что? — Фрэнк нахмуривается. — А если я скажу… — Доркас обрывает себя, потому что по комнате вдруг раздаются удивленные вздохи. Все оборачиваются к экрану. Фрэнк резко замирает рядом, не отрывая взгляда. На одном из экранов Рита наклоняется вперед с явным интересом, показывая сцену: Алиса и Августа в лабиринте замирают на повороте, видя тело Фрэнка, лежащее посреди прохода с пулевой раной в голове. Мертвый. Доркас моргает, переводя взгляд с экрана на живого Фрэнка рядом и снова на его мертвое тело. — Ах, да, это любопытно, — произносит Рита. — Новинка от Главного Распорядителя Игр Минервы МакГонагалл. Существо под названием боггарт. Оно принимает облик самого большого страха жертвы. И оно не просто декорация — оно атакует. Как видите, Августа и Алиса явно боятся одного и того же. И, разумеется, они не знают, что это иллюзия… Фрэнк издает сдавленный звук, глядя на экран во все глаза. У Доркас поднимается тошнота при мысли, что все это создала Минерва. Конечно, создала. Она гениальна до пугающей степени. Все в Ордене знают, что Риддл помешан на страхах. Считается, что он их вообще не испытывает. Именно поэтому, как говорил Слизнорт, он так обожает Крестражных Шершней. На экране труп Фрэнка поднимает голову и смотрит на Алису и Августу мертвыми глазами: — Мама, зачем ты заняла мое место? Оно ведь ничего не изменило. Алиса, как ты могла позволить мне умереть, как умерли твои родители? Как ты могла?.. Алиса всхлипывает и спотыкается, налетая на Августу. Та резко выдыхает, удерживая ее: — Это не реально. Алиса, слышишь? Это не Фрэнк. Мой сын жив. Это обман. Бежим. Бежим! Августа разворачивается, тащит Алису прочь. Та уже почти задыхается от слез, но подчиняется. И пока они бегут, Августа все повторяет: «Это не реально, не реально, не реально…» Когда они скрываются за углом, боггарт превращается в туман и ускользает сквозь лабиринт дальше. — Прости, — хрипло говорит Фрэнк, часто моргая. — Ты ведь… что-то хотела сказать? — Да, — шепчет Доркас, сглатывая ком в горле. — Хотела. Фрэнк, просто выслушай меня, ладно? Он оборачивается к ней, и слушает. ~•~ Когда кровь высыхает на ткани, она делает ее жесткой, как корку. Регулус чувствует себя деревянным, и это ужасно неудобно, но поблизости просто негде отмыться. Сириус помог выжать одежду как мог, следя, чтобы мокрые края рубашки Регулуса не липли к коже и за это Регулус ему даже благодарен. Сначала было мерзко: все холодное, влажное, липкое… теперь хотя бы сухо, пусть и грубо на ощупь. В любом случае, это лучше, чем ходить мокрым. Мелкая плата за то, чтобы быть живым. — Ты не обязан идти так близко, — бурчит Регулус, раздраженно, потому что Сириус шагает рядом, в ногу, так что их локти сталкиваются раз за разом. — Не обязан, — соглашается Сириус с хмурым видом. — Но иду. Похоже, — он бросает раздраженный взгляд в небо, — они решили нас разлучить. — Сириус, нас все равно, скорее всего, разлучат, — спокойно говорит Регулус, и Сириус недовольно сжимает губы. — Лабиринт — это полный кошмар. Рано или поздно мы потеряем друг друга и тогда просто… продолжаем идти. И остаемся живыми, пока снова не встретимся. — Я знаю. Но облегчать им задачу не собираюсь, — жестко отрезает Сириус. — Справедливо, — кивает Регулус. — Я тоже. Вдруг Сириус резко хватает его за руку, останавливая. Регулус сразу замирает, потому что по выражению лица Сириуса ясно, что все серьезно. Он чуть склоняет голову, напрягает слух, оглядывается. И тогда, через пару секунд, Регулус тоже слышит — быстрые шаги где-то впереди. — Ты слышишь? — Слышу. — Кто-то идет… Сириус не успевает договорить, потому что из-за поворота вылетает фигура, едва не спотыкаясь. Регулус успевает разглядеть Лестера за мгновение до того, как тот, с перекошенным лицом, бросается прямо на них, вскидывая копье. Регулус даже не думает, он толкает Сириуса в сторону, сам отшатывается, и копье свистит в воздухе там, где только что стоял брат. — Даже не думай! — срывается Регулус, ярость обрушивается на него мгновенно, и Сириус снова ныряет в сторону, когда Лестер пытается вцепиться ему в горло. — Это не закончится! — орет Лестер, захлебываясь дыханием, с дикими глазами. — Вы что, не понимаете?! Лабиринт не остановится, пока мы все не сдохнем! Мы должны убивать! Я должен убить вас! Должен! Через секунду Регулус уже оказывается за его спиной, хватает Лестера за волосы, бьет сапогом по колену и рвет его назад, одновременно с тем, как Сириус взмахом копья бьет вперед. Все происходит так быстро, так точно, что Лестер только хрипит, когда лезвие перерезает ему горло, открытое и беззащитное. Кровь сразу заливает грудь Лестера, но Регулус не отпускает, пока пальцы того не разжимаются, пока он больше не тянется к Сириусу. А Сириус спокоен, он лениво вытирает копье, глядя, как Лестер падает в собственную кровь и медленно умирает. — Ты в порядке? — спрашивает Сириус, вытирая наконечник копья и внимательно глядя на Регулуса. Регулус изо всех сил старается не вывернуть желудок наизнанку. На него не попало ни капли, но запах… и то, что он только что видел… После багровой реки ему так мерзко, что кажется, будто смерть теперь всегда будет отдавать тошнотой. — Ага. Все нормально, — выдавливает он и тут же выдает себя, вздрагивая от звука пушки. Сириус приподнимает бровь, и Регулус раздраженно фыркает: — Да иди ты. Это все кровь, ясно? Она воняет как… Я не понимаю, как ты можешь быть таким… таким… — Спокойным? — подсказывает Сириус. — Да, именно таким, — бурчит Регулус. Сириус вздыхает, легко прокручивая копье в пальцах. — Реджи, я не то чтобы… — он запинается. — У меня тоже бывали срывы, но это арена. Здесь нельзя думать ни о чем, иначе не сделаешь, что нужно. Я просто делаю. — Думаешь, я не пытаюсь? — резко огрызается Регулус, отступая от тела Лестера, дыша через рот. Сухая кровь на одежде зудит, как наждачка. — Сириус, ты убил уже четверых, даже не моргнув. И Камиллу… Ты ведь нормально к ней относился, а потом… — А потом она пыталась убить тебя, — обрывает Сириус. Он держит его взгляд. — Слушай, я знал, куда возвращаюсь. Я уже убил двенадцать человек. Какая разница, шестнадцать или двенадцать, если речь идет о том, чтобы мы выжили? Если останусь жив, то буду жить с этим. Если нет — ну, значит, нет. В любом случае, я делаю, что должен. Так же, как и ты. Это не просто, но у меня хотя бы нет твоей реакции на кровь. И меня не было здесь в прошлом году, не забывай. — А если я облажаюсь? Если не успею помочь? Если окажусь недостаточно быстрым? — шепчет Регулус, и его мутит еще сильнее от одной мысли. — Вот об этом ты сейчас паришься? — Сириус закатывает глаза. — Реджи, у тебя просто зашкаливающая тревожность, знаешь? Слушай внимательно. Я и ты. Что бы ни случилось. Мы же договорились? — Да, — едва слышно отвечает Регулус. — Ну вот. Значит, мы делаем все, что можем, и этого достаточно, Реджи. Что бы ни случилось, этого достаточно. Регулус сглатывает и кивает: — Ладно. — Вот и хорошо, — тихо говорит Сириус. — Пошли. ~•~ Они сворачивают за угол, и Сириус сразу понимает, от чего именно бежал Лестер и почему к тому моменту он был в таком отчаянии. Честно говоря, если бы за Сириусом без передышки гнались эти существа, он бы тоже превратился в полную разруху. — Сириус, — шепчет Регулус, медленно протягивая руку и слегка касаясь его груди тыльной стороной ладони, не отрывая взгляда от тварей впереди. — Кинжал. Дай мне мой кинжал. Сейчас самое время для кинжала. Сириус молча передает ему оружие. Существа ростом примерно с половину среднестатистического человека, но пугает не их размер, а то, сколько их. Руки у них длиннее туловища, заканчиваются острыми костяными шипами, которые они вонзают в землю, как гигантские иглы. Сириус замечает, что у них вообще нет ног, только торс, обрывающийся раскрытой грудной клеткой, внутри которой ничего нет. А вместо головы скользкая круглая пасть, из которой тянутся щупальца с зубами. Не человеческими, острыми, загнутыми, будто костяные крючья. Естественно, проход позади них уже захлопнулся, так что выхода нет. В конце коридора стоят как минимум два десятка существ. Они неподвижны и молчат. — Так, — говорит Сириус. — Ну… так. — Так? — уточняет Регулус. — Так, — повторяет Сириус, не имея ни малейшего представления, что сказать дальше. Регулус откашливается: — Сириус, какой у нас план? — Может, снова лезем наверх? — неуверенно предлагает Сириус. — Ага, — выдыхает Регулус, поворачиваясь к зеленой стене рядом. Он выглядит напряженным, но собирается с духом. — Ладно. Лезем. Я уже сделал это однажды, смогу и снова. Но стоит им приблизиться к стене, как раздается шорох, и из листвы вырываются руки, пытаясь схватить их. Сириус резко оттаскивает Регулуса и наблюдает, как пальцы медленно исчезают обратно в зелени. — Ну, значит, не лезем, — тихо говорит он. — Черт. — Ну хоть какое-то облегчение, — бормочет Регулус, звуча и облегченно, и раздраженно одновременно. — Похоже, единственный путь это прямо через них, — Сириус крепче сжимает копье и щурится на тварей. — Придется прорываться. — Да чтоб вас… — Регулус морщится, но прокручивает кинжал в руке и отступает на шаг, принимая стойку. — Эй, Реджи? — Что? — Спорим, я уложу больше, чем ты, — с ухмылкой говорит Сириус, расправляя плечи. Регулус фыркает и отвечает: — Спорим. — И тут же бросается вперед, прямо на тварей, не колеблясь ни секунды. — Эй! — восклицает Сириус. — Это нечестно, мелкий гаденыш! Кажется, он слышит, как Регулус смеется, но если и так, то звук тонет в гуле крови, что заполняет голову Сириуса, когда он тоже срывается с места. Стоит им добежать до середины коридора, как толпа существ впереди вдруг оживает и несется навстречу, молниеносно двигаясь на своих иглоподобных руках. Сириус и Регулус безнадежно уступают числом, да еще и этих конечностей слишком много — острые руки, бесчисленные щупальца… Сириус быстро понимает, что грудная клетка у существ раскрывается и пытается захлопнуться на всем, что окажется слишком близко. Еще один кошмар к списку проблем. Но они прорываются так, будто рождены для этого. Если Сириус и Регулус оружия, то это два клинка, идеально работающие в паре. Каждый опасен сам по себе, но вместе они смертельная гармония. Им не нужны слова, не нужны даже взгляды, они двигаются, словно давно знают каждый шаг этого танца. Сириус пронзает одного прямо в лицо и швыряет его на другого, затем широким взмахом копья валит на землю сразу четверых. Регулус добивает их, наступая на головы, будто так и было задумано. Точно так же, когда Регулус вонзает кинжал в голову одной твари, Сириус пинком ломает ей спину, чтобы брат мог выдернуть клинок, перевернуть его и тут же всадить в следующую. Они двигаются плавно и слаженно, сбивая одну тварь за другой. Мир для Сириуса сужается до боя, до этого дикого азарта. Это уже не соревнование, это совместная работа. Он дерзок, куда более дерзкий чем Регулус, хватает тварей за щупальца там, где нет зубов, поднимает и швыряет их на землю. В какой-то момент на копье Сириуса висит целая гирлянда пронзенных существ, болтающихся на древке, словно мясо на шампуре. Толпа редеет, и последняя тварь падает, когда Сириус со всего размаха вбивает копье в ее грудную клетку так, что наконечник вырывается через верх головы. Щупальца тут же обвисают, больше не пытаясь дотянуться до него. Тяжело дыша, Сириус упирается ботинком в ребра и с силой сталкивает тушу с копья. Раздается мерзкий хлюп и отвратительный шлепок. Конец. — Ну, — сипит Сириус, — я точно выиграл. — Что? Нет, не выиграл. И доказать не сможешь, — мгновенно возражает Регулус, чем окончательно подтверждает Сириусу его победу. — Не будь занудой, — усмехается Сириус, морщась, разглядывая копье. Оно все в какой-то мерзкой слизи — эти твари не кровоточат, но все равно отвратительно липкие. — Ты чем занимаешься? — спрашивает Регулус. Сириус уже роется в сумке, вытаскивая тряпку: — Копье чищу. Оно же противное. — У тебя еще… — Регулус кашляет и проводит рукой по своим волосам, потом показывает на его. — Что?! — Сириус роняет копье и тряпку, в ужасе хватается за волосы. У Регулуса начинают трястись плечи, и Сириус осознает, что тот смеется. Сириус сверлит его взглядом, но не может перестать ощупывать волосы, пока Регулус откровенно хохочет. — Ах, да ты слишком доверчивый, — довольно вздыхает Регулус, нагибается, забирает тряпку и лениво очищает свой кинжал. — А ну почисти и копье, — бурчит Сириус. — Нет, — сухо отвечает Регулус и роняет тряпку на землю, когда заканчивает. — Придурок, — ворчит Сириус, но, убедившись, что волосы чисты, оставляет их в покое и принимается за оружие. — И это называется любовь. Регулус хмурится: — Я тебя лю… — он осекается, щурясь, потому что Сириус уже довольно ухмыляется. — Это ты доверчивый, — ухмыляется Сириус, смеясь, когда Регулус раздраженно отворачивается. Сириус заканчивает с копьем, встает и закидывает сумку обратно за плечо: — Знаешь, все было не так уж плохо. Ну, мерзкие твари, конечно, но справились мы отлично. Мы же прямо… — Сириус, — перебивает Регулус, и тон его голоса заставляет Сириуса мгновенно обернуться. Взгляд брата прикован к чему-то впереди, и вся гордость Сириуса сменяется ледяным страхом, когда он видит зеленый туман, растекающийся по коридору. — Это плохо, да? — спрашивает Регулус. — Еще как, — подтверждает Сириус. — Валим. ~•~ Доркас видит, как Эли падает, и сразу понимает, что он уже не поднимется. Марлин, похоже, этого не понимает. — Давай, старик, двигайся! — резко бросает она, вонзая меч в землю и возвращаясь, чтобы здоровой рукой подхватить Эли под руку. Он хрипит, пытается подняться, но ноги не держат, он падает на колени и тут же выворачивает желудок. С трудом выдыхает, качая головой: — Не могу. Все… не могу. — Можешь! — упрямо твердит Марлин, таща его через рвотину, но он снова валится, кашляя так, что страшно слушать. Он сжимает грудь и захлебывается: — Если останешься здесь, умрешь. — Девочка, если я продолжу бежать, я умру, — выдавливает Эли с кривой усмешкой. Поднимает голову, смотрит прямо на нее: — Сердце не выдержит. Я… я не смогу убежать, а ты сможешь. Марлин бросает отчаянный взгляд на зеленый туман, что все ближе. — Жалей себя потом, сейчас некогда! Вставай! — Ты напоминаешь мне моего Альфарда, — хрипло улыбается Эли. — Он так сильно заботился, что это его и сгубило. — Эли, сейчас не время… — Тебе нужно уходить, девочка, — перебивает он тихо. — Я знаю, что могу выдержать, и знаю, чего уже не могу. Я устал. Очень устал. — А мне плевать! — срывается Марлин, почти в панике. — Я тебя здесь не брошу! Она снова пытается его поднять, но одной рукой это почти невозможно, да и сама она еле держится на ногах. Все же она втаскивает его, закидывая его руку себе на плечо, но ноги Эли тут же подламываются, дергая ее за собой. — Эли, пожалуйста… пожалуйста, вставай… прошу… — Уходи, — хрипит он и толкает ее так, что Марлин отступает на несколько шагов. Туман почти настиг их. — Я сказал, уходи! — Эли… — голос Марлин ломается, глаза блестят. — Ты заставила меня гордиться тобой, — говорит он. — По-настоящему. А я ведь ничего для тебя не сделал, даже не пытался. Но тебе и не нужно было. Так что иди. — Прости, — шепчет Марлин, слезы катятся по ее лицу. Доркас чувствует, как сводит грудь, как хочется вытереть их, успокоить ее. — За что ты извиняешься, Марлин МакКиннон? — Эли улыбается шире, и становится видно, каким обаятельным он был когда-то. — Я снова увижу своего Альфарда. Я бы ради него все сделал. Даже пожил. И жил, как мог. Надеюсь, ты тоже когда-нибудь найдешь свое. Она уже нашла, думает Доркас. Все ради нее. Все. Глаза Доркас жжет, пока она смотрит, как плечи Марлин дрожат. Она стоит, не в силах двинуться, когда туман окутывает ноги Эли, поднимается все выше. Он сворачивается на земле, закрывает глаза с каким-то странным спокойствием… а потом туман достигает его лица, и, вдохнув его, Эли начинает кричать. Это невыносимо. Весь зал мгновенно замирает, слушая этот крик — крик человека, который больше не может ни бежать, ни бороться. Слишком дикий, слишком чистый, чтобы его можно было выдержать. Доркас чувствует, как кончики пальцев покрываются мурашками, глаза распахнуты, губы пересохли. Зеленый туман. Биологическое оружие. Яд Крестражных Шершней, превращенный в это. Она знала, что такое возможно, что это могут использовать на Играх, но до этой минуты она никогда не видела этого своими глазами. Никогда не складывала все в одну картину. Вот что пережил почти весь Шестой дистрикт. Вот оружие, которое Риддл держит наготове для тех, кто осмелится ему перечить. Эли кричит так, словно его терзает боль, какой человек не должен был бы знать. Это вершина пытки, граница агонии, чистое страдание. У Доркас леденеет кожа. Все, что она видела, все, что знала до этого — ничто не готовило ее к подобному. На войне не бывает хороших людей. Бывают только те, кто боится до ужаса. И Доркас, глядя на происходящее, захлебывается страхом так, что едва может дышать. Это? думает она. Мы должны победить вот это? Никто не может победить это. Будто в подтверждение ее мысли крик Эли обрывается, и через несколько секунд раздается звук пушки. Марлин не двигается. Стоит, словно окаменев, глаза полны слез, губы приоткрыты, дыхания нет, один лишь ужас и шок от того, что она только что увидела. Туман не останавливается. Он уже почти рядом. Ей стоит сделать один шаг, и она сможет коснуться его рукой. — Иди, — шепчет Доркас, не отрывая взгляда от экрана. Все ее тело дрожит. — Ну же, Марлин… Давай… Давай же… Беги… Ты должна… Словно услышав ее мольбу или просто почувствовав отчаяние, что держит Доркас за горло, за сердце, за кровь — Марлин срывается с места. Подхватывает меч, бежит, может быть, даже плачет, Доркас думает, что плачет. Но она бежит. Живая. Все еще держится. На экране Марлин несется по одному коридору, сворачивает за угол следующего, не останавливаясь, не оборачиваясь. Туман остается позади. Он прекращает движение, и Доркас в первый миг не понимает почему, а потом сердце уходит в пятки, когда камера медленно разворачивается, и в конце коридора стоит белый туман. Марлин не замечает его. Даже смотрит прямо на него и не видит. А когда отводит взгляд, то он начинает принимать форму. Кровь у Доркас стынет. Там — Марлин. Другая. Незнакомая. С длинными кудрявыми волосами, спадающими волнами на плечи и спину. С ясными, теплыми глазами, в которых есть искра наивности, какой у Марлин никогда не было. В кремовом платье без рукавов, что открывает руки и ноги без единого шрама. Она выглядит молодой… нет, юной, с какой-то тихой мягкостью в каждом движении, до кончиков босых ног. В этом — невинность. В том, как она идет, не боясь ни земли под собой, ни мира вокруг. Такой Марлин никто и никогда не видел. Даже на ее первых Играх она не выглядела так. Для Святых она всегда была слишком обычной, неприметной. Но эта? Эта Марлин как трепет крыльев фей, как сладкая вата, и Доркас знает, просто понимает сердцем, что покажи им такую Марлин, и ее бы любили куда больше. Настоящая Марлин, та, которую Доркас любит так отчаянно, без стыда и сомнений, та, со сломанными ногтями, кровью на зубах, шрамами глубже кожи — замирает, едва видит ее. — Кто ты? — тихо спрашивает боггарт. Марлин смотрит, ошеломленная до глубины души на себя. Нет. Это не она. Никогда не было ею. Так чего же боится Марлин? Почему именно это ее худший страх? — Что за хрень? — хрипит Марлин, сжимая меч одной рукой. Держит его крепко. Глаза холодные, как сталь. Она не боится им воспользоваться. — Что ты такое? — шепчет боггарт, и его лицо искажается ужасом. Ужасом и страхом. Доркас судорожно глотает, взгляд мечется между ними. — Ты чудовище. Марлин застывает, потом, скрипя зубами, выдавливает: — Что, черт побери, это значит? — Ты чудовище, из-за которого погибли наши родители, — сипит боггарт, будто по-настоящему напуганный. — Ты их убила. И что? Тебе легче от того, что перед смертью они увидели тебя настоящую? Они не хотели тебя такой. Им нужна была я. Они хотели вот это! — он указывает на себя. — Они хотели меня! — Замолчи. Замолчи, замолчи, замолчи, — шепчет Марлин, дыхание рвется, срывается на резком вдохе. — Что ты такое? Что… — Это должна была быть я, а не ты. Не то чудовище, в которое ты превратилась, — не отступает боггарт. Он делает шаг вперед, и Марлин вскидывает меч, дышит тяжело, неровно. — Посмотри, во что ты превратилась. — Замолчи! — кричит Марлин. С боггарта слетает туман, стелется по босым ступням, и вдруг из мрака к ложной Марлин выходят Ходж и Вэнити. У Доркас перехватывает дыхание: они мертвы. Настоящие трупы. Пустые глаза, у Вэнити горло перерезано, с Ходжа льется вода, вперемешку с кровью, одежда липнет к телу. Они идут, держась за руки. Из темноты доносится сдавленный звук и Доркас узнает его. Это Джеймс. — Нам нужна была она, — шепчет Вэнити, — а досталось чудовище. Забавно, правда? Чудовище, которое решило спасти детей. И все, чего оно добилось, — это провал. — Если бы ты была ею, — хрипит Ходж, и вместе со словами изо рта течет багровая река, — ты могла бы сделать больше. Но ты — не она. Ты — это ты. И никогда никем не станешь. Всего лишь чудовище, которое не может спасти никого. — Вот чего все они ждали, — шипит боггарт, теперь уже лишенный всякой невинности. Он идет вперед, а Марлин задыхается, словно воздуха не хватает. — Мать. Отец. Каждый, кто отдал за нас жизнь. Вся семья. Эли. Всем им нужна была я. А досталась ты. Вот к чему это привело. А как насчет твоей возлюбленной? Что с ней? Доркас втягивает воздух, сердце грохочет, словно хочет вырваться наружу. Марлин мотает головой, пятится, глаза полны слез. — Как она вообще могла любить тебя? — шипит боггарт. — Замолчи, — слабо отвечает Марлин. — Думаешь, она видит в тебе кого-то, кроме чудовища? — неумолимо наседает боггарт, шаг за шагом приближаясь. — Ты дерешься, выживаешь, и ради чего? Чтобы вернуться к ней? Она тебя не хочет. Никогда не хотела. Ты знаешь это. Ей просто было тебя жаль. На самом деле ей нужна я. А ты не можешь ей этого дать, правда? Правда?! Марлин резко вздыхает, и этот вздох срывается криком, вперемешку с рыданием. Она со всей силы взмахивает мечом, лезвие рассекает боггарта надвое. На мгновение все замирает, искаженная Марлин падает, голова катится по земле отдельно от тела. Марлин стоит, тяжело дыша, грудь ходит ходуном. — Почему ты не сделала больше? — спрашивает Вэнити. Она все еще здесь. Все тот же боггарт. Он приближается, не отступает. Марлин вскидывает голову. — Моей семье нужна была ты. Им нужно было, чтобы ты спасла их. А ты не смогла. — Моя мама теперь совсем одна, — булькает Ходж сквозь поток крови. — Я не хотел оставлять ее одну. А ты должна была помочь. — Я… мне жаль. Пожалуйста… прости меня, — рыдает Марлин, голос срывается, а они идут к ней, все так же держась за руки. — Ты чудовище, — шепчут они, снова и снова. — Чудовище. Чудовище. Доркас зажимает рот ладонями, пытаясь сдержать крик, рвущийся наружу. Марлин не поднимает меч против них, и не поднимет. Доркас знает это. Марлин лишь пятится, когда маленькие руки тянутся к ней. Не сводит с них глаз, задыхается. В панике она отступает все дальше, пока не упирается спиной в живую изгородь у выхода. Замирает там, не двигаясь ни вправо, ни влево. Меч падает на землю. — Иди, — шепчет Доркас сквозь пальцы. — Пожалуйста, Марлин, просто… просто иди. Тебе нужно идти. Но Марлин не слышит любви, рвущейся из каждой клетки Доркас. Она не уходит. ~•~ Сириус находит Регулуса, держит при себе целый день, и снова теряет. Он ненавидит этот проклятый лабиринт. Хотя, если честно, их вины тут нет. Распорядители игр явно решили их разлучить, и при всех своих возможностях сделать это им совсем несложно. Эти руки, вылезающие из стен, туман, проклятые повороты, живые изгороди, которые то открываются, то смыкаются… Где-то посреди всего этого они и потерялись. Сириус готов рвать на себе волосы, или весь мир разнести к черту, но ему остается только бежать. И он бежит. Останавливался ли он хоть раз? Хуже всего то, что где-то вдалеке раздался крик, он сорвался с места на автомате, и очнулся уже один. Регулуса не было. Так что, как несложно догадаться, настроение у Сириуса сейчас хуже некуда. Он несется по коридорам, матерясь так, что у стен листья вянут, и, разумеется, срывается в яростный рык, когда на повороте врезается в кого-то, кто не Регулус, не союзник, и вообще не тот, кого он хотел бы видеть. Кажется, он довольно грубо отталкивает Диксона. И после этого и брошенного оскала, неудивительно, что драка вспыхивает мгновенно. Диксон, как и следовало ожидать, силен. Старше, опытнее, держится на расстоянии, и сперва Сириус не слишком тревожится… пока тот не выбивает у него копье. У Сириуса есть свои ступени ярости. Обычно он делает ровно столько, сколько нужно, чтобы победить быстро и чисто. Но иногда попадается противник, ради которого приходится вытаскивать наружу все, что в нем есть. Как в прошлых Играх, когда он, помнится, перекусил противнику палец. Настоящий. С костью и мясом. Просто откусил, и выплюнул. Даже не поморщился. Сириус умеет делать все, чтобы выжить. И сейчас он выжить намерен любой ценой. Обычно этот режим включается, когда враг слишком силен, когда есть кого защищать или когда он понимает, что перевес уходит из его рук. Сириус знает, что он хорош, но и другое знает тоже: он не неуязвим. Напоминание о том, как легко здесь сломаться, может свести с ума. Может, он и правда сходит. Так или иначе, когда Диксон бросается на него, Сириус дерется грязно. Вцепляется когтями в запястье, выворачивает, пинает колено с такой силой, что тот падает с криком. Меч летит на землю, но Диксон все еще успевает огреть так, что Сириусу приходится отступить. Диксон криво подпрыгивает, стараясь не наступать на ногу. Сириус, конечно же, бьет туда еще раз. На этот раз хруст стоит такой, что ясно: колену конец. Диксон валится снова, орет, но даже так не сдается. Живучая тварь. Сириус невольно уважает это. На одной ноге, задыхаясь, Диксон все же машет мечом. Сириус отшатывается, тот падает вперед, хватает клинок, и Сириус не успевает уйти. Блеск лезвия, и он почти видит свою смерть. И тут воздух звенит. Что-то обдает лицо ветром, щеку обжигает боль, и стрела вонзается прямо в глаз Диксону. Голова запрокидывается, тело рушится, пушка гремит прежде, чем он успевает упасть. Сириус медленно трогает щеку, где сочится кровь. Рана неглубокая, но жжет. Он оборачивается, и видит Нарциссу. Та опускает лук, их взгляды встречаются. Она никогда не промахивается. Значит, убила Диксона нарочно. И порез ему оставила тоже нарочно. Ее губы дергаются, когда он невольно ухмыляется. Она подмигивает и, не говоря ни слова, исчезает за поворотом. — Вот же семейка… — хмыкает Сириус, подбирает копье и медленно пятится. Тихий смешок недоверия вырывается сам собой, и он пускается трусцой, с неожиданной, странной теплотой в груди. Хотя бы на короткий миг. ~•~ Регулус совершенно не в восторге от происходящего, хотя, когда он вообще бывает доволен? Если не одно, так другое. Весь этот лабиринт — дерьмо, даже хуже, чем он мог предположить. Он думал, что все будет как на прошлых играх — хотя бы союзникам дадут шанс держаться вместе. Но нет. Насколько он знает, Пожирателей разметало поодиночке, союзников Сириуса тоже. Словно сама арена забирает у людей все, на что они когда-либо могли опереться. Никаких ресурсов, никакой поддержки, ничего, что дало бы ощущение почвы под ногами. Сплошной хаос. Грохот пушки едва не сбивает его с ног. Регулус ругается сквозь зубы, несется дальше, бросая быстрый взгляд через плечо, убегая от этих чертовых рук. Если он никогда больше не увидит в своей жизни когтистую мертвую ладонь — будет слишком рано. Но в новом коридоре рук нет, и это кажется шагом вперед, пока он не видит, что именно там происходит. Регулус так резко останавливается, что едва не скользит по камням. Глаза вылезают из орбит: Вэнити? Ходж? Регулусу требуется мгновение, чтобы мозг успел уложить картину. Вэнити и Ходж, явно мертвые, держат Марлин за горло. Сжимают. Она слабо отбивается, больше хрипит, медленно оседая на пол, обмякая с каждой секундой. Сердце у Регулуса уходит в пятки. Он даже не успевает подумать и бросает кинжал. Лезвие вонзается в висок Ходжа, и вдруг это помогает. Парень уже был мертв, но пальцы разжимаются, и тело рушится вниз, как мешок с песком. Изо рта тонкими струйками течет кровь, глаза пустые, стеклянные. Но Вэнити не останавливается. Глаза Марлин закрываются. — Черт… — шепчет Регулус. Он думает только об одном: Марлин — подруга Сириуса, и, кажется, по словам Джеймса, любовница Доркас? Да и вообще это просто Марлин. Регулус уважает ее, и только сейчас осознает это. Он думал, что союзники Сириуса ему безразличны, что убьет их, если придется, чтобы избавить брата от этой ноши… но Марлин особенная. То, что она сказала на интервью, было по-настоящему сильно. И так умирать никто не заслуживает. Не так. Это мерзко, отвратительно даже для арены. Семьи Вэнити и Ходжа, возможно, смотрят сейчас. Джеймс наверняка смотрит. О, Джеймс. Регулус уверен, что вид этого зрелища уже ранит его. И смерть Марлин от рук этих двоих сделает только хуже. Регулус с разбега врезается в тело Вэнити, отрывая его от Марлин. Она издает хриплый, рваный звук и оседает набок, дышит слишком слабо. Труп Вэнити исчезает у него в руках, словно дым. Исчез и Ходж, когда Регулус оборачивается. Он выдыхает с облегчением. Кинжал, к счастью, остался. Регулус подбирает его, присаживается рядом с Марлин. Та лежит на одной руке — она цела. А вот другая… Регулус морщится: опухшая, сломанная, смотреть больно. Он не трогает ее, только проверяет пульс на шее. Он есть. Слабый, медленный, но есть. На коже проступают следы от четырех рук. Регулус убирает пальцы, всматривается в нее, раздумывая. Как бы жестоко это ни звучало… часть его жалеет, что он не дал ей умереть. Было бы проще, правда? Все равно ведь придется, и оттягивание неизбежного ничего не изменит. Но Регулус не может. Не может заставить себя пожалеть о том, что дал ей еще время. Потому что… потому что это правильно. Даже здесь, в этом гнилом лабиринте, куда солнце толком не заглядывает, все еще можно найти искру человечности. Даже в нем. Даже после всего. Он выдыхает, осторожно похлопывает Марлин по щеке, пытаясь привести ее в себя. Она жива, просто потеряла сознание. Воды бы дать… но вся она у Сириуса. Марлин едва заметно дергается. Регулус собирается хлопнуть посильнее, но замирает, услышав шаги за спиной. Он мгновенно разворачивается, вскакивает, разворачивает кинжал, и острие уже у горла незнакомца. Он замирает, узнав лицо. — Привет, любовь моя, — мягко говорит Джеймс. ~•~ В тот момент, когда Джеймс видит себя на экране, сердце уходит в пятки. Он, как можно быстрее с тростью, идет вперед, останавливается между Доркас и Фрэнком, глядя на закованную в оцепенение версию себя и Регулуса с широко распахнутыми глазами. — Нет, — выдавливает Джеймс, вздрагивая, когда Доркас берет его за руку и мягко сжимает ее. Та выглядит бледной, тело напряжено, лицо сведено судорогой. — Нет, не я. Черт… Он не станет… он всегда медлит. Он замешкается. Он… — Джеймс, — жестко говорит Фрэнк. — Дыши. Просто дыши. Мы не знаем, что будет дальше. Он должен продержаться еще немного, слышишь? — Что? — сипло спрашивает Джеймс, бросая взгляд на них, когда Доркас и Фрэнк переглядываются. — Что значит продержаться? — Джеймс? — шепчет на экране Регулус, и никто не отвечает. Джеймс уже и не услышал бы. Он снова смотрит на сцену. — Ты… как ты здесь? Почему ты… — Сколько бы ты ни пытался меня не пустить — вот он я, — легко бросает боггарт, будто шутку рассказывает. Регулусу не смешно. — Да как ты… — Ой, да брось, Рег, — насмешливо тянет боггарт, и Джеймс сразу ненавидит этот голос. Все равно чей рот говорит, — это не он, не по-настоящему, и это бесит. — Не притворяйся, что не рад. Пусть даже в глубине души. Ты хочешь, чтобы я был здесь. Эгоистично, но рад же, да? — Что? — Регулус бледнеет, лицо каменеет. — Нет, Джеймс, я… я не хочу… — Хочешь. Не ври. Ты всегда врешь, — боггарт хмурится. — Ты — врун. Все, что ты умеешь… — Нет, я… я хочу, чтобы ты был рядом, но не… не в опасности. Просто… — Регулус сглатывает, пальцы дрожат на кинжале, и вдруг он осознает, что до сих пор держит его у чужого горла. Быстро отдергивает, с ужасом на лице. Джеймсу хочется выть от этого зрелища. — Прости. Черт, прости. Я… да, я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Но я не хочу, чтобы ты погиб. А это… ты не должен быть здесь. Как… — Ну и тут ты все испортил, — усмехается боггарт, и Регулус вздрагивает. — Догадываешься, почему я здесь? Из-за тебя. А из-за кого еще? — Они… что? Я не понимаю… — Это твое умение, — говорит боггарт холодно. — Тянуть на дно всех, кого любишь. Провал за провалом. Зачем ты вообще пытаешься? Хотел пожертвовать собой ради брата — не смог. Хотел уберечь меня от арены — провалил и это. А теперь что? Жить хочешь? Думаешь, имеешь на это право после всего, что натворил? После всей боли, что причинил? После того, как испортил чужие жизни? — Что? — Регулус смотрит на него широко раскрытыми глазами, голос дрожит. — Ты… что? Это не ты. Нет. Ты бы так никогда не сказал. Боггарт фыркает, шагает вперед. — Ты спятил? Я имею полное право! Вспомни, что ты со мной сделал! С Сириусом! С Эваном — он умер из-за тебя. А родители твои? Я всегда делал все правильно. А ты? Каждый раз, когда пытаешься, ты только ломаешь. Ты думал, я никогда не открою глаза? Не пойму, кто ты есть? Ты все, что я ненавижу. Я стараюсь, а ты нет. Я думаю о других, а ты только о себе. Я лечу, а ты — сплошная трещина, которую не склеить. Зачем мне тащить это бремя? Знаешь, как ты выматываешь? Знаешь, как тяжело быть рядом? — Нет… — выдыхает Регулус, пятясь, когда боггарт медленно надвигается, отрезая его от Марлин. — Джеймс… подожди… Я знаю, я… знаю, но я… — Что? Что ты сказал?! — рявкает боггарт, и Регулус срывается на резкий, прерывистый вдох, будто сдавленный рыданием. Джеймс сжимает руку Доркас до боли, глаза режет от слез. — Ты любишь меня? Да врешь ты! Это ты называешь любовью?! Да ты бы не смог любить правильно, даже если б тебе инструкцию в руки сунули. Все, что ты умеешь это гнить. Ты и есть сама гниль, Регулус. Берешь все хорошее, что есть в этом мире, и находишь способ превратить это в пепел. Потому что до усрачки боишься одиночества, цепляешься до последнего, пока не остается к чему цепляться. Все, к чему ты прикасаешься, остается со следами твоих когтей. Ты ничем не отличаешься от тех мертвецов в багровой реке, в которой сам должен был погибнуть! Регулус издает короткий, жалобный звук, и он пронзает Джеймса до самого сердца. Да, это и его страх тоже — увидеть себя таким. Стать тем, кто причиняет боль любимым. Джеймсу хочется сломать экран, свернуть шею своему отражению, а потом заключить Регулуса в объятия и забрать назад каждое это слово. Обнять. Поцеловать. Шепнуть, что все неправда. Что Джеймс видит его настоящего, и любит. Любит до безумия. Всем сердцем, всей душой. — Я думал об этом, и ты тоже, знаю, — шипит боггарт. — Я думал, как всем было бы легче без тебя. Сириусу. Мне. Чертову миру целиком. Так знаешь что? Дай я это исправлю. — Не смей! — взрывается Регулус почти в истерике, и его рука мечется вперед, прижимая кинжал к горлу боггарта. Все замирает. Убей его, молится Джеймс про себя, затаив дыхание. Давай же, любовь моя. Это не я. Оно не настоящее. Ты знаешь это. Убей, убей, убей… — Что же ты? — усмехается боггарт, его губы кривятся в жестокой ухмылке, от которой Джеймса мутит. — Посмотри на себя. Ты колеблешься, любовь моя. Регулус сглатывает. Он весь дрожит, вот-вот рассыплется. Слезы не падают, но они уже стоят в глазах, блестят. — Мы оба знаем, ты ничего не сделаешь, — давит боггарт. — Страшно, да, Рег? Знать, что ты беспомощен. Что ты слаб из-за кого-то. — Его пальцы сжимают руку Регулуса, медленно снимают ее с рукояти кинжала. Регулус не сопротивляется, смотрит, как металл уходит из его пальцев, и вместе с этим падают и слезы, и сама рука. Боггарт улыбается. — Видишь? Снова провал. И знаешь, что хуже всего? Часть тебя рада, что хотя бы я буду последним, кого ты увидишь. Но хочу, чтобы ты знал: ты смотришь не на того, кто все еще видит в тебе что-то красивое. Ты умрешь не от руки человека, который любит тебя, Регулус. А просто от чужого. Боггарт поднимает кинжал и ставит острие прямо над сердцем. Джеймс знает это место, этот шрам — сколько раз он целовал его с благодарностью, что сердце все еще бьется. Регулус стоит и ничего не делает. — Нет, — шепчет Джеймс. — Нет, нет, прошу… Подожди… — Джеймс! — кричит Доркас, сжимая его руку и указывая на карту. Джеймс с отчаянным вздохом видит, как к ним стремительно приближается Марлин. — Давай же, давай… — бормочет он, цепляясь за последнюю надежду. — Она знает, что это не по-настоящему. Камера показывает Марлин: она летит по коридору, не замедляясь. Одним рывком вонзает меч боггарту в спину так, что лезвие выходит спереди, едва не задев Регулуса. Кинжал падает на пол. Регулус сдавленно всхлипывает, глядя на меч, потом поднимает взгляд к лицу боггарта. И сиплым, сорванным шепотом говорит: — Джеймс? — Видишь? — сипит боггарт. — Вот что ты делаешь. Марлин сжимает рукоять меча, выдергивает его с резким вдохом, глаза горят, грудь судорожно вздымается. Боггарт падает на колени, и через секунду рядом с ним оказывается Регулус. Он хватается за лицо чудовища, и Джеймсу едва хватает дыхания от выражения его глаз. Он никогда прежде не видел Регулуса таким. Обычно тот сдержан, все его чувства были только во взгляде. Но сейчас… будто плотина рухнула. Вся боль, весь ужас захлестывают его, рвут наружу так, что скрывать уже нечего. Регулус сломлен. Без остатка. И когда боггарт, обернувшись мертвым Джеймсом, рушится ему в руки, из груди Регулуса вырывается сырой, надорванный звук. Он пытается приподнять голову, жалобно всхлипывает — не как раненый зверь, как умирающий. — Нет, нет, Джеймс, нет… — голос тонет, хриплый, отчаянный, до безумия юный и испуганный, до боли любящий. — Не поступай так со мной, прошу… пожалуйста, пожалуйста… — Регулус… — сипит Марлин, голос сорван, будто каждое слово режет горло изнутри. Она ведь только что едва не задохнулась, так что неудивительно. Но Регулус ее не слышит. Он держит мертвое тело, осторожно убирает волосы с лица, поправляет очки дрожащими пальцами — так бережно, словно боится разбудить. Такое случается с городами, с миром — когда его рвет войной или катастрофой. С людьми так не бывает. Но вот оно — на экране, перед всеми. Великая, большая трагедия. Джеймс клянется: сердце Регулуса теперь в его горле. Он чувствует его биение — глухое, тяжелое, как будто проглотил его вместе с кровью и дыханием. Оно теперь бьется внутри него, кость к кости, кровь к крови. И он не выбирал этого. Не хотел. Он мечтал держать это сердце, но не так. Не глотать его, не душиться им. Он ненавидит то, как ему нравится этот вкус. Джеймс смотрит, как Регулус сжимает его тело так, словно не отпустит никогда, и внутри что-то тянется навстречу этому безумию. Тянется к боли, к любви, что сжигает дотла. Сколько лет он мечтал о таком — быть любимым так яростно, так без остатка, чтобы самому не уцелеть? Чтобы рвало на части? И как же сладко больно знать, что Регулус его любит именно так. Любовь, что не кончается. Любовь, что не признает берегов. Любовь, за которую глотаешь кровь и воздух, и просишь еще. Слишком яркая, чтобы не обжечь. Но Регулус горит. Регулус горит им. И это ужасно. Это чудовищно. Слишком по-человечески, чтобы быть правильным. И все же, когда Джеймс видит, как Регулус рушится над его телом, он чувствует это, как легкое прикосновение губ к лбу: доказательство. Его любят. Любят. Любят. Но внутри война. Он горит вместе с Регулусом, задыхается от того, чего не хотел, чего не просил — от силы этой любви, от того, как легко он может сломать того, кто держит его сердце. Это его стыд. Его проклятая сладость. Любовь должна быть простой. Должна быть безопасной. Она не такая. И все же Джеймс не отдаст ее ни за что на свете. Он примет все. Позволит Регулусу держать его до крови, и сам будет держать в ответ. И когда держать будет уже нечего, он все равно протянет руки за еще. Он может быть нежным. Они могут быть. Джеймс хочет жить в мире, где у них когда-нибудь будет шанс. Но пока есть только это. ~•~ Регулус видел ужасы, о которых не расскажешь словами, и испытывал боль, которой нет названия, но ничто никогда не сравнится с этим. Никогда, ни с чем. Он хочет кричать. На небо, на мир, на вселенную, на кого угодно, кто услышит. Потому что этого не может быть. Потому что это не происходит. Потому что Джеймс — его. Его, его, его. Мой, шепчет внутри отчаянный голос. Мой Джеймс. Мое солнце. Моя любовь. Он не ваш, вы не имеете права забирать его. Верните. Верните мне его. — Регулус. Мой. — Регулус. Он не ваш. — Регулус. Пожалуйста… верните мне его. Чья-то рука ложится на его плечо, и Регулус вдруг понимает, что раскачивается вперед-назад и что-то бормочет вслух, умоляя и заклиная все, что только можно. Но никто не слышит. Джеймс по-прежнему мертвый у него в руках. Марлин смотрит сверху вниз. Регулус поднимает глаза, их взгляды встречаются, и в следующее мгновение он взрывается движением. Поднимается с земли, как пружина, и Марлин отскакивает, будто ждала этого. Будто знает, что теперь весь его мир сужен до одной цели — перерезать ей горло. Она убила его. Она. И Регулус убьет ее. Он пустит кровь из ее шеи и не дрогнет. Он вымоет руки в ее крови и будет носить этот след, как знак чести. Проблема лишь в том, что Марлин… не так-то просто убить, даже с одной рукой. У нее меч, и драться она умеет. И они дерутся. Грязно, яростно, со злобой, что не оставляет в них ничего человеческого. Регулус бьет по сломанной руке. Марлин коленом между его ног. Они пинаются, бьют, рычат, как звери, как будто кроме насилия не осталось ничего. Регулус не останавливается… пока Марлин сама не останавливает его. Рукоять меча со всего размаху бьет ему в лицо, он падает на спину, и тут же клинок прорезает рубашку на плече, втыкаясь в землю и прижимая его так, что не сдвинуться. Она могла бы ударить в сердце. Он почти желает, чтобы она так и сделала. Это было бы больнее? Вряд ли больнее, чем потерять Джеймса. — Это… не… реально, — хрипит Марлин, наступая ботинком ему на запястье, не давая поднять кинжал. — Джеймс… жив… Это… не он. Он жив. Регулус замирает, глядя на нее снизу вверх. Ждет. Ждет и ждет, чтобы это оказалось правдой. Это должно быть правдой, чтобы он смог снова дышать. Марлин сглатывает, едва заметно морщась от боли, и кивает в сторону того места, где остался «труп» Джеймса: — Смотри… Это иллюзия. Не… по-настоящему. Медленно, с какой-то обреченной осторожностью, Регулус закидывает голову и видит, как тело Джеймса растворяется в тумане точно так же, как до этого рассыпалась в дымку Вэнити. Он смотрит, не мигая, пока очертания Джеймса не исчезают окончательно. Туман закручивается в воронку и уносится прочь, растворяясь во мраке. Иллюзия. Не настоящее. То есть... хорошо. Хорошо, значит, это не Джеймс. Это был не он. Не Джеймс. С ним все в порядке. Он жив. А Регулус просто сходит с ума. Ладно. Да, ладно. Регулус откидывается на землю и издает какой-то дикий звук — то ли смех, то ли рыдание, то ли начало полноценного нервного срыва, потому что он и смеется, и плачет, и разваливается, и собирается обратно — все одновременно. А дело в том, что он где-то глубоко внутри и так знал, что это не мог быть Джеймс. Не по-настоящему. Потому что Джеймс... он бы никогда не сказал ему такого. Ни за что, ни при каких обстоятельствах. Даже когда он думал, что ненавидит Регулуса, он не заходил так далеко. Джеймс не из тех, кто уничтожает людей ради забавы. Ради власти. Ради того, что может. Да, он способен разрушить Регулуса — легко, без усилий; это уже доказано. И все же, это был не он. И, как ни безумно это звучит, после всего случившегося Регулусу хочется просто свернуться у Джеймса в объятиях и заснуть. Хочется забвения и тепла. Хочется домой. Сапог Марлин отрывается от его запястья, меч выскальзывает из его рубашки, оставляя в ней дыру и сбивая ее с плеча. Регулусу плевать. Он не поднимает кинжал, не перестает смеяться или плакать, не делает ничего, кроме как лежит и отчаянно цепляется за все то хрупкое равновесие, что успел обрести за последнее время и которое снова едва не рухнуло. И все-таки, не рушится. Может, он просто слишком упрямый, чтобы сломаться. А может, эта внезапная вера в собственную жизнь и впрямь чего-то стоит, потому что он держит ее при себе, прижимает к сердцу, как держал бы Джеймса, будь тот рядом. Я заслуживаю жить, думает Регулус. Заслуживаю хотя бы попытаться. — Джеймс, — бормочет он, когда наконец приходит в себя. Глаза медленно смыкаются. — Смотри у меня, будь цел. Если у тебя хоть синяк будет оттого, что ты в стену врезался, я сойду с ума. Джеймс, разумеется, не отвечает. Но не потому, что мертв. Нет. Нет-нет-нет. Может, он хоть какой-то знак пошлет. Было бы здорово, просто чтобы знать, что он жив. Но теперь, после всего, Регулус странным образом уверен, что он жив. И это не отрицание, нет. То было всего лишь еще одно видение из этого проклятого лабиринта, и Регулус не собирается поддаваться ему снова. Джеймс, окажись он здесь, сначала бы поцеловал его, а уж потом говорил. Регулус знает Джеймса. Знает своего жениха. И кем бы ни было то чудовище, это был не он. Ну, подделка, просто красивая маска, игра с его чувствами. Сейчас даже стыдно. Но стыду не дают времени разрастись: сильный пинок в плечо заставляет его распахнуть глаза и злобно уставиться на Марлин, но та смотрит не на него. Она уже пятится назад, издает глухой тревожный звук, и Регулус вскакивает, разворачивается и видит, как по коридору к ним плывет зеленый туман. Вот еще что: на этой арене не дают передохнуть. Людей не создавали для таких нагрузок; да, мы существа выносливые, но предел есть у каждого. Черт возьми, Регулус вымотан до предела. Судя по взгляду, брошенному Марлин, она тоже. Но они только обмениваются коротким молчаливым взглядом и бегут. Марлин впереди, она влетает в боковой проход, но пока Регулус добирается, проход захлопывается прямо перед ним. И вот, Регулус снова один. ~•~ Резкая, как удар хлыста, смена камеры вызывает у Джеймса странное, липкое беспокойство. Объектив резко фокусируется на Беллатрисе: та мелькает за поворотом, ведущим в тот самый проход, где, спасаясь от зеленого тумана, бегут Алиса и Августа. В идеале Беллатриса не должна останавливаться. В идеале она просто мчится дальше. В идеале она оставляет их в покое. Но мир далек от идеала. Беллатриса останавливается. Не продолжает бег. Стоит посреди прохода, тяжело дышит, а затем медленно начинает пятиться назад. — Черт, — сипло выдыхает Фрэнк. — Черт, черт, черт. Подожди… Но ждать некогда. Беллатриса снова выходит к проему и поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Алиса и Августа несутся вперед, спасаясь от зеленого тумана. Они так отчаянно пытаются выжить, что замечают ее лишь тогда, когда уже слишком поздно — когда Беллатриса поднимает кинжал, а ее губы растягиваются в оскале. Алиса. Только это и проносится в голове Джеймса. Кинжал взмывает в воздух, цель ясна — Алиса, именно ее Беллатриса собирается убить. У Джеймса есть лишь одна секунда, чтобы напрячься в ожидании удара… Августа заслоняет ее. Собой. Все происходит так стремительно, что Джеймс сперва даже не понимает, что произошло. Зато Фрэнк… Фрэнк понимает сразу. Сдавленный, вырванный из груди звук срывается с его губ, и этот звук словно когтями цепляет сердце Джеймса, пробуждая острое, до боли человеческое сочувствие. Это его мать. Мать Фрэнка стоит теперь с кинжалом в груди, потому что она сама бросилась между клинком и Алисой. Беллатриса смеется. Смех ее — хриплый, почти истерический. Она поднимает руку и, пошевелив пальцами, насмешливо машет Алисе, которая резко останавливается, шумно глотает воздух, переводя взгляд с Августы на Беллатрису. Все еще смеясь, Беллатриса, как ни в чем не бывало, ускакивает дальше, прочь от рук, вырывающихся из живой изгороди позади нее. — Ах, — выдыхает Августа, пытаясь сделать шаг вперед. Даже делает, но силы ее покидают, и она падает на колени, хрипло дышит. Сжимает пальцами рукоять кинжала, медленно заваливается на бок, моргает часто и бессмысленно, словно в тумане. — Августа, — шепчет Алиса, спотыкаясь и падая рядом на колени. Руки ее дрожат, когда она касается плеча Августы. — Дай посмотреть… Подожди… только не вытаскивай его, слышишь? Не смей выдергивать. — Смертельно, — хрипит Фрэнк. Джеймс поворачивается к нему и видит, как тот смотрит на мать пустыми, словно выжженными глазами. Лицо бледное, обездвиженное шоком. — Это… это смертельно. Она… она не выживет. Это… — Фрэнк, — тихо, осторожно произносит Джеймс, освобождая руку от Доркас, чтобы коснуться его плеча. Он хочет сказать что-то еще, но слова застревают. Потому что их просто нет. Августа кашляет, и вместе с кашлем вырывается кровь. Она мотает головой, сжимает веки, потом поднимает взгляд на Алису. Голос ее рваный, хриплый: — Детка… тут нечего смотреть. Тебе… тебе нужно идти. — Фрэнк, — голос Алисы срывается на крик, с каждым словом становится выше и отчаяннее. — Фрэнк сможет… сможет что-то сделать, отправить… — Ничего не поможет, — твердо перебивает ее Августа, тяжело дыша и крепче сжимая рукоять кинжала. — Да и тратить на меня зря, да еще так рано… он знает, что нельзя. — Она делает резкий, прерывистый вдох. — Туман… он все еще?.. Алиса быстро оглядывается назад и тут же морщится: — Да, он все еще идет. Августа, нам нужно уходить. — Мы не можем. Ты… — Замолчи. Даже не думай об этом. — Детка, — начинает Августа. — Я не детка, и уж точно не твоя! — срывается Алиса, голос дрожит, истерика в нем звенит, как натянутая, тонкая струна. — Зато знаешь, кто твой? Фрэнк. И чтоб мне сгореть, если я позволю тебе сдохнуть здесь и разбить ему к черту сердце. Мы уходим. Сейчас же. Августа снова кашляет, опускает голову, выплевывает на землю кровь. С трудом поднимает взгляд на Алису: — Нет. Нет, мы не уйдем. — Августа… — Алиса осекается на резком звуке, вырвавшемся у нее из горла, когда Августа рывком вытаскивает кинжал из собственной груди, кричит и оседает вперед. — Нет! Нет, что ты творишь?! Зачем?! — Нет смысла тянуть, — сипит Августа, и даже теперь ее голос звучит твердо, не терпит возражений. — Вернуться к нему может только один, и это всегда должна была быть ты. Он любит тебя, знаешь? Ума не приложу, за что, но любит. — Ах ты… глупая старая карга, — шипит Алиса, лицо ее искажается, она оседает рядом с Августой и прижимает ладонь к ее ране. — Сколько раз мы с Фрэнком тебе говорили? У нас с ним не так. Мы не… — И не нужно, — шепчет Августа, цепляясь взглядом за Алису. — Думаешь, любить кого-то так — это единственное, что важно? Все равно, как именно он тебя любит. Важно, что любит. — Он любит и тебя, — говорит Алиса. — Я его мать. Он единственный человек, которого я люблю в этом мире. Но я не единственный человек, которого любит он, — хрипит Августа. — Ты тоже его любишь. Поэтому ты должна уйти. Ради него. — Я не уйду, — резко выдыхает Алиса, всхлипывая, моргает часто. — Я… я не твоя дочь. Ты не можешь приказывать мне, и я не оставлю тебя вот так. — Я знаю, как больно тебе было потерять родителей в том бунте, Алиса, — тихо говорит Августа, — но, если ты останешься со мной, легче не станет. — Замолчи. Не смей говорить о моих родителях. — Упрямое, нахальное дитя, — осуждающе шепчет Августа, закрывая глаза. — Хочешь знать, почему я никогда тебя не любила? — Потому что я увела у тебя сына. — Мм, нет. Потому что с тобой ему было лучше. Я не умела быть для него правильной матерью. Я старалась, но не знала, как отпустить. Чтобы поступить с ним правильно, нужно было отпустить его, а я так и не научилась. Алиса молчит мгновение, потом свободной рукой берет окровавленную ладонь Августы, и они крепко сжимают друг друга, пока Августа снова кашляет, показывая окровавленные зубы. — Прости меня… за то, что я назвала тебя плохой матерью. — Я не всегда ею была, — хрипит Августа, — но в итоге, да, стала. — Мам, — выдыхает Фрэнк, делая шаг вперед, и слезы блестят у него в глазах. Все оборачиваются к нему, и Джеймс чувствует, как сжимается сердце, когда видит, как Фрэнк тянет руку к экрану, будто может коснуться ее в последний раз. Это, наверное, самое мучительное зрелище из всех, что Джеймсу доводилось видеть. — Все хорошо, — шепчет Алиса, и слезы катятся у нее по щекам, едва она моргает. — Все хорошо, Августа. Он простил тебя. За все. Ты делала, что могла. Можешь… можешь отпустить теперь. — Ты позаботишься о нем? — шепчет Августа, едва ворочая языком. Лицо Алисы рушится, она прижимает ее безжизненную руку к своей груди и всхлипывает: — Я позабочусь. Августа не отвечает. Она лежит, медленно истекая кровью, с каждой секундой становясь все ближе к смерти, а туман все ближе к ним. Алиса не двигается. Она держит ее руку в своей и сидит рядом, тихо плача, а по эту сторону экрана плачет Фрэнк. ~•~ Сириус слышит ее прежде, чем видит. Злобный, почти безумный смех — вот его предупреждение. И только потом Беллатриса выскакивает из прохода впереди, легко, почти танцуя, ускользая от цепких рук, тянущихся из живой изгороди. Как только она появляется, проход за ее спиной смыкается, и Беллатриса срывается на новый смешок… но вдруг осекается, едва ее взгляд падает на него. Она безоружна, но Сириус мгновенно напрягается, потому что знает, что она из всех самая опасная, даже с пустыми руками. Ее глаза сверкают, как сталь. — А вот и ты, — весело объявляет Беллатриса, будто действительно рада его видеть. — Я тебя уже сто лет ищу. — Правда? — сухо отзывается Сириус, не двигаясь и следя за каждым ее шагом. Беллатриса идет медленно, лениво, с кривой ухмылкой, небрежно положив руку на пояс. — Ты не поверишь, сколько дерьма мне пришлось пережить, чтобы сюда добраться, — жалуется она. — Сначала я потеряла Нарциссу. Представляешь? Случайно ее не встречал? — Ни разу, — бодро врет Сириус. — Слушай, может, она вообще сдохла. Беллатриса замирает, потом смеется: — Ну, было бы проще, да? Сегодня столько пушечных залпов… Эй, а может, и Регулус сдох? Бедный мальчишка, один-одинешенек, год как после своей арены, а тут ему — раз! — все самые мерзкие кошмары в лицо. Эти руки, например… Сомневаюсь, что он справился. Как думаешь? — Думаю, ты сейчас заткнешь свою пасть, пока я не скормил тебе это копье, — огрызается Сириус. — О, так не разговаривают с семьей, Сириус, — с притворным упреком произносит Беллатриса, подходя ближе. — Но… наша семья никогда не славилась благопристойностью. Зачем нарушать традицию? — Вот именно, — соглашается Сириус. И тут же она бросается на него с яростным рыком, а он встречает ее в половине пути. И это… о, это чистая, беспощадная жестокость, и Сириус упивается ею. Он выкладывается до конца, не оставляя себе ни капли сдержанности, не думая о том, как потом будет жить с этим, когда нахлынет стыд. Она его равная: старшая, с наибольшим числом убитых за плечами, самая опасная, безжалостная, готовая на все, чтобы выжить. Оба — на грани, оба всегда в шаге от точки невозврата; разница лишь в том, что Сириус из последних сил держится, а Беллатриса смеется, прежде чем прыгнуть в бездну. Беллатриса быстра. Так быстра, что за ней трудно уследить, но Сириус успевает. Всего несколько секунд, и он уже без оружия: она отшвыривает копье ногой, вцепляется когтями в его шею и плюет ему прямо в лицо. Сириус хватает ее за волосы и со всей силы бьет коленом в пах, заставляя ее охнуть и отшатнуться. Он не дает ей времени прийти в себя. Сбивает с ног, но тут же сам оказывается на спине: Беллатриса врезает ему кулаком по лицу так, что голова резко отбрасывается в сторону. Ее ногти впиваются в кожу, когда она хватается за его волосы и с размаху ударяет его затылком о землю. Сириус ругается, бьет ее локтем по виску, отталкивая в сторону. Беллатриса, не теряя времени, ползет к брошенному копью. Сириус резко хватает ее за лодыжку и утробно шипит: — А вот хрен тебе. — Эгоистичный мелкий ублюдок! — визжит Беллатриса, но конец фразы тонет в грязи, потому что Сириус обеими руками вжимает ее лицо в землю. Она выплевывает траву и землю, едва успевая поднять голову, но он с глухим хрустом бьет ее снова. Он бьет ее лицом о землю снова и снова, пока она вдруг не подбрасывает ногу и не врезает каблуком ему в спину так, что Сириус сгибается и сдавленно стонет. Беллатриса вырывается и ползет к копью, как одержимая. Прекрасно. Просто прекрасно. Вот она — и да, копье уже у нее. Чудесно. Сириус ругается сквозь зубы, поднимаясь на ноги одновременно с ней. Беллатриса разворачивается, кровь заливает ей лицо, нос сломан, но она все так же улыбается — широко, злобно, с кровавым оскалом. Сириус тихо смеется, выдыхая, мотает головой и лениво разводит руки в стороны, тут же давая им бессильно опуститься обратно. Чуть кланяется Беллатрисе, поднимает бровь и с полу-ухмылкой бросает: — Ну? Давай. — Я не впервые пытаюсь тебя убить, — говорит Беллатриса, перекладывая копье из руки в руку. Глаза ее горят. — И чем это закончилось в прошлый раз? — мурлычет Сириус. — Промахнулась? Беллатриса мгновенно хмурится: — Нет. Я столкнула тебя с лестницы. Ты просто поднялся обратно. — Ага, — протягивает Сириус, качнув головой. — У меня это есть в привычке. — В этот раз не встанешь, — шипит Беллатриса, и с рывком бросает в него копье. Дело в том, что Сириус провел больше десяти лет, готовясь именно к таким моментам. Даже если память иногда подводит, тело помнит само. Беллатриса быстра, она сильна, но Сириус все видит. Предугадывает. Поэтому еще до того, как копье прорезает воздух, он уже уходит в сторону, и даже ему самому кажется безумием то, как резко рука тянется навстречу и ловит оружие на лету. Сириус ловит его. Беллатриса шипит, как кошка, которую окунули в воду. Сириус, разумеется, не упускает возможности ухмыльнуться шире и выпрямиться, легко прокручивая копье в руках. Для нее оно чужое, это не то, чем она владеет, как ножами. Копье — несложное оружие, но разница между новичком и мастером есть всегда. А Сириус — мастер. Он доказывает это просто: не бросает копье, держит его близко, выжидает, когда она несется прямо на него. Спокойный, собранный, он ждет — шаг, еще шаг, слишком близко… Сириус резко уходит вниз и зацепляет древком ее ноги, снося Беллатрису с ног. Та падает на спину с глухим ударом, захлебывается воздухом, а он уже заносит копье, готовясь вогнать его вниз. Беллатриса издает почти звериный вопль, откатывается назад, спиной упирается в изгородь. И тут из листвы вырываются руки, хватают ее, она визжит еще громче. Беллатриса рвется, вырывается, орет, а Сириус моргает… Сириус моргает… Сириус… ~•~ Регулус понимает с первой же секунды, как только слышит визг Беллатрисы, что ему нужно к ней. Потому что только один человек на этой арене способен довести ее до такого крика — яростного, безумного, полного бешеной злости. Только Сириус всегда умел довести ее до края. И Регулус бежит, потому что он — ну, если честно, он не верит, что Беллатриса сможет победить Сириуса. В его голове никто не может победить Сириуса. Потому что Сириус — он лучший. Во всем. Может, Регулус так думает, потому что он младший брат. А может, потому что это чувство возвращает ему то теплое, щемящее детское восхищение, когда он бегал за Сириусом хвостиком, смотрел на него широко распахнутыми глазами и обожал все, что он делал, даже самые глупые вещи. Сириус сделал колесо, когда ему было девять, и Регулус решил, что круче человека не существует. Может, он так думает, потому что это правда. Потому что Сириус всегда мог сделать все, что захотел. Когда они отдалились друг от друга, это восхищение стало горечью. Потом — злостью. Но вера осталась. И она не исчезает даже теперь. Так что можете представить, каково ему, когда он вбегает за угол, и замирает, перехватывая дыхание. Беллатриса толкает Сириуса в грудь. Сириус двигается. Да, двигается — падает назад в живую изгородь, прямо в цепкие руки, что рвутся наружу. Регулус видит, как они хватают его, утаскивают внутрь. Сириус исчезает, и раздается пушечный залп. Регулуса будто окатывают льдом. Беллатриса визжит от восторга, вскидывает руки вверх и начинает прыгать, дергаясь в каком-то безумном победном танце: — Я убила Сириуса Блэка! Я убила Сириуса Блэка! — поет она, а потом оборачивается и замечает его. Ее лицо светится от счастья. — Малыш! Ты видел? Я убила Сириуса Блэка! Она несется к нему, сияющая, избитая, в крови, но вся пропитанная триумфом. Регулус стоит, пустой, неподвижный, даже когда она хватает его в охапку, смеясь, трясет и ерошит ему волосы. — Я же… — Регулус сглатывает, во рту сухо, тело ледяное, внутри пусто, совсем пусто, так пусто, что он не чувствует ничего. — Я же сказал… только я могу. Я сказал… — О, я знаю, но тебя рядом не было, — щелкает языком Беллатриса. — Ну и ладно. Все хорошо, что хорошо кончается. Он свое получил. — Я сказал… — сипит Регулус, и не знает, что дальше. Что теперь? Язык как камень, грудь сжата до боли, и вдруг он не понимает, кто он. Совсем. — Эй, а ты Циси не видел? Я потеряла ее вчера, так и ищу… — Беллатриса осекается. Рот приоткрыт, дыхание рвется хрипом. Она резко моргает, медленно опускает взгляд вниз. Регулус тоже смотрит. На свой кинжал, погруженный меж ребер, направленный к сердцу. Беллатриса поднимает голову, их взгляды встречаются. Она шепчет, растерянно, почти детски: — Малыш? Зрение у Регулуса плывет, он даже не понимает, почему. Беллатриса сипло всхлипывает, когда он толкает кинжал глубже и поворачивает, повторяя: — Я сказал, — и выдергивает клинок, чтобы снова вонзить его, входя в ритм: — Я сказал, — удар, — я сказал, — удар, — я сказал… Беллатриса, в конце концов, падает. Еще один пушечный залп. В ушах у Регулуса стоит звон. Это как с гравитацией, правда? Ты всю жизнь знаешь, что она есть. Опора, константа, то, что держит тебя в этом мире. А если ее не будет? Нет притяжения — и тебя больше ничто не связывает с землей. Ты улетаешь все выше, выше, выше, легкий, пустой, потерянный среди звезд… но самой яркой звезды больше нет, и небо темно, и притяжения нет, и где ты, кто ты, как вернуться назад, как найти дорогу домой? Медленно, словно во сне, Регулус опускается на землю. Вернее, ноги сами подгибаются под ним, и вот он уже сидит, глядя пустыми глазами на кинжал в руках — окровавленный клинок, запачканные пальцы. И его не тошнит. Он вообще ничего не чувствует. А как же мы с тобой? А как же то, что было? А как насчет того, что теперь Регулус внезапно не знает, кто он? Он никогда не жил в мире без Сириуса. Всегда был младшим братом Сириуса. Всегда его младшим братом. Всегда им. А теперь? Теперь что, он… больше не может им быть? Перестает быть им, если Сириус… если Сириус… Тогда кто, черт возьми, он? Что он такое? Сама его суть всегда была связана с именем Сириуса. Он есть тот, кто он есть, только благодаря брату, и ничем другим быть не умеет, да и не хочет. А теперь — пустота. Словно пытаться представить себе ничто. Невозможно. Он не может. Он и есть это ничто. Пустой холст. Пустой человек. Слышится шорох, глухой стук шагов, и вдруг, теплая ладонь ложится на его плечо. Регулус поднимает глаза, моргает, и понимает, что он, должно быть, мертв. Ну точно. Иначе откуда этот липкий, сладкий прилив облегчения в каждой хрупкой косточке? Наверное, так выглядит жизнь после смерти — лицо брата, склонившееся над ним, любопытное, почти нежное. Регулус даже не помнит момента смерти. Больно ведь не было. — Эй, — говорит Сириус, и нет, жара все еще стоит липкая и густая, и сумерки ползут по арене, и солнце, уходящее за горизонт, будто просит их попрощаться. Эй — как «привет»; эй — как от живого к живому; эй — как знак того, что жизнь еще здесь, что дыхание еще в груди, что все еще продолжается, все… — Эй? Эй?! — срывается Регулус, визгливо, срываясь на крик, и Сириус отшатывается, ошарашенный, когда Регулус срывается с земли, бросается к нему и обеими ладонями врезается в его грудь. У самого Регулуса перехватывает дыхание, но… но он чувствует снова, все чувствует, и он снова младший брат, и он жив, и мир наконец снова обретает смысл. — Я думал, ты сдох, а ты говоришь «эй»?! — Ты думал что? Подожди, что случилось? — Сириус выглядит откровенно сбитым с толку. — Ты… ты, чертов идиот, — сипит Регулус, толкает его еще раз, и тут же, бессильно, обрывает движение, затаскивая Сириуса в объятия, что не объясняют ровным счетом ничего. Сириус всегда был более ласковым из них двоих, даже когда они были детьми. Но в детстве Регулус сам вешался ему на шею, сталкивал его с ног, устраивал возню на пол, и оба замирали, затаив дыхание, стоило только послышаться скрипу половиц, возвещавшему шаги родителей. Тень, что несла с собой холодный взгляд и презрение к любым проявлениям радости между двумя братьями. Регулус не помнит, чтобы он хоть раз обнял Сириуса первым после четырнадцати лет. Может, еще раньше перестал. Может, прошло четырнадцать лет и четырнадцать секунд и целая вечность смертей, прежде чем он снова смог решиться. И все равно, после всего, что случилось между ними, он снова пересекает это расстояние. — О, так ты правда думал, что я умер, — Сириус усмехается тихо, устало. Голос срывается тише: — Прости. Не хотел тебя пугать. — Меня ничто не пугает, — сипит Регулус, хотя он и боится всего. Всего, что можно назвать, и даже того, что нельзя. Сириус взъерошивает его волосы, издает мягкий, почти довольный звук, потом привычным жестом берет его за мочку уха и слегка тянет, как в детстве, когда хотел заставить Регулуса фыркнуть и отпихнуть его. — Конечно, не пугает. Соберись, Реджи. Ты сейчас даешь мне кучу компромата. Я потом скажу тебе что-нибудь сделать, ты не захочешь, а я напомню: помнишь, мы были на Голодных играх, ты думал, что я умер, обнял меня, не хотел отпускать, а ты скажешь, что ничего такого не было. А я возьму и подниму записи, потому что, напоминаю, все это снимается, и я не постесняюсь использовать видео ради победы в споре, несмотря на то, что… — Все, мне надоело, — резко обрывает Регулус. Может, это и не совсем правда. Он уверен, что Сириус говорил бы столько, сколько нужно, лишь бы Регулус мог держать его, но ни у одного из них здесь нет времени. — А вот и мой брат, — говорит Сириус с теплой усмешкой и хлопает Регулуса по плечу, слегка сжимая его, а потом отходит в сторону и опускает взгляд на Беллатрису. Та лежит ничком, неподвижная. — Что с ней? Это я ее так? — Эм… — бормочет Регулус, прочищая горло. — Я… у меня тут, кажется, случился… момент. Думаю, крики как-то… ну, в общем, я вижу тут определенную тенденцию, — Сириус цокает языком с видом строгого неодобрения, затем наклоняется и носком ботинка переворачивает Беллатрису на спину. Замирает. Смотрит на Регулуса, взгляд скользит вниз к окровавленному кинжалу, который тот выронил, вскакивая. — А. Это… ты, значит. Регулус кашляет. — У меня тоже был… момент. — Ясно. — Я не хотел… — Да нет, все… нормально. Правда, Реджи, все… — Сириус обрывает фразу, снова бросая взгляд на Беллатрису. — Я не собирался, — шепчет Регулус. Сириус резко поднимает на него глаза: — Я знаю. Ты… ты же думал, что я умер. Поверь, я бы тоже не сдержался. Наверное… еще хуже было бы. Просто… я, кажется, я… — Это не твоя вина, — тихо говорит Регулус, потому что Сириус явно не знает, как подобрать слова. А он сам живет с этим чувством с пятнадцати лет — с этим знанием, что ты становишься для кого-то причиной сражаться. Убивать. И он знает теперь, что это никогда не бывает так просто. — Сколько раз ты… — Сириус снова спотыкается на словах. Регулус не может смотреть на Беллатрису. Не помнит, сколько раз вонзал клинок. Знает только, что в тот момент просто не мог остановиться. А сейчас… сейчас его накрывает боль. Настоящая, тяжелая, потому что это была Белла. Его кузина. Любимая. Часть его прошлого, в котором он никогда бы не поверил, что сможет вот так… по-настоящему… убить ее. Или кого бы то ни было. Может, она была безумна. Может, их всех сломал этот мир. Но кем бы она ни была — она была семьей. О, нет. — Цисси… — хрипло выдыхает Регулус, глаза расширяются. — Регулус, — осторожно говорит Сириус. — Черт, да и Энди… — Регулус отшатывается, хватаясь за живот дрожащей рукой. Он только что убил свою кузину, и ему больно. Потому что, как бы он ни ненавидел своих родителей, любовь к ним всегда жила в нем. Так же он любил и ее. Но убил он не только любимую кузину. Убил их сестру. Сестру Нарциссы. Сестру Андромеды. И если Нарцисса может так и не узнать, то Андромеда, скорее всего, только что все видела. А это было жестоко. Кроваво. И это было предательство. — Не смей. Слышишь? Не смей так думать, — резко говорит Сириус, голос звенит от напряжения. — Это, черт побери, Голодные игры, Регулус. Я собирался ее убить. Я. Правда. Я бы сделал это. Ты меня за это осудишь? — Но это сделал не ты. Это сделал я. — Я не виню тебя. — А они могут, — шепчет Регулус. Сириус молчит несколько секунд, а потом говорит: — Ну и ладно. Пусть винят тебя, пусть винят меня, только винят они не тех. Может, это был твой кинжал и мое влияние, но кто вообще притащил ее сюда? Кто притащил сюда нас, кто вложил тебе в руки этот кинжал? — Но кинжал был мой. И руки мои. И это… я уже не изменю, — тихо говорит Регулус. — Можно сколько угодно винить во всем эффект крыльев бабочки, но от этого мир лучше не станет, Сириус. Пусть я не был началом, приведшим ее сюда, но концом для нее стал именно я. — Она пыталась убить меня. Почти убила. И тебя убила бы, узнай она, что ты ей не союзник, — Сириус тяжело вздыхает. — Слушай, я понимаю, что ты хочешь сказать. Правда. И это правильно — искать в себе мораль, задаваться вопросами, копаться в душе. Но здесь? Регулус, здесь? Тут этого нет. Тут это не работает. Тут это тебя только разорвет на части, а времени на это нет. Нужно идти дальше. Сломаешься потом. Как и я. Как и все мы. У нас будет время и место, чтобы разбирать все это, но не сейчас. Не здесь. Регулус с трудом сглатывает, опускает руку, смотрит на брата, чувствуя, как внутри у него растет черная пустота. Медленно взгляд скользит к телу Беллатрисы, и одного ее вида хватает, чтобы глаза тут же защипало. Он помнит, как в детстве утыкался носом в ее волосы и хохотал, хохотал, хохотал, пока она шептала ему на ухо злые шуточки про Сириуса, а тот сердился, пыхтел и шел за вниманием к Нарциссе. Помнит, как Белла закатывала глаза, легко крутила кинжал между пальцев, как в уголке губ появлялся раздраженный оскал, когда Андромеда упоминала Теда. Помнит, как она танцевала под дождем, раскинув руки, задрав лицо к небу. Сириус не помнит. А Регулус обречен помнить. Вот каково это — проклятие воспоминаний. — Регулус, — настаивает Сириус. Когда Регулус оборачивается, он видит в его глазах печаль. Сириус медленно качает головой. — Сейчас не время. Мы должны идти. Мы должны продолжать. Я и ты, помнишь? Регулус вдыхает, выдыхает, коротко кивает и нагибается за кинжалом. Поднимается, встречается с братом взглядом: — Я и ты. Сириус поднимает копье, и они уходят вместе, шагая в унисон, оставляя позади тело своей старшей кузины. Регулус не выдерживает, оглядывается, чувствуя сильный укол в груди. Беллатриса умерла с мокрыми от слез щеками. ~•~ — Мне жаль, — шепчет Джеймс, сжимая плечо Фрэнка, пока они с Доркас прячут его в тихом углу, подальше от сочувственных спонсоров и пустых соболезнований. Августа умерла в тот самый момент, когда Сириуса утянули в живую изгородь. Ни у кого не возникло сомнений, все показали на экране, все все видели. Алиса до последнего тащила ее прочь от тумана, пока та истекала кровью, кричала и плакала, но, когда прозвучал пушечный залп, Алиса рухнула рядом с телом и разрыдалась. Это было невыносимо смотреть, но еще тяжелее было видеть лицо Фрэнка — как оно рушилось, пока он хватал ртом воздух, всхлипывал, закрывал рот рукой, а плечи тряслись. Звук его рыданий, казалось, заполнил весь зал, и в зале стояла тишина. Никому не было весело. Никто не наслаждался этим зрелищем. В конце концов Алисе пришлось подняться и бежать. И теперь, убегая, она шепчет снова и снова: — Прости, Фрэнк, прости меня. Для всех это был холодный, мрачный момент. Но для Фрэнка — нечто большее. Он потерял мать. И как бы у них ни складывались отношения, это всегда невосполнимо. Слова «мне жаль» не помогут. Они не вернут ее. Они не изменят ничего. Но больше они ничего не могут. Хотя нет — могут. Потому что Доркас берет Фрэнка за щеку, разворачивает его к себе и шепчет: — Алиса. Они все еще там, Фрэнк. Алиса все еще там. Я знаю, это нечестно. Это ужасно. Но ты не можешь позволить себе сломаться. Не здесь. — Ты говорил… — Джеймс сглатывает, опускает голову, тише добавляет, водя ладонью по спине Фрэнка, успокаивая. — Ты говорил, что это арена и для нас тоже. Помнишь? День почти закончился. Всего несколько часов, и наступит ночь. Я… я пойду с тобой в твой номер, хорошо? Побуду с тобой столько сколько захочешь. Можно? — Нет, — отвечает Доркас, и Джеймс удивленно смотрит на нее. — Я не успела поговорить с тобой, но ты будешь занят этой ночью. И Фрэнк тоже. Верно, Фрэнк? Фрэнк молчит, потом тяжело выдыхает, крепко закрывает глаза. Лицо дергается от множества эмоций, прежде чем он смахивает слезы. Смотрит прямо на Доркас, сжимает челюсть: — Верно, — хрипит он. — Да. Буду. — Эм… — говорит Джеймс. — А что мы делаем этой ночью? Доркас оглядывается, потом наклоняется так близко, что их носы почти касаются, и шепчет: — Начинаем войну.