Crimson Rivers \ Багровые Реки

Римус пододвигает Джеймсу вафлю ровно в тот момент, когда тот ставит перед ним чашку чая, исполняя вместо Сириуса его «партнерские обязанности», пока того нет рядом. Объективно это выглядит смешно. На деле же Римусу только сильнее не хватает Сириуса. И хотя он никогда не признается в этом, уж точно не Джеймсу, но чай у Сириуса получается вкуснее. Возможно, причина лишь в том, что рядом с ним все остальные кажутся Римусу блеклыми. Джеймс не виноват, он и правда старается. — Как ты сегодня? — негромко спрашивает Римус. — Ну, сам понимаешь, — неопределенно отвечает Джеймс, вздыхает и лениво поливает вафлю сиропом. С того самого момента, как все произошло между Сириусом и Регулусом, он по-настоящему подавлен. Вчера он вбежал в комнату, сердитый и раздраженный из-за всего этого, но становился все грустнее, поскольку ему приходилось сидеть там и наблюдать за своим... парнем? женихом? Теперь уже сложно сказать, а Римус слишком деликатен, чтобы уточнять… В общем, становился грустнее, наблюдая, как Регулус отчаянно перечисляет все причины, по которым жить должен Сириус. И в этом списке, к несчастью, фигурировали и Джеймс, и сама их трагическая история. — Ты же понимаешь, что это не значит, будто он не хочет вернуться к тебе? — мягко говорит Римус, потому что слишком хорошо знает Регулуса, чтобы сомневаться. — Он просто до жути напуган, Джеймс. Он в отчаянии. Ты сам слышал, он не хочет потерять брата. Джеймс вздыхает и отставляет сироп. — Я знаю. Просто… Понимаешь, я не хочу потерять ни одного из них. Я даже думать об этом не могу, если честно. Но то, о чем я думаю, это о том, как Регулус видит самого себя. И я… я все время думаю, что в этом есть и моя вина, что я не сумел показать ему, как сильно… — Он осекается, сглатывает. — Я люблю его так, что это рвет меня на части. И больно до безумия, что он никак не может понять, насколько он особенный. — Джеймс, как бы нам ни хотелось, мы не можем заставить человека полюбить себя только потому, что любим его сами, — тихо говорит Римус. — Тут нет никакой меры. Ты можешь любить Регулуса так сильно, что сама шкала сломается, но… некоторые люди просто не умеют любить себя, и этому нужно учиться. Если бы это можно было сделать за них, ты и Сириус давно сделали бы это для Регулуса. — Я… — Джеймс закрывает глаза, лицо его кривится, потом он шумно выдыхает и открывает их снова. — Да. Я понимаю. Я и сам это знаю. Он… кажется, он учился. До всего этого. Ты бы видел его, Римус. Это было потрясающе. Он старался. Правда старался. А потом все рухнуло, и это так несправедливо. Несправедливо к нему. К нам всем. — Да, — негромко соглашается Римус. — Несправедливо. — И я даже не могу злиться на него, — губы Джеймса опускаются. — За то, что он сделал, или собирался сделать. Даже если там был и я, это как с мамой, понимаешь? Я не мог злиться на него за то, что он хотел обезопасить ее. И не могу злиться за то, что он хотел вернуть мне лучшего друга. И не только мне. — Ты не злишься? — удивляется Римус. — Я зол, не подумай. Зол, что он так меня напугал, что довел все до этой черты. Зол на ситуацию. Просто зол. Но в то же время… Больно видеть, как он готов себя убить, но теперь я понял, как он любит. — Джеймс качает головой и глухо усмехается. — Это хаос, Римус. Его любовь хаотична, почти жестока. Он любит всем, что у него есть, до дна. Это какая-то запутанная, огромная сила, которая рвется наружу, даже когда он изо всех сил пытается удержать ее внутри. Слишком большая для него, слишком большая для этого мира. Он думает, что все делает неправильно, а на самом деле… — лицо Джеймса мягко светлеет, становится нежным. — Он просто не умеет остановиться, вот и все. И, черт возьми, не должен. В другом мире его любовь не ранила бы никого. В другом мире она была бы только благом. Римус прокручивает это в голове и понимает, что Джеймс прав. Это ведь всегда так у Регулуса, что любовь проявляется через поступки, через крайности. Первое «малыш» в адрес Джеймса сорвалось у него в панике. Когда погиб Эван, он закричал так, что мороз шел по коже — крик чистого, животного горя. Он прятал близко к сердцу тайну о том, что скучает по брату. Он бросился в реку, уверенный, что не выплывет, и знал, что вернется другим, если все же выплывет. Он пытался заставить брата убить его, только чтобы не жить без него, и потерпел неудачу лишь потому, что хотел, чтобы брат понял, что несмотря ни на что, а может, именно благодаря всему этому он его любит. Все еще любит. В другом, более добром мире любовь Регулуса, возможно, не вырывалась бы так. Она могла бы быть легче, тише, мягче. Римус знает, как тяжело здесь любить. Знает, как это больно. Он думает, что может, Регулус на самом деле очень чувствителен. Просто нежные сердца вынуждены отращивать шипы, чтобы их не растоптали. — Я не знаю, что будет дальше. Знаю только одно, что я люблю его. Я люблю их обоих, — бормочет Джеймс и снова вздыхает, тычет вилкой в вафлю, к которой так и не тянется. Потом поднимает взгляд на Римуса. — А ты? Как ты сам, Римус? Сегодня утром? Римус бросает на него кривую усмешку и бурчит: — Ну, сам понимаешь. Губы Джеймса дергаются в уголках. — Допустим, понимаю. Но все равно хочу услышать. Дай мне хоть что-то. — Я обязан? — Ага. Просто откройся хоть немного, вот и все, о чем я прошу. Позволь мне… не знаю. Позволь помочь. — Мне не нужно, чтобы ты заботился обо мне, Джеймс, — говорит Римус, качая головой. — Беспокойся о себе. — Нет, — отвечает Джеймс просто, удерживая его взгляд. — Нет, я буду беспокоиться и о тебе тоже. Так что спасибо за попытку, но так дело не пойдет. Я не дурак. Ты ведь все время делаешь это — излучаешь спокойствие и выдержку, словно можешь вынести весь мир на себе. Но со мной это не сработает. Всем иногда нужно, чтобы на них оперлись. Я здесь. Совсем рядом. Так что опирайся. Джеймс его друг, Римус это понимает. Но именно сейчас он по-настоящему осознает их динамику, как та укладывается вокруг него, становится весомее. Иногда с человеком можно уловить момент, почти осязаемый, теплый, и ты знаешь, что связь между вами стала крепче. Римус чувствует, что может дотронуться до этого мгновения с Джеймсом, и оно будет теплым. К несчастью, Римус вообще-то не привык раскрываться. Даже с Сириусом это пришло не сразу, а через общую работу над их связью. С Регулусом он тоже открылся чуть-чуть, и то лишь потому, что тот сам оказался вынужден показать уязвимость, и Римус лишь ответил тем же. Это сблизило их, но вряд ли они решились бы на такое сами. — Я… правда не знаю, что сказать, — признается Римус, чувствуя себя растерянным. В который раз он жалеет, что с Лили всегда было так легко. — Хм, — Джеймс задумывается, и, к счастью, он умеет «быть другом» и умеет вести разговор так, чтобы помочь раскрыться. — Ты в порядке после вчерашнего? Я даже… не спросил тогда, а ведь Регулус угрожал… — Он морщится и кашляет. — В общем, это было неправильно, какие бы причины ни стояли за этим. Римус хмурится. — Честно? Я даже не испугался. Скорее растерялся. Потому что да, я знал, что он зол на Сириуса, но со мной он никогда не обращался иначе. Я не понимал, почему до арены он ко мне относился нормально, а потом вдруг… вот так. Я не злюсь на него. Думаю, я сразу понял, что он не сможет. Логика. Он ведь не назвал пол. Говорил только «луна», «твоя луна», всегда в адрес Сириуса. Мое имя так и не произнес. Даже когда Сириус дал ему возможность, он не смог. — Да, но у тебя все равно было право обидеться, — напоминает Джеймс. — Ты ведь мог оказаться в опасности. — Что? Да нет, — фыркает Римус. — Святые скорее поверят, что Сириус влюбился в настоящую луну, чем в слугу. Вот если бы Регулус сказал мое полное имя, тогда другое дело, но он не сказал. Я в безопасности, Джеймс, честное слово. Но… да, наверное, меня все-таки задело, что он использовал меня как рычаг давления на Сириуса, только чтобы вывести его из себя. — Да, знаю. Он козел, — соглашается Джеймс со вздохом. И звучит при этом до нелепого влюбленно. Римус бросает на него плоский взгляд, и Джеймс смущается. — Прости. Нет, я серьезно. У тебя правда есть право злиться. И я рад, что ты в порядке. — Я… не одобряю, что он это сделал, но я и понимаю, зачем. — Римус сглатывает и отчаянно отталкивает подлую мысль, что он почти, почти хотел, чтобы это сработало. Он зажмуривается. Боже, какой же он эгоист. Сломанный, как и Джеймс. — Римус? — мягко зовет тот. — Я в порядке, — хрипло отвечает Римус на автомате, открывает глаза. Джеймс смотрит на него в упор, готов ждать хоть весь день, пока он не сдастся. Взгляд пронзительный, из-за очков становится только сильнее. Римус уступает. — Просто… думаю, это был тот самый шанс. Единственный шанс, чтобы Сириус выбрался. Ведь Регулус был прав. Сириус никогда не допустил бы смерти брата. Но если бы Сириус почувствовал себя преданным настолько, чтобы в гневе убить его, то возможно, именно этот гнев вывел бы его с арены, сделал бы его безжалостным и неудержимым. А вот если бы Регулус просто погиб или покончил с собой, пока Сириус изо всех сил тащил его домой, то тогда неважно, что он обещал Римусу. Он бы пытался, Римус в этом уверен, но он бы скорбел. Он бы превратился в развалину. Римус слишком хорошо знает, каково это — пытаться жить после утраты самого важного человека. После смерти матери он едва справлялся хоть с чем-то, даже с попыткой засадить Сивого за решетку и выкинуть его из дистрикта, даже жажда мести не пересилила его горя. Римус думает, что да, Сириус бы попытался, конечно, но у него не было бы тех же шансов справиться, какие появились бы, если бы план Регулуса сработал. А теперь? Теперь Сириус уже ни за что не позволит случиться чему-то с братом, если только сможет это предотвратить. И это значит одно, что Сириус, скорее всего, не вернется. А Римус не уверен, что сумеет это вынести. Джеймс молчит долго, потом судорожно сглатывает, делает вдох и выдох. Римус видит, как тот отодвигает собственные чувства, чтобы быть рядом, чтобы слушать, чтобы позволить ему выговориться. — Ты не плохой человек из-за того, что тебе больно, Римус. Ты просто человек. И ты не должен, не имеешь права стыдиться того, что хочешь, чтобы любимый человек выжил. — Я не готов его потерять, — шепчет Римус. — Не думаю, что когда-нибудь буду готов. Я… я не могу… — Я знаю, — хрипло отвечает Джеймс. — Римус, я знаю. Римус издает глухой, надломленный смешок. — Конечно, знаешь. Черт, ведь для тебя это тоже ад. — Для всех это ад, думаю. Для кого-то больше, для кого-то меньше. Но хуже всего им, тем, кто там, на арене, — бормочет Джеймс. — Я все пытаюсь найти в этом хоть крупицу утешения, по привычке, но… иногда все просто дерьмово. — Поверь, я это прекрасно понимаю, — отвечает Римус. — Но знаешь, что я понял? Непостоянство только подчеркивает ценность. Теряя, учишься дорожить тем, что есть, и благодарить за то, что получил. Это ужасно, в основном, но потом смотришь назад, и есть такие мгновения, о которых не можешь пожалеть. Неизбежность конца не стирает всего, что было раньше. Оно все равно существует. Оно остается в нас. И это, это ценно. Это драгоценно. Джеймс смотрит на него несколько долгих секунд, потом улыбается и тихо говорит: — Это было очень красиво, Римус. — О. Ну… да, — кашляет тот, неловко потирая затылок. — Нет, я серьезно. — Джеймс прочищает горло, брови его хмурятся. — Я ведь мучился тем, что потерял слишком много времени с Регулусом. Эти последние дни. Их можно было провести иначе, лучше, но я… не знал, как с этим примириться. А теперь думаю… Наверное, стоит быть благодарным за то время, которое у нас все же было. Мы все хотим большего, конечно. Но научиться жить без этого «больше», это чертовски тяжело. — Да, — шепчет Римус, чувствуя ком в горле. — Тяжело. — Ты мудрый человек, Римус Люпин, — объявляет Джеймс и с притворной серьезностью указывает на него вилкой. Римус чуть улыбается. — Стараюсь. — И у тебя получается, — говорит Джеймс искренне. Римус это чувствует, и ему становится теплее. — Видишь? Открываться не так уж страшно. Надо повторить как-нибудь. — Заткнись, — фыркает Римус, но глаза у него смеются. Он закатывает их и берет ложку, чтобы размешать чай. Некоторое время он молчит, погруженный в мысли, потом поднимает взгляд на Джеймса, задумчиво смотрит на него и произносит: — У меня день рождения десятого марта. Джеймс моргает. — Правда? Слушай, а у меня двадцать седьмого! Ты на семнадцать дней старше. — Вот почему я мудрее тебя. — Ха-ха, очень смешно. С днем рождения заранее. — Джеймс, до него еще далеко. И до твоего тоже. — Ну и что? Тогда считай, что я поздравляю тебя с прошедшим. За все, которые пропустил. Римус качает головой, улыбаясь. — Спасибо. — Хотя, честно, это мило, но почему ты вдруг вспомнил об этом? — спрашивает Джеймс. — Просто… — Римус поджимает губы, качает головой и выдыхает. — Я все думаю о вещах, которые так и не сказал многим людям. Никто ведь этого не знает обо мне. День рождения. Никто из Святых, по крайней мере. Это и не так важно, конечно. Но мы говорили об откровенности, и… наверное, кто-то должен знать. Даже Сириус не знал. Никогда не заходила речь. И это лишь одна из тех вещей, которые я не успел ему сказать. Я даже не знаю, когда его день рождения. — Третье ноября, — тихо говорит Джеймс. — За четыре месяца до нас. — О… — шепчет Римус. — Я пропустил. Лицо Джеймса смягчается. — У него был хороший день, знаешь. Мама испекла торт. Полдня он дразнил Рега, а тот делал вид, что вообще не в курсе, что у брата день рождения. Это было смешно. Он не поздравлял Сириуса целый день, тянул до самой полуночи, и в последнюю секунду открыл окно и крикнул через улицу. Сириус сидел на крыше, разговаривал с тобой, и мы все услышали, как он выругался, чуть не сорвался вниз, а потом расхохотался. — Разговаривал со мной, — повторяет Римус. — Ага. С луной, с тобой, какая разница, — отмахивается Джеймс, лениво поводя вилкой. — Так что ты ничего не пропустил, на самом деле. Ты всегда был рядом, поверь. Знаю, это несправедливо, что у вас не было большего, но… это было. — Это было хоть что-то, — соглашается Римус, и в груди у него теплеет и сжимается одновременно. — Да, — кивает Джеймс. — Для него это много значило. Ты много значишь для него, Римус. Он любит тебя. Римус улыбается уголком губ. — Я знаю. Джеймс отвечает такой же мягкой улыбкой — теплой, нежной, чуть горькой. Потом оба замолкают, и в этой тишине им даже спокойно, почти утешительно. Они одновременно поднимают головы, когда дверь открывается. Входит Пандора не в лучшей форме: все еще в пижаме, с размазанной косметикой после вчерашнего вечера. Римус и Джеймс хмурятся в унисон и смотрят друг на друга, и Римус понимает, что у него давно не было друга, с которым можно переглянуться, и все становится ясно без слов. С Сириусом тоже так, но… Сириус не просто друг. Он лучший друг, и гораздо больше. Но не такой лучший друг, как Лили. Им всегда была и остается Лили. Пандора подходит к стойке между ними и берет их руки в свои. Безо всякого предупреждения подносит руку Римуса к губам и быстро, мягко целует в костяшки пальцев, потом делает то же самое с Джеймсом. Уши Римуса тут же заливает жар, он знает, что это значит: жест Святых, знак глубочайшего уважения. Никто никогда не делал ему такого, и он откровенно смущен. Джеймс же явно более привычен к этому, потому что выглядит не смущенным, а тронутым. — И что это было, Пандора? — Ну, знаешь, я проснулась и не хотела вставать с кровати. А потом подумала, что вы уже сидите и ждете меня, и каким-то чудом оказалась на ногах, — говорит она легко, будто это мелочь, но искренность в ее голосе придает словам вес. В этом есть что-то очаровательное, и Джеймс, похоже, тоже так считает, потому что в ответ целует ее руку. — Мы тут завтракаем, перед тем как я уйду, — говорит он. Обнимает ее за плечи, сжимает, и она с готовностью к нему прижимается. — Голодна? — Нет, меня скорее мутит. Но поесть нужно, — признается Пандора. Оба они тут же одобрительно гудят, поддерживая ее, хотя прекрасно понимают, как трудно заставить себя есть, когда любимые постоянно на грани смерти. — А ты, Джеймс? Как держишься? Ты ведь сказал, что с Люциусом обошелся спокойно… — она щурится подозрительно. — Так что проблем сегодня не будет, верно? Тебе что-то нужно? Мне прийти? — Пандора, честно, все нормально, — уверяет Джеймс. — Оставайся с Римусом, ладно? Для меня важно знать, что вы вместе, и что вечером я вернусь к вам. Кроме того, у меня есть Фрэнк, на которого можно опереться, а еще я вчера мельком видел Доркас, хоть и не успел поговорить, может, получится сегодня. Даже с Лестрейнджем перекинулся парой слов. Похоже, он злится на Люциуса, потому специально подошел, чтобы пожать мне руку при нем и, удобно, при спонсорах. Возможно, это все политическая чепуха и скрытые мотивы, но… в целом он вполне ничего, несмотря на то, что его подопечные — Пожиратели. Хотя, учитывая мою собственную ситуацию, не мне судить. Римусу не стоит находить это забавным, но Джеймс выглядит таким виновато-смущенным, что это действительно смешно. Джеймс, влюбленный в Пожирателя. Кто бы мог подумать? Римус качает головой и, усмехнувшись, опускается на стойку. — Давай, Джеймс уже приготовил тебе тарелку, — тихо говорит он, подвигая Пандоре завтрак. — Ешь. Чую, нас ждет длинный, гребаный день, полный безумия. И разве он когда-нибудь ошибался? ~•~ Сириус замечает момент, когда Регулус просыпается: тот вздрагивает, напрягается и резко отрывает голову от его плеча. Мигает сонно, пытаясь сообразить, где находится, потом замечает плечо Сириуса — подушку, которой только что пользовался, — и мгновенно хмурится. — Ну не делай такое лицо. Это ты сам, — фыркает Сириус, откровенно забавляясь. Регулус щурится подозрительно, будто не верит ни на секунду, что это правда. Ночью Регулус все-таки вырубился. В укрытии и так тесно, сидели почти плечом к плечу. Сириус не особенно следил за ним: откинул голову к стене, прикрыл глаза и наслаждался прохладным сквозняком после дождя — редкой роскошью в этой жаре. Почувствовал, как голова брата опустилась ему на плечо, приоткрыл один глаз, убедился, что тот спит, и снова закрыл, погрузившись в собственные мысли, где все еще звучал смех Римуса, где за веками ресниц стояла его улыбка. Спать Сириус не стал. Не мог. Не станет, вдруг Регулус решит сотворить какую-нибудь глупость и угробит себя, пока он будет дремать. Ну и ладно. Сириус поспит, когда умрет. Судя по всему, ждать осталось недолго. Тоже, своего рода, плюс. Дурная шутка. Хорошо хоть вслух не сказал: оценить ее могла бы разве что Марлин. Интересно, как она там? Жива это точно, вчерашние знамена подтвердили. Девять уже мертвы. Осталось пятнадцать. Пятеро Пожирателей — Нарцисса, Беллатриса, Алекто, Рабастан и Диксон. Отдельно от них Регулус, которого Сириус категорически отказывается к ним причислять. Потом он сам, Марлин, Эммелина, Августа, Эли и Алиса. И еще трое: Ашeр, Маджести и Лестер. А ведь только третий день… Чертова мать его арена. Хотя это не рекорд. В прошлом году, например, Сириус помнит слишком хорошо, что концу второго дня оставалось шестнадцать, к концу третьего — одиннадцать. То считалось жестокими Играми. А этот год выходит еще хуже. Тем более, что арена полна искалеченных Победителей, прошедших уже через ад. Регулус рывком поднимается, оглядывается в поисках какого то дела, но делать нечего: Сириус уже все сделал. По какой-то причине это только злит его сильнее. — Ну? — резко бросает Регулус. — Идем? — М-м, сперва завтрак, — лениво отвечает Сириус, указывая на землю и вытаскивая из рюкзака воду и еду. — Говорят же, что это самый важный прием пищи. Регулус хмурится еще сильнее. Сириус едва сдерживает желание сказать ему сделать лицо попроще. Вместо этого снова указывает на землю и поднимает бровь. Регулус не сдается, продолжает хмуриться, но садится обратно. Они завтракают. Ничего особенного, но хоть что-то. В день, который обещает быть полным дерьма, иметь при себе воду и еду важно. Интересно, как у других, нашли ли еду? Вода у всех есть благодаря дождю, но на третий день без пищи желудок должно сводить. Тишина между ними раздражает, но Сириус отказывается ее нарушить. Всю ночь он метался между яростью на Регулуса и другим, необъяснимым чувством — светлым, болезненно теплым, бьющим прямо под ребра. Черт. Черт, черт, черт. Да, он понимает, что Регулус сумасшедший. Но он и сам такой же. То ли из-за семьи, то ли из-за прожитой жизни, то ли из-за того, что они снова и снова толкают друг друга к краю — две волны, ударяющие в борта корабля, качающие его до переворота. Они ведь оба этого и хотят — чтобы корабль затонул. Чтобы снова встретиться посередине. Чтобы вода наконец успокоилась. Наверное, это и детские травмы, и травмы арены, и все вместе, что они кое-как держали в равновесии до Жатвы. А потом корабль дал крен, и с тех пор они только и делают, что воюют с ним. Убирайся. Убирайся. Убирайся. Оно не уйдет. Оно останется, и ничего они с этим не сделают. Но все равно пытаются. Одно и то же, снова и снова, из-за одних и тех же чертовых причин, и только калечат себя и друг друга. Паразиты и симбиоз в одном лице, неудержимая сила и неподвижный объект, заранее готовые проиграть, лишь бы не проиграть совсем. Сириус вспоминает басню про скорпиона и лягушку. Как скорпион просится переправиться через реку на спине лягушки, а на середине жалит ее, хотя сам тонет вместе с ней, просто потому что такова его природа. Сириус думает об этом, и не может понять, кто из них с Регулусом скорпион, а кто лягушка. Но факт остается: они оба тонут. — Ну что, нам нужно… — Регулус шумно выдыхает, морщится, убирая бутылку воды обратно в рюкзак Сириуса, но в глаза не смотрит. — Нужно поговорить? — Не знаю, Реджи, нужно? — Сириус поднимает бровь. — Как думаешь? — Я не хочу, — бурчит Регулус. Сириус пожимает плечами. — Ладно. Живи со своими сожалениями. — Я же сказал… я извинился, разве нет? — напряженно выдает Регулус. — Хм. Если честно, звучало не слишком искренне. — Сириус, да брось. — Что-что? — Сириус подносит ладонь к уху и поворачивается к нему боком. — Повтори-ка. Регулус шумно выдыхает носом, потом с величайшим трудом выдавливает: — Я… прости. — Ну, прозвучало крайне неубедительно, — рассуждает Сириус. — Да пошел ты, — взрывается Регулус, вскакивая и сверля его взглядом. Сириус остается сидеть спокойно, приподняв брови. — Где твое извинение? — Прости, — спокойно говорит Сириус. — Вот именно, так что иди… — Регулус обрывается, щурится. — Подожди. За что? Сириус кашляет, отводя глаза. — За то, что вызвался вместо тебя, когда обещал не делать этого. Я… я не собирался. Точнее, конечно, хотелось каждый раз, как только думал об этом. Но я знал, что для тебя важно, чтобы я не делал этого, и я решил держать слово. Но когда услышал твое имя, мне будто снова шестнадцать. Это было как инстинкт. Рефлекс. Как дыхание. Регулус сглатывает, но слов не находит. — И еще прости за то, что я умру, — резко добавляет Сириус. У него сводит живот, когда Регулус вздрагивает и закрывает глаза. — Прости, что снова оставлю тебя. Если бы это не было ценой твоей жизни, я бы не ушел. — Не надо, — шепчет Регулус, приоткрывая глаза. — Пожалуйста. Ради меня. Даже не ради Джеймса или кого-то еще. Просто ради меня. Не мог бы ты… отпустить? — Конечно, — легко соглашается Сириус. — Отпустить домой. Регулус смотрит на него мрачно. — Ты не смешной. — Я уморителен, — парирует Сириус и, вздохнув, поднимается на ноги. — Хватит мусолить эту тему. Давай просто… день за днем. Я и ты. — Я и ты, — повторяет Регулус, долго глядит на него, потом вздыхает и качает головой. — Ладно. — Отлично. Вперед. — Сириус? — А? — отзывается тот, поднимая рюкзак. — Ты тоже прости. Правда, — тихо говорит Регулус, и голос его наполнен искренностью и простой виной. Сириус замирает на мгновение, потом поднимает глаза на брата, губы поджаты. — За что? — За то, что пытался заставить тебя убить меня, — признается Регулус, выглядя так, будто только теперь осознает, насколько это было безумно. — И… за все то, что я наговорил. — Ты хоть что-то из этого имел в виду? — А ты? Они смотрят друг на друга. Неудержимая сила, неподвижный объект. Скорпион, лягушка. «Да», — думает Сириус. «Нет, ни слова», — думает Сириус. Правда в том, что он сам не знает. Знает только одно: он любит своего младшего брата до смерти — буквально. И брат любит его. Может, этого знания и достаточно. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым за то, что со мной случилось или случится, — говорит Сириус. Регулус удерживает его взгляд и тихо отвечает: — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым за меня. — Я… — Сириус открывает и закрывает рот. Но ведь он и чувствует. Всегда чувствовал. И, наверное, всегда будет. Это в его крови, вместе с каждым упрямым ударом сердца. Он понимает, что это разрушает их, загоняет в замкнутый круг, из которого нет выхода. Но разорвать его он не может, разве что остановить сердце. Поэтому он только сипло выдавливает: — Прости. — Да, — кивает Регулус. — Да, Сириус. Ты меня тоже. ~•~ —Уже?.. — срывается Джеймс, в голосе его слышится почти паника. Фрэнк вцепляется в его руку так, что костяшки белеют. — Похоже, на третий день решили сразу задрать планку, — цедит он. — Черт подери, — шипит Родольфус, наблюдая, как Рабастан замахивается булавой на странное существо, преследующее его и Ашера. Тварь огромна, кожа у нее красная, будто кожаная, с копытами, когтями. Глаз нет, вместо носа змеиные щели, а безгубый рот растянут в жуткую ухмылку, утыканную неровными зубами. За ним мчится еще как минимум трое. Удар Рабастана вминает голову твари, и та отлетает в сторону, расколовшись, словно перезрелый гнилой персик. Джеймс моргает, сообразив, что Лестрейндж и Долохов стоят рядом с ним и Фрэнком, следя за экранами, а Малфой остался в одиночестве лишь с парой спонсоров. Ясно, что они зверски злы на него. Что ж, справедливо. — Мам, только не вздумай… — Фрэнк захлебывается, и взгляд Джеймса мечется к экрану, где Августа оступается в коридоре лабиринта, стены сдавливают ее и Алису с обеих сторон. Алиса успевает выскочить, но Августа остается внутри, лишь рука торчит наружу, и зеленая чаща смыкается вокруг нее. Джеймс в отчаянии хватается за запястье Фрэнка, слыша, как тот глушит сиплый вскрик паники. На экране Алиса отчаянно матерится, вцепляется в руку Августы и рубит мачете по живой изгороди, разрывая просвет и вытягивая подругу. Августа вываливается наружу, хватая воздух рваным дыханием, дрожащая и растерянная. Алиса подхватывает ее, и они обе срываются в бег. Рука Фрэнка разжимается, хватка на плече Джеймса ослабевает. Камера выхватывает другой угол, где Марлин и Эли налетают друг на друга на повороте, бегут каждый от своей угрозы. Марлин вскрикивает, падая на руку. Эли сипло извиняется, поднимает ее дрожащими руками: «Прости, прости, девочка, но надо бежать», — повторяет он, а Марлин сквозь стиснутые зубы встает и бежит рядом. Эммелина оказывается одна, зажатая в тупике, и пускает одну стрелу за другой в тварей, карабкающихся по земле и прямо по стенам. Двигаются они, как пауки, но выглядят, как чертовы манекены: скулы втянуты, движения чужие, моргают так, словно кукла вдруг ожила и не понимает, зачем. Белки глаз слишком белые, ресницы торчат, будто нитки-швы на коже. Мурашки бегут по коже. Как Эммелине удается стоять так спокойно, когда целая стая несется на нее, Джеймс не понимает. Стрела в лицо останавливает тварь, но их больше, чем у нее стрел. Кончатся — и все, выхода нет, бежать некуда. Остальные разбросаны по своим коридорам, бегут от рук, чудищ, зеленого тумана. На карте видно, что Беллатриса слишком близко к Алисе и Августе; Нарцисса и Диксон рядом с Сириусом и Регулусом. Джеймс напрягается. Пока Сириус с Регулусом в порядке, они настороженны, идут без особых проблем. Сириус ворчит, что не видно луны, задирает голову и нагло требует от МакГонагалл повесить ее на небо специально для него. Регулус закатывает глаза, но молчит. Джеймсу это все не по душе. Видеть, как они избивают друг друга, было ужасно. Но ни секунды он не сомневался, что Регулус не убьет Сириуса, и Сириус не убьет Регулуса. Злились ли они настолько, чтобы хотеть этого? Да. Но решиться на убийство — нет. В итоге они лишь калечат друг друга, без толку, посреди арены смерти, где каждый мечтает их добить. И Джеймс зол на них, на себя, на всех. На их отчаянное стремление погибнуть друг за друга, прикрываясь им самим. В глубине души они просто панически боятся потерять друг друга. После драки он нарочно не отправил сообщение. Молчание это его способ показать злость. Злость за обоих, за себя, за каждую семью, за тех, кто пойдет в следующем году… злость на весь мир. Сейчас он жалеет, что не сказал, как любит их обоих, несмотря ни на что. Но вчера? Когда они дрались и пытались принести себя в жертву? Он не мог. Ему нужно другое, чтобы они дрались за жизнь. Не только ради других, а ради себя. Чтобы оба выжили. Он сделает все, если найдется хоть какой-то путь для обоих выйти. Его разум просто не принимает мысль, что выжить может только один. И, возможно, никогда не примет. Долохов рычит, и все смотрят на экран: Алекто пробегает мимо коридора, где зажата Эммелина. Она видит тварей, замирает в ступоре, замечает Эммелину… и уходит. Не помогает. — Ну, ей конец, — бурчит Долохов, кивая на то, как Эммелина выпускает последнюю стрелу с резким проклятьем. Фрэнк сжимает челюсти: — Не спеши, Долохов. Подожди. И они ждут. Эммелина сжимает арбалет, взгляд становится стальным, и она идет навстречу, не сбиваясь с шага. Стая бросается на нее, и она… Джеймс моргает, наблюдая, как Эммелина расстреливает тварей из арбалета, не задерживаясь на месте достаточно долго, чтобы они успели ее схватить. Она просто продолжает идти, ни капли страха, и твари редеют, одна за другой падают к ее ногам. Десять, может больше. Но она выходит обратно, оставляя за собой хвост из дергающихся, расчлененных тварей. — Ладно, беру слова назад, — ворчит Долохов. — Вот так-то, — усмехается Фрэнк. Джеймс срывается на нервный смешок, качает головой в восхищении, глядя, как каждый из этих людей цепляется за жизнь, упорно отказываясь умирать. И невольно его взгляд снова ищет самых упрямых — Сириуса и Регулуса. И Джеймс эгоистично надеется, что именно они окажутся упрямее всех. ~•~ — Знаешь, — задумчиво говорит Сириус, — если бы Джеймс был здесь, он бы уже начал битбоксить. Регулус тяжело вздыхает. Теперь он понимает, что тогда, на первой арене, воспринимал как должное ту легкость, что Джеймс привносил в самые мрачные минуты. Как-то у того получалось делать все хоть чуть-чуть лучше. Сейчас он ощущает разницу особенно остро, потому что рядом лишь Сириус, а Сириус в этом, прямо скажем, не очень хорош. Проще говоря, его брат идиот, который никогда не замолкает. И даже голоса у него нет того, что хотелось бы слушать. У Джеймса голос был прекрасный. Регулус скучает по нему. Но нет, вместо этого приходится терпеть бесконечное бормотание Сириуса, его самодовольный тон, в котором будто всегда прячется ухмылка. Регулусу до жути хочется врезать ему снова. И до жути хочется обнять. Он не делает ни того, ни другого, и лишь ощущает, как в груди клубком стягиваются вина и тревога: есть большая вероятность, что через несколько дней он больше никогда не услышит этот голос. И от этого внезапно хочется слушать каждое слово Сириуса и умолять его не умолкать ни на миг. — Джеймс, — Сириус вскидывает лицо к небу, — знай, в отличие от некоторых я бы только рад услышать твой битбокс в стрессовой ситуации. Даже подпевал бы, чтобы было полное шоу. — Ох, извини, что я веду себя нормально, — бурчит Регулус в оправдание… и тут же понимает, что сказал, и что сейчас произойдет. Потому что Сириус, конечно же… Именно. Он заливается смехом, едва переводя дыхание: — Нормально? Ты считаешь, что ты нормальный? — По сравнению с тобой и Джеймсом да, еще как, — упрямо возражает Регулус, раз уж начал. — Я имею в виду… в опасных ситуациях. Я не шучу и не ржу над всем подряд. — Реджи, ты вообще никогда не шутишь и не смеешься. — Я… ну… шучу. Иногда. — Назови хоть раз, — Сириус скалится, едва сдерживая усмешку. Регулус открывает рот, закрывает, хмурится. Потом упрямо произносит: — Джеймс считает, что я смешной. — Джеймс просто ослеплен любовью. Это не объективное мнение, — вздыхает Сириус. — До того, как ты вызвался, — наконец говорит Регулус, и Сириус моргает. — В первый раз. Ты не все помнишь, но… я действительно иногда шутил. И смеялся чаще. Сириус цокает языком. — Какая трагедия. — Не правда ли? — сухо отзывается Регулус. — Спорим, даже тогда ты был никудышным шутником. — Неправда. Джеймс смеялся. И это при том, что до моих пятнадцати он меня терпеть не мог. — М-м, нет, не верю, — Сириус качает головой. — Для меня ты навсегда останешься абсолютно несмешным. Никогда в жизни хорошей шутки от тебя не слышал, и не услышу. Джеймс, — снова поднимает взгляд к небу, в глазах блеск озорства, — если еще раз пошлешь нам весточку, подтверди, что я прав. Хотя ты и так всегда будешь на моей стороне. — Почему, черт возьми, он должен быть на твоей стороне, а не на моей? — возмущенно спрашивает Регулус, прищурившись. — Потому что он мой лучший друг, — нарочито медленно объясняет Сириус, как глупцу. Регулус приподнимает бровь: — Он мой жених. — Он твой… — Сириус резко обрывает шаг, и Регулус, остановившись, удивленно смотрит на него. — Подожди. Подожди, нет… Ты ведь сейчас не соврал. Жених? — Да, — отвечает Регулус, и губы сами собой поднимаются в уголках. Он не может это сдержать: ни гордого тепла в голосе, ни легкой одышки от радости и возбуждения. Ему, пожалуй, стоило бы смутиться, но в нем просто нет места для чего-то иного, кроме счастья. Сириус ахает. По-настоящему, нарочито драматично. — Да чтоб меня… Ты женишься?! Реджи! — Что? — Когда это было?! Когда он сделал предложение? Я имею в виду, по-настоящему. Не разговоры про свадьбу в Святыне или что-то в этом духе. А вот… когда он по-настоящему спросил? Регулус понимает, что брат нарочно говорит полунамеками, но смысл считывает легко. — Почему ты сразу думаешь, что он спрашивал? — Потому что это Джеймс, — Сириус смотрит прямо на него, ожидая, горя нетерпением, и вдруг глаза у него распахиваются. — Подожди. Ты?.. Это ты спросил?! — Да, — признается Регулус. Сириус таращится на него с выпученными глазами. — Охренеть. Он ведь заплакал, да? Я готов поспорить, он заплакал! Почему ты мне ничего не сказал?! Почему он не сказал?! — Времени не было, — спокойно объясняет Регулус. — Это была последняя ночь перед ареной. Настоящая ночь, я имею в виду. — Подожди… — Сириус щурится, губы дергаются, словно он пытается не рассмеяться. — Ты… ты действительно сделал ему предложение? — Да, Сириус! Я только что сказал. — И что ты сказал? Дословно? Регулус закатывает глаза к небу, моля о терпении. — Я сказал: «Ты выйдешь за меня?» Он ответил: «Да». Все просто. Спросил, ответил, мы обручены. — Ты… — Сириус вдруг начинает давиться смешком, и Регулус смотрит на него пустым взглядом. — О, Регулус… Это же не то же самое! Согласиться «когда-нибудь пожениться», не значит согласиться на свадьбу. — Нет, по-моему, это одно и то же, — твердо возражает Регулус. Сириус сгибается, прижимаясь к копью, чтобы не свалиться от хохота. Потом, отдышавшись, выдыхает: — Нет, совсем не одно. Тут важен сам смысл. Вы вообще обсуждали, как это будет? Начали хоть что-то планировать? — Разумеется, нет, — резко отрезает Регулус, обводя рукой арену. — Какой в этом смысл? — Постой… — смех спадает. Сириус смотрит на него с искренним замешательством. — Но зачем тогда? Если ты собирался умереть? — Я хотел, чтобы у него это было, — тихо признается Регулус. — Я не мог дать ему ничего иного, из-за всего этого. Но это мог. И… эгоистично, но я сам этого хотел. Это сделало меня счастливым. Делает счастливым до сих пор. Я хотел нести это до самого конца. И он дал это мне. — Понял, — шепчет Сириус, сглатывает и натягивает тугую улыбку. — Я знаю, мы договаривались не говорить об этом, но теперь… теперь я еще сильнее хочу вытащить тебя домой. Потому что, Реджи, ты мог бы жениться. Ты мог бы… Регулус качает головой. — Нет. Не без тебя. Для нас обоих это будет неправильно. — Послушай, я бы реально убил, чтобы оказаться там, и я не шучу. Но это не должно остановить вас. Я хочу, чтобы вы это сделали. И я все равно буду там. Может, не телом… но буду. Не пропущу. — Сириус снова поднимает лицо к небу. — Джеймс, слышишь? Я серьезно. Уговори его любыми словами. Вы оба этого хотите, значит, вы это сделаете. Пожалуйста. — Я не пойду. Брошу его у алтаря. — Нет, не бросишь. — Свадьбы не будет, Сириус, — резко выпаливает Регулус, чувствуя, как грудь сжимает судорога. — Значит, будем вечно помолвлены, раз уж мы не поженимся, если ты не сможешь быть там физически. — Не сваливай это на меня. Не делай меня виноватым в том, что ты сам себя останавливаешь, — глухо отвечает Сириус. — Вот теперь ты понимаешь, каково это мне, — резко обрывает Регулус. Сириус тяжело выдыхает: — Ты такой злобный. — Да, черт возьми, я злобный! Потому что не хочу, чтобы ты умер! — срывается Регулус. — Не хочу, чтобы тебя не было! Я хочу, чтобы ты продолжал быть идиотом, пока не состаришься и не станешь уродливым, и я хочу, чтобы ты пришел на мою, блядь, свадьбу! — Во-первых, — твердо заявляет Сириус, поднимая палец, — я буду старым и прекрасным. Я останусь сексуальным до самой смерти, даже если доживу до ста. Во-вторых, я буду на свадьбе. Духом. Устройте ее ночью, под моей звездой. Или… ну не знаю, поставьте мою фотографию на стул и… — Ты такой идиот, — перебивает Регулус, разворачивается и уходит быстрым шагом, мрачно хмурясь. — Джеймс, как ты его терпишь? — стонет Сириус ему вслед. — Но идея со стулом ведь хорошая, правда? Ты понял. Вы теперь обязаны. Это же смешно! Это будет… — Перестань разговаривать с моим женихом! — огрызается Регулус, не останавливаясь. Сириус не замолкает, но хотя бы сбавляет голос, плетясь за ним следом. Это приходится считать за уступку. ~•~ — Кстати, поздравляю, — говорит Фрэнк. И Джеймс, несмотря ни на что, расплывается в глупой счастливой улыбке. Знал ли он о помолвке до того, как Регулус ляпнул о ней, отсылая чертов бублик? Нет. Будет ли он возражать? Тоже нет. Он светится, глядя на Фрэнка, и бодро отзывается: — Спасибо! ~•~ Все идет более-менее нормально, пока не перестает. Регулус шагает впереди, мрачно, не скрывая раздражения. Сириус оставляет его в покое, ворчит себе под нос Джеймсу. Ну почему они не могут пожениться и без него? Да, сама мысль о том, что у них будет свадьба без его присутствия, заставляет его свернуться в клубок и выть, но это ведь не значит, что они не должны. Он хочет, чтобы они были счастливы. Даже если его уже не станет. Ему нужно, чтобы они были счастливы. Так же, как и Римус. Главное, чтобы Римус был в порядке. В идеале на свободе. Но Сириус прекрасно знает, что этот мир далек от идеала. Он бы умер без колебаний, если бы это дало Римусу шанс на лучшую жизнь. Когда он говорил, что будет жить ради Римуса, это было правдой. Но он так же легко отдал бы жизнь, если бы это стало ценой свободы Римуса. Все это «умирание» оказывается утомительным делом. Казалось бы, что может быть проще? Живешь сегодня, а завтра нет. Все просто, да? Оказалось, нет. Совсем не просто, потому что уходит не только твоя жизнь. А вообще-то Сириус хочет жить. Кто-нибудь вообще помнит об этом? Конечно, он не хочет умереть, не увидев больше Римуса, не попав на свадьбу брата и лучшего друга, не узнав, что будет дальше. Он сделал бы все, чтобы остаться в живых. Все кроме одного: он не позволит своему младшему брату умереть ради этого. Так что, ворча и злясь, Сириус сверлит взглядом спину Регулуса впереди и злорадно сообщает Джеймсу вполголоса, что сделал бы его своим шафером, а не Регулуса, потому что младший брат сейчас ведет себя как маленькое дерьмо. Джеймс вырывается вперед в гонке за это право. Мысль о том, что они бы спорили, кто станет его шафером, слегка веселит, и Сириус даже успевает задуматься — кто бы выиграл? Но додумать он не успевает. Сначала усиливается странный гул, будто дрожь в самих стенах. Лицо Сириуса каменеет, когда прямо между ним и Регулусом живые стены лабиринта начинают смыкаться, закрывая проход. Регулус резко оборачивается, глаза широко распахнуты. На миг они встречаются взглядами сквозь узкую щель, и Сириус тут же срывается с места, пытаясь успеть прыгнуть в проем. Не успевает. — Регулус?! Регулус! — кричит он, в отчаянии вонзая руку в густую стену ветвей и листвы, что царапают и колют, не давая прорваться. Она слишком плотная, кажется, его рука даже до середины не проходит. — Сириус? — доносится глухо, приглушенно. — Эй, ты в порядке? — Сириус повышает голос. — Да, я… — Регулус обрывается, и Сириус наклоняется ближе, пытаясь расслышать, но сквозь завесу почти ничего не слышно. И вдруг голос брата становится громче, но в нем прорывается паника: — Сириус! Сириус! У Сириуса перехватывает дыхание от этого ужаса и надрыва в его голосе. Сердце колотится так, будто выскочит из груди. Он отчаянно рвет кусты, машет копьем, пытаясь прорубить лаз, но все тщетно. — Реджи? Что случилось? Регулус?! Скажи мне хоть что-нибудь! Регулус! Ответа нет. ~•~ Регулус застывает на месте, спиной упершись в изгородь. За ней Сириус, кричит что-то отчаянное, но до Регулуса долетают лишь гулкие удары в ушах, будто весь мир заглушен звоном. Проход расколот надвое: между братьями воздвигается преграда, слишком плотная, чтобы ее прорвать. Перед Регулусом тупик. Впереди нет выхода, нет поворота, нет спасения. Он может только стоять, скованный до последней жилки, глядя, как по каменному коридору стекает тонкий ручей крови. Алый, он постепенно превращается в реку и течет прямо к нему. Регулус не двигается, даже не дышит — не может, пока кровь не касается подошв его сапог. Хлынувший воздух вырывается из груди с хрипом, он отшатывается назад, вжимается в стену зелени, тщетно пятится, будто может оттолкнуть смерть. Но бежать некуда. — Пожалуйста, — сдавленно шепчет он. — Только не так. Что угодно, только не это. Прошу… Кровавый поток ускоряется, превращается в стремнину с багровой пеной. Вода ударяет о стены изгороди, заливает его обувь, мгновенно добираясь почти до щиколоток. — Нет, нет, нет, — бормочет Регулус, спотыкаясь на дыхании. Он отворачивается, прижимает голову к груди, зажмуривается, лишь бы не видеть этого. Его трясет, он давит в зубах жалобный всхлип, слезы жгут глаза. Холодное течение уже обвивает икры. — Ладно, ладно, я виноват, я сожалею! Мне не стоило ничего говорить, не стоило… Я… прости! Хочешь убить меня? Пусть так. Но, ради всего, не так… Сириус все еще кричит, приглушенно, в отчаянии: — Регулус? Что происходит? Регулус! А кровь уже липнет к коленям. — Сириус… — всхлипывает он, теперь уже не сдерживаясь, громко, в захлебывающихся рыданиях. Сириус, возможно, и не слышит, но Регулус не в силах перекричать ревущую реку. — Сириус, я умираю. И он действительно умирает. Он знает это. И самое безумное, что он не хочет. Вот в чем правда. Он не хочет умирать. Более того, он не заслуживает смерти. Не сейчас. Не так. Не здесь. Ни он, ни Сириус, ни кто-либо из них. Лишь на краю гибели становится ясно, насколько отчаянно жаждешь жить. Никто на самом деле не хочет смерти. Одно дело, думать о ней, говорить о ней, даже желать ее… Но человек создан, чтобы держаться. Чтобы терпеть, снова и снова. Это инстинкт: страх неизвестности и жажда продолжения. Люди рождены для жизни, и обречены на смерть. Только Регулусу нет дела до обреченности. Ему есть дело до Сириуса, до Джеймса, до всех, кто смотрит на него сейчас невидимыми глазами. До тех, чью жизнь он затрагивает самим своим существованием. До тех, кого он не хочет терять, кому хочет подарить еще время. До тех, для кого он что-то значит. До тех, кто его любит. Он не хочет терять ни секунды, которую мог бы провести с братом. Не хочет упустить ни мгновения, когда Джеймс жив, рядом, любит его всей силой дыхания. Регулус хочет жить ради многих. Но в глубине души он хочет жить ради себя. Потому что он учился. Потому что пытался превратить дом в настоящий дом. Потому что был готов впустить любовь, и отдавать ее. Потому что, несмотря на усталость и бессмысленность усилий, он все равно хотел продолжать. Багровая река смыкается у него на поясе. Регулус всхлипывает, распахивает глаза и смотрит прямо в изгородь перед собой. Сквозь звон в ушах до него едва долетает голос Сириуса. Слезы застилают взгляд, мир колышется. Холодное течение качает его, зубы выбивают дробь от дрожи. Река леденит до костей. Та же самая холодная бездна, как раньше. И Регулус… В тот раз, когда Регулус тонул в багровой реке, он сам бросился в нее, ради Джеймса, ради Сириуса. Это его выбор, его жертва. Сейчас, когда река снова поглощает его, он делает иной выбор: выбраться ради себя. Это не гибель, это возрождение. Медленно поднимает взгляд на стену живой изгороди перед собой. Осторожно откидывает голову назад, и мысль вспыхивает в голове: никто ведь не думает смотреть вверх. Регулус думает. Теперь он всегда смотрит вверх. — Сириус, — сипит он, потом резко прочищает горло и моргает, сбрасывая слезы. Повышает голос, перекрикивая брата, который все еще зовет его. — Сириус! Замолчи и послушай меня! Пожалуйста, просто послушай! — Даже не смей начинать прощальную речь, Регулус, или я клянусь, я… — Это не прощание! Мне нужна помощь! Повисает напряженная тишина, и затем задушенный, приглушенный ответ: — Все, что угодно. Что нужно? — Поднимись наверх и сбрось мне веревку из рюкзака! — кричит Регулус, и тут же сдавленно всхлипывает, когда бурлящая река врезается ему в ребра. Сириус не отвечает, и паника Регулуса расползается еще шире, распространяясь теперь и на брата. Почему он молчит? Почему не сказал «хорошо»? Почему… Резкий звук сверху заставляет Регулуса задрать голову. На изгороди, бледный, с расширенными глазами, сидит Сириус. Он успел взобраться туда почти мгновенно и теперь глядит вниз с ужасом. — Да что это, Реджи?! — шипит он, в спешке разматывая веревку. Сбрасывает ее вниз, но она все еще короткая. — Давай! Ты должен двигаться. Ты обязан лезть! И вот в этом все дело, что Регулус не умеет лазить. Каждый раз после арены он пытался, и каждый раз застывал, не в силах двинуться, не в силах оторваться от земли. Если не могу карабкаться, то буду расти. И он рос. И продолжает сейчас. Рост не останавливается, но теперь, чтобы выжить, нужно и то, и другое. — Регулус! — срывается Сириус, голос ломается от отчаяния. Он тянется вперед так далеко, как только может, опуская веревку еще ниже. — Не останавливайся и не смотри вниз! Багровая река уже набрасывается Регулусу на плечи. Расти — значит лезть. Лезть — значит расти. Так или иначе, путь только вверх. Медленно, упрямо, шаг за шагом, он тянется к вершине. Судорожно втягивает воздух, протягивает руку как можно выше и вцепляется в изгородь, добиваясь надежной опоры. Ногой бьет по стене, прорываясь сквозь вязкую кровь, вдавливает сапог в щель и, чувствуя, как река обвивает шею петлей, сжимает зубы и делает первый рывок. Вторая рука находит хват, он глушит слабый стон и тянется снова, и снова, вытаскивая себя из реки шаг за шагом. Кровь хлещет с него, липкая и тяжелая, стараясь утянуть вниз. Кажется, он рыдает, но не останавливается. Несмотря на изнеможение, на страх, он продолжает лезть. Грудь ходит ходуном, кровь все еще обдает ноги, все еще поднимается вместе с ним, но он не смотрит вниз. Ни на что не смотрит. Только движется вверх, с дрожащими руками, с миром, что рушится и в то же время странным образом строится заново. Для кого-то это просто. Для кого-то решение очевидно — карабкаться из реки крови. Для кого-то в этом нет подвига. Но для Регулуса — это бой всей его жизни. Это бой за его жизнь. И он побеждает. Он, черт возьми, побеждает. Регулус слышит как Сириус кричит хвататься за веревку и, добравшись наконец до нужной высоты, он вцепляется в нее изо всех сил. В тот же миг Сириус начинает отчаянно тянуть наверх, ладони жгут веревку, он рвет ее к себе, вкладывая всю силу, чтобы вытянуть брата. Регулус добирается. Переваливается через край изгороди, чувствует, как пальцы Сириуса вцепляются в рубашку так, что швы трещат, и втаскивает себя, дрожа, захлебываясь воздухом, прямо в его объятия. — Все хорошо, все хорошо, — сипит Сириус, прижимая его так же крепко, как и Регулус держит его, несмотря на липкую кровь. — Я знаю, — выдыхает Регулус. — Знаю. — Ты ведь цел, правда? Все с тобой в порядке, — Сириус повторяет снова и снова, лихорадочно хватая его за плечи, отталкивая, осматривая дрожащими руками. — Да, ты цел. Ты цел, ты… — Сириус, — хрипит Регулус. — Ты цел, — настаивает брат, уже задыхаясь сильнее, чем сам Регулус. — Сириус, — говорит Регулус твердо, неожиданно ровно, перехватывая его запястья и останавливая беспокойные руки. Сириус застывает, мертвенно-бледный, глаза широко распахнуты. — Со мной все в порядке. Правда. — Хорошо, — шепчет он, но пальцы все еще дрожат. — Больше никаких попыток умереть, — говорит Регулус, удерживая взгляд брата. Сердце постепенно успокаивается. — Ни у меня, ни у тебя, ни у кого. Мы стараемся жить, понял? У нас слишком много причин жить. Даже ради самих себя. Мы стараемся. Мы оба. Сириус смотрит на него, потом шумно выдыхает. — Черт возьми, Реджи, у тебя что, прозрение сейчас случилось? — Ага, — отвечает Регулус и вдруг срывается на нервный смех. — Пожалуй, да. — Ну что ж, ладно, — отвечает Сириус тем же надрывным смешком. Регулус сглатывает. — Ты услышал? Мы стараемся жить. Мы… — Ты же знаешь, мы не можем оба… — Мне плевать. Мне плевать, что мы не можем, Сириус. К черту их. К черту всех. Мы можем все, что решим. Так что давай жить. Любой ценой. Мы двое. Сириус держит его взгляд, словно затаивает дыхание. Он всегда был сильнее, всегда умел надеяться лучше, и вот теперь в глазах вспыхивает искра, он захлебывается смехом и облегчением, кивает и выдыхает: — Мы двое. Регулус срывается в безнадежный, почти истеричный смех, выскальзывает из объятий и откидывается на спину прямо поверх изгороди. Смотрит вверх, на закатное небо, окрашенное выжженным оранжевым и мягким розовым, и улыбается тихо, счастливо, чувствуя, что вид стоит всего пути. — Слышите?! — орет Сириус куда-то в пустоту. — Мы двое! Оба! Да пошли вы все! Мы будем жить! Регулус снова смеется и поднимает голову, Сириус ухмыляется, как безумный, и показывает небу средние пальцы обеими руками. Регулус роняет голову обратно и, лениво вскинув ладони, присоединяется к брату. Постепенно прилив адреналина спадает. Регулус опускает руки на грудь с влажным шлепком, все еще дрожит, все еще обливается кровью. Одну руку он свешивает за край изгороди и поворачивает голову, чтобы видеть, как алая струйка скатывается по коже, по старым шрамам, срывается вниз. Взгляд скользит дальше — туда, где под ними колышется кровавая река. Она отступает, редеет, исчезает. Она снова хотела забрать его. Хотела удержать. «Не выйдет. Я тебе не принадлежу», — думает Регулус, поворачивает лицо к солнцу, и улыбается.