Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймс мягко, почти нежно улыбается ему, и Регулус не может удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. Это выходит автоматически. В груди снова вздрагивает сердце — так бывает всегда, когда Джеймс смотрит на него, особенно так. — У нас были бы клятвы? — вполголоса спрашивает Джеймс. — Я бы написал тебе стихотворение, — отвечает Регулус. — Ты бы мог его прочитать, но не вслух. Только ты бы знал. — Правда? Грустное стихотворение специально для меня? — Джеймс хлопает ресницами, его улыбка ширится. — Рег, я польщен. Регулус тихо смеется: — Грустное? В день нашей свадьбы? Нет, оно не было бы грустным. Ни капли. — Значит, ты был бы счастлив? — Да. А почему нет? — Я делаю тебя счастливым? — Ты напоминаешь мне, что счастье существует, — признается Регулус. Улыбка Джеймса постепенно гаснет. — Тогда почему ты это делаешь? — Что именно? — Ты знаешь, что. — Прекрати, Джеймс, — шепчет Регулус, сглатывая, вглядываясь в лицо, полное боли. — Ты знаешь, зачем я это делаю. Я должен. Это… это ради тебя не меньше, чем ради меня. Скажи, что понимаешь. — Нет, — так же тихо отвечает Джеймс, приподнимаясь на локте. В глазах у него блестят слезы. — Нет, Регулус, я не понимаю. Почему? Все может быть иначе. — Нет, не может, — срывается голос Регулуса. — Но это не то, чего я хочу, — настаивает Джеймс. — Пожалуйста, любовь моя. Регулус вздрагивает, когда холодная капля падает ему на щеку. — Ты не имеешь это в виду. Ты бы никогда так не сказал. Я не верю тебе. — Это правда, — выдыхает Джеймс, протягивая ладонь, чтобы коснуться его лица. Но вес его руки это всего лишь легкий ветерок. — Прости, но это правда. Пожалуйста, не делай этого. Я умоляю тебя, Рег. — Джеймс, — хрипит Регулус, вздрагивая снова, когда новая капля падает на кожу, а затем еще и еще, тяжелее. Он захлебывается дыханием. — Дж-Джеймс? Не надо… прошу, перестань плакать. Я… я не выдержу… — Это твоя вина, — говорит Джеймс, и слезы льются все сильнее, падают на лицо Регулуса, на его руки, на кожу. Холодная влага заставляет его дрожать, он пытается отодвинуться, свернуться. — Это то, что ты умеешь. Это все, что ты умеешь. — Джеймс… Он резко дергается, когда капля попадает в уголок рта, но на вкус она не соленая. Вода скатывается с щеки на губы, и он захлебывается ею, давится, пока новые капли прорываются внутрь. Глаза распахиваются, и он рывком просыпается. Идет дождь. Льет сильно, не видно ничего в темноте. Все еще ночь, самая первая ночь, и он спал, может быть, всего несколько часов. Проснулся от дождя, и первым делом отшатнулся, будто можно убежать. Но бежать некуда. Где-то вдалеке слышится звонкий смех Беллатрисы: она кружится под ливнем, раскинув руки. Нарцисса усмехается в ответ, соглашаясь, что дождь приятен в жару. Им повезло. Но для Регулуса в этом нет ничего хорошего. Он не любит воду, особенно когда она стекает по лицу. Даже ванну он переносит с трудом, научившись десятками мелочей держать контроль над собой: как именно мыть голову, как смывать мыло, чтобы не сорваться. Он умеет жить чисто и аккуратно, не задевая свою травму. Но дождь не вписывается ни в одну привычку. Волосы липнут к лицу, становятся тяжелым грузом, как тогда, когда он вырывался из багровой реки, сжимая зубы от ужаса. Одежда намокает, тянет вниз, будто снова пытается утопить его. Вода в рот, сбившееся дыхание, кровь на вкус, отчаянные попытки вдохнуть. Беспомощность. Нет выхода. Он снова умирает. Снова. Регулус отшатывается в темноту, дальше от всех, прижимает ладонь ко рту так сильно, что ноет челюсть, лишь бы никто не услышал его. Никто не должен знать. Нельзя показать слабость. Он подтягивает к себе сумку, накрывает голову и грудь, сгибается пополам, сжимается в плотный комок. Дождь все равно достает плечи, шею, руки, ноги. Вода стекает с волос, с носа — прямо на колени. Смешивается со слезами. Одна рука у рта, чтобы заглушить рыдания и рваное дыхание. Другая вцепилась в кинжал, как в спасение. И он сидит так, терпит. А Беллатриса все кружится под дождем. ~•~ Сириус вздрагивает и просыпается в тот же миг, как понимает, что начался дождь. Жарко, душно, и влажный воздух становится чуть легче, когда на кожу ложатся холодные капли. Дождь и правда хорош… но не для всех. Мысль о Регулусе вспыхивает мгновенно, и Сириус подскакивает на ноги. На дежурстве формально сейчас Эммелина и Эли, хотя всю тяжесть тянет именно Эммелина. Эли же корчится в судорогах, обливаясь потом и постанывая от боли, изгоняя из организма десятилетия беспрерывного алкоголя. Ему плохо. — Сириус? — тихо зовет Эммелина. — Я… я должен идти, — выпаливает он, подхватывая копье и щурясь в темноту. — Идти? Куда? Сириус, ты что… — Мне нужно найти Регулуса. Эммелина тяжело выдыхает: — Послушай, я понимаю. Но сейчас ты его все равно не отыщешь. — Нет, ты не понимаешь, — Сириус шипит почти с отчаянием, чувствуя, как дождь струится по волосам. Льет все сильнее. — Я должен найти его, Эм. Сейчас. Ему нужен я. Прямо сейчас. — Сириус, остановись, — резко говорит она, когда он уже готов сорваться с места. Он оборачивается, глаза сверкают: — Это не чертова шутка. Ты ничего не понимаешь! Он… он не переносит дождь, ясно? У него аквафобия, и сейчас он, наверное, в ужасе. Мне нужно к нему, я обязан его найти, я… — Даже если уйдешь, ты его не найдешь, — перебивает Эммелина жестко, безжалостно честно. — Слишком темно. Да и прежде чем ты наткнешься на него, они сами решат, можно ли. Сириус, ты ничего не сможешь для него сделать. И самое страшное — Сириус знает, что она права. Он понимает это и все равно готов сорваться, вывернуть каждый угол этого проклятого лабиринта, лишь бы добраться до брата. Он даже не знает, что сделал бы, оказавшись рядом. Дождь он ведь не остановит, но он мог бы заслонить часть его собой. Хоть чем-нибудь помочь. Хоть словами, если больше ничего не выйдет. Лишь бы быть рядом. — Сириус, — мягко говорит Эммелина, — ты не сможешь защитить его от всего на свете. Ты можешь пытаться, но не всегда будешь в силах. Что-то внутри Сириуса рычит в ответ: он сможет и будет. Яростно, инстинктивно. Но нет. Нет, не сможет. Не всегда получалось раньше. И не выйдет сейчас. Он не может остановить дождь. Не может пробиться к Регулусу. И от бессилия его разрывает, хочется разломать этот мир, выкорчевать весь лабиринт, лишь бы расчистить путь к брату. В голове только одно: где-то там Регулус, дрожащий, мокрый, сжимающийся от страха. В слезах. В агонии. И это мучение отзывается в Сириусе собственной пыткой. — Сядь, — приказывает Эммелина, и он повинуется. — Собирай дождь в ладони и пей. Восстанавливай силы. Где бы Регулус ни был, он жив. Пушки ведь не было, помнишь? Сириус складывает ладони, ловит воду, пьет медленно. И уговаривает себя: может, Регулус спит, не замечая ливня. Может, нашел укрытие, и он зря терзает себя. Может. Может. Может. Как бы ни было, одно несомненно: Регулус жив. И это сейчас главное. Дождь не утихает до самого утра, но пушка так и не гремит. Грудь Сириуса сжимает боль, и вместе с ней разрастается гордость: несмотря ни на что, Регулус выстоял. ~•~ Доркас сидит на самом краю стула, не моргая глядя в экран. Дышать она не решается пока не увидит, что Марлин пережила эту ночь. Марлин, которая едва не погибла. Марлин, с переломанной рукой. Марлин, у которой, к счастью, все еще на пальце кольцо. Марлин, чьи родители были убиты так же, как Фабиан и Гидеон. С самого начала Игр Доркас тошнит, и с каждой новой бедой, сваливающейся одна за другой, ей становится только хуже. А ведь прошел всего один день. Второй обещает быть еще страшнее. И вот — кадр. Ночная съемка, размытый зеленоватый оттенок, глаза Марлин блестят в темноте как тусклые жемчужины, нереальные, почти чудовищные. Но прекрасные. Она ловит дождь в ладонь и пьет, вторая рука туго прибинтована к телу. Она дожила до утра. Доркас выдыхает. Следующий фрагмент — Регулус. Ночь явно стала для него кошмаром. У Доркас сжимается сердце: он маленький, напуганный. Она помнит, как после прошлых Игр Сириус пришел к ней и робко спросил — нельзя ли облегчить Регулусу его аквафобию, позволив принимать ванну с минимумом воды, лишь чтобы очиститься, и чтобы Доркас сидела рядом и говорила с ним. Конечно, она согласилась. Она сидела тогда, отвернувшись, и рассказывала, как приятно работать с разными тканями, рассуждала о том, как крой меняет впечатление от платья, как украшения способны завершить образ или разрушить его. Она говорила и говорила, понимая, что Регулус вряд ли слышит хоть слово — он тихо плакал за ее спиной, пока старался справиться с паникой. Это разрывало ей сердце. И видеть его сейчас — разрывает тоже. Но он жив. Он пережил ночь. Как Марлин. Как Сириус. Все они живы и на один шаг ближе к свободе, если только сумеют удержаться. Какая бы ни была эта ночь, они ее выдержали. Хотя ночь пощадила мало кого. Почти все кадры показывают как кто-то вздрагивает, просыпаясь от кошмаров, кто-то мечется в паранойе. Эли стало хуже, настолько, что смерть казалась неизбежной. Он выжил, но Доркас не знает, способен ли он теперь вообще двигаться. Марлин мучается с рукой. Маджести спала урывками, по часу-два, каждый раз вскакивая и уходя на новое место. Многим снились кошмары, некоторые просыпались в истерике, в панике. Даже Пожиратели, и это удивляет Доркас больше, чем должно. Алекто чуть не отсекла голову Диксону, когда тот разбудил ее — она кричала во сне. Рабастан проснулся со слезами на щеках. А Сириус… Марлин ткнула его палкой, когда он бредил во сне, и тот вскочил, размахивая руками и выкрикивая угрозы какому-то Гюнтеру. Потом резко будто отключился: сидел, уставившись в пустоту, не замечая никого, а потом очнулся, провел ладонью по затылку, тяжело вздохнул и опустил голову. Рита, конечно, болтает без умолку, но ни словом не обмолвилась о том, что каждый, без исключения, уже несет на себе следы травмы. От этого у Доркас скрипят зубы. Второй день все равно настал, хочет она того или нет, и Доркас страшно, до дрожи. Ей нет дела до интриг: что Регулус — Пожиратель и, кажется, намерен убить брата; что Августа и Алиса не могут друг друга терпеть. Это все не важно. Важно одно: вытащить оттуда тех, кого она сможет, как только придет ее час. Но этот час еще не настал. А пока остается только смотреть, как любимая женщина и ее друзья мучаются. Нужно лишь, чтобы они прожили еще немного. Просто выжили. Пожалуйста, пусть они выживут. Звонок телефона обрушивается, как гром. Доркас вскакивает и бросается к трубке. — Патронус? — вместо приветствия говорит Лили. — Морская звезда, — торопливо отвечает Доркас. — Что? Что у тебя? Скажи, пожалуйста… — Третья ночь, — перебивает Лили, сухо и серьезно. У Доркас перехватывает дыхание. — Завтра ночью. Ты готова? Справишься? Доркас выдыхает с облегчением, сипло отвечает: — Да, справлюсь. Конечно справлюсь. Черт возьми, Эванс, ты такая быстрая. Мы ведь планировали на пятый день, потом ты сказала, что может быть, ночь четвертого… а теперь завтра? Как ты вообще…? — Мидоус, ты знаешь не хуже других, что мой язык умеет творить чудеса. В прямом смысле, — лениво протягивает Лили. — Лили, ты добиваешься нужного через секс? — Нет, — отвечает та, но потом хмыкает. — Ну, ладно, смотри. Я все равно занимаюсь сексом. А потом говорю: «Посмотри на себя — лежишь, готов исполнить любое мое желание. Неужели не сделаешь для меня одну маленькую услугу?» И почти всегда они говорят «да». Они получают свое, я — свое, и мне еще при этом весело. Идеальная сделка. Понятно, что не со всеми так — не со всеми я спала. Но у меня и без того долгов немало. Шесть лет тайн и сплетен — это капитал. — Я не могу поверить, что часть нашей революции держится на твоих умениях в постели. — Ох, если бы только полностью держалась на этом, то мы бы выиграли войну за неделю. — Когда-нибудь кто-то собьет с тебя спесь, — усмехается Доркас. — И вот тогда я буду смеяться громче всех. Лили лишь фыркает, не поверив ни на секунду, а потом ее голос становится мягче: — Как ты держишься? Молли рассказывала мне про Игры. Говорят, все идет паршиво, и Марлин… начала не лучшим образом? — Она жива, — тихо отвечает Доркас, сглатывая ком в горле. — Она держится. — Я подумала, тебе будет приятно знать, что после операции в Одиннадцатом дистрикте мы вывели еще несколько людей. Среди них была семья, близкая к МакКиннонам — муж, жена и младенец. Жена до брака сама была МакКиннон. — Кузина Марлин… Ребенок — мальчик, да? Максимус? — Угадала, — подтверждает Лили. Доркас опускает плечи, зажмуривается на секунду с облегчением. — В дистрикте после интервью Марлин начались волнения. Мэра это не остановило — она бросила пост и встала на сторону людей против авроров. Орден вывел нескольких, в том числе мэра. Теперь дистрикт под замком: людей не выпускают, авроры патрулируют улицы. Говорят, Одиннадцатый ждет та же участь, что Шестой, но пока, к счастью, до этого не дошло. Доркас сжимает губы: — Нет, я не думаю, что Риддл решится на такое. Он ведь до сих пор скрывает, что случилось с Шестым. Ни официального заявления, ни даже намека. Ничего. Это разумно, потому что здесь все становится хуже. Протесты все наглее, толпы уже стоят у его замка, требуют остановить Игры. Все больше людей отказываются смотреть, а те, кто смотрит, в ужасе, и это лишь злит их сильнее. — Ну да, представь, если они узнают, что он способен стереть с лица земли целый дистрикт, — тихо говорит Лили. — Другие дистрикты тоже не стерпят. Бунт распространяется так быстро, что даже Ордену трудно угнаться, а значит, и Риддл не справится. Ты бы видела Дамблдора… Он редко появляется, но когда я его вижу, то глаза у него сверкают. Хотя, может, дело и в том, что здесь его брат. — Его… — Доркас моргает. — Подожди, у него есть брат? Лили вздыхает: — Оказывается, да. Аберфорт Дамблдор, мэр Шестого дистрикта. Видимо, оба они оттуда родом. Вот уж ирония, да? — Сюжет закручивается, — бормочет Доркас, качая головой и мельком взглянув на экран, где Камилла бродит по лабиринту. — Ладно, это не главное сейчас. Как Поттеры? — Все в порядке. Юфимия… извини, Эффи — сказала, чтобы я звала ее Эффи. В общем, она уже ходит, хоть и медленно, с болью. Я ей все твержу, что знаю, как облегчить ее страдания, но она настаивает, что она замужем и слишком стара для меня. Обидно, конечно. — Понимаю, — смеется Доркас. — Она и правда удивительная женщина. — Еще какая, — соглашается Лили. — Она с Монти много следят за Играми, переживают за Сириуса, Регулуса, беспокоятся о Джеймсе. Родительские заботы. И в то же время стараются поддерживать людей из своего дистрикта. Атмосфера там тяжелая, горе давит на всех. — Это естественно, — шепчет Доркас. — Но завтра… завтра мы поднимем людям дух по всему миру. Никто еще не останавливал Игры. Это вдохнет в людей надежду, Лили. — А дальше — война, — тихо отвечает Лили. — Ты же понимаешь, да? После этого пути назад не будет. Доркас глубоко вдыхает, выдыхает медленно и снова поднимает глаза на экран. — Я понимаю. ~•~ Джеймс идет прямо к Люциусу, как только входит в зал для просмотра Игр. Шаги уверенные, тяжелые, сегодня он даже без трости, потому что нога его держит. Трость ему и не нужна, чтобы нагнать на Люциуса Малфоя страх. Стоит Люциусу заметить его и он напрягается, даже в окружении Лестрейнджа и Долохова. Рядом кучкуются спонсоры, перешептывания становятся громче, едва они понимают, что назревает сцена. — Поттер, — сухо произносит Люциус. — Джеймс, не надо… — Фрэнк выскакивает сбоку, хватает его за руку, пытается увести. Джеймс встряхивает его, вырываясь: — Слушай меня очень внимательно, Малфой. Если я узнаю, что ты снова подкупал распорядителей Игр, то в следующий раз, когда ударю, не остановлюсь, пока ты не сдохнешь. Понял? — Я ничего подобного не делал, — резко отвечает Люциус. — И не потерплю, чтобы меня в этом… — Нет? Значит, ты не водил Верну, распорядительницу Игр, в паб прошлой ночью, чтобы сунуть ей взятку? Чтобы Регулусу досталось хуже, или чтобы он сдох быстрее? Чтобы и Сириус тоже? — шипит Джеймс так, что слышит только он. — Очевидно, что нет, — отрезает Малфой. — Ты еще новичок в роли наставника, Поттер, но позволь объяснить. Распорядителей Игр нельзя подкупить. — О, я знаю, что никто не должен этого делать, но мы все знаем, что такое может случиться и случается, — парирует Джеймс. — Забавно, потому что есть свидетель, видевший тебя вчера в пабе с Верной. Свидетель слышал, о чем вы договаривались. — Это правда, ведь свидетель это Римус, и он все рассказал Джеймсу за завтраком. — Значит, ты сознательно вмешиваешься в Игры. Сегодня это Регулус. А завтра? Рабастан? Алекто? Алиса? Любой, лишь бы ты оказался впереди. Все ради победы, да, Малфой? Фрэнк отпускает руку Джеймса и встает рядом, сверля Малфоя взглядом. Люциус замечает, что все смотрят на него. Синяк на щеке исчез — наверняка помогло зелье, и Джеймс готов снова впечатать туда кулак. Долохов делает шаг назад, лицо его мрачнеет. Лестрейндж смотрит сузившимися глазами. Тишина. Долгая, тяжелая. Сколько раз Малфой покупал себе Победителей? Сколько лет он протаскивал своих трибутов, манипулируя и подкупая? Наставник может бороться в рамках правил, а может ломать сами правила. Сириус, например. Единственный раз, когда он повлиял на Игры, был Слизнорт, ради того, чтобы вывести Джеймса и Регулуса. Из любви и отчаяния. А Малфой — из жажды славы. И сейчас это еще хуже: он делает все, чтобы Регулус страдал. Желал бы того же и Сириусу, если верить Римусу, но МакГонагалл строго его надзирает. Для Люциуса это катастрофа. Его уважение среди наставников летит в тартарары. Ведь их трибуты тоже на арене, и любой понимает, что такие шаги слишком опасны. Уже сейчас он ощущает последствия. Люди наблюдают, но не слышат. Слышат только Фрэнк, Долохов и Лестрейндж. Но этого хватает, потому что их взгляды стали холодными. — Ах, понял, — Люциус усмехается, поднимая руку. — Не верьте этой чепухе. Он просто хочет убрать конкурента. И кто его за это осудит? Мои трибуты и правда представляют угрозу. Хорошая попытка, Поттер, но это твое слово против моего. — Мне плевать на слова, Люциус, — ровно и тихо говорит Джеймс, не отводя глаз. — В следующий раз слов не будет. Ты просто будешь мертв. И, развернувшись, он уходит. Он сказал и имел это в виду. Джеймс никогда не умел лгать. Да, он злой. Причин предостаточно: бессонная ночь в тревоге за Сириуса и Регулуса; мучительная путаница с тем, что творит Регулус среди Пожирателей, и все же доверие к нему; утро с видом Регулуса, промокшего под дождем, когда Джеймс не мог его защитить. И сверху — новости от Римуса о Малфое. И это была последняя капля. Так что нет, это не пустая угроза. Он сказал правду. — Знаешь, если дойдет до дела, я помогу, — сообщает Фрэнк, поравнявшись. — С Малфоем, имею в виду. — Заметано, — вздыхает Джеймс, резко останавливается, прочищает горло. — Но сейчас… объясни, как пользоваться пожертвованиями? Фрэнк моргает. — Уже? Джеймс кивает, бормочет: — Да. Мне нужно… передать сообщение Регулусу. — Ладно, только смотри, не трать пожертвования слишком рано, Джеймс, — предупреждает Фрэнк, но все же указывает вперед: — Если это так важно, то иди за мной. И Джеймс идет. Потому что это действительно важно. ~•~ У Регулуса болит голова. Логично, ведь всю ночь он просидел в согнутой позе, захлебывался слезами и снова и снова проваливался в панические атаки. К утру дождь стих, небо посветлело, и вместе с рассветом пришло облегчение. Стало тише внутри, яснее в голове. Когда окончательно рассвело, и на него уже могли смотреть другие, Регулус выглядел так, словно ночи вовсе не было. Никто и не заметил. Хотя он не сомневается, что тысячи зрителей все видели. Джеймс видел. Наверняка показывали в нарезках. Но Регулус надеется, что Джеймс увидит и другое — что сейчас с ним все в порядке. В порядке — понятие растяжимое. Но по сравнению с тем как было ночью — да. Он стоит на ногах, глаза сухие, шаг уверенный. Все еще здесь. Все еще продолжает идти. И в этом есть странное утешение. Он выжил. Часть его не верила, что сможет, особенно один, но он сумел. Сам, без Барти, без Сириуса, без Джеймса. Разве это не повод гордиться? Он гордится. Хотел бы повторения? Нет, ни за что. Но теперь он уверен, что если придется, то он переживет и это. Второй день. Их группа снова двигается вперед, в надежде наткнуться на Сириуса. Регулус идет молча, ожидая, что преподнесет новый день. Звучит звон колокольчика, и все останавливаются. Сверху медленно опускается коробка на парашюте, покачиваясь и плавно приземляясь прямо в ладони Регулуса. — О, твой парень прислал тебе подарочек, — насмешливо тянет Рабастан. — Жених, — резко поправляет Регулус, нахмурившись. Внутри все кувыркается, пальцы дрожат, потому что ему даже страшно открыть. — Жених? — Рабастан приподнимает бровь, но улыбается. — Ну, вы говорили про свадьбу, я думал, это так, разговоры. Молодец, парень. — Наш малыш вырос, — картинно всхлипывает Беллатриса. — Слышала, Цисси? Он теперь обрученный мужчина. — Добро пожаловать в семью, Джеймс, — весело добавляет Нарцисса, и Регулус бросает на нее злой взгляд. — Ты откроешь или нет? — ворчит Диксон. Регулус скалится. Его бесит, что за ним наблюдают как стервятники. Особенно, что тут Яксли, закативший глаза уже дважды. Вздохнув, он все же открывает коробку. И мгновенно краснеет, заливается теплом до ушей: внутри лежит бублик и крошечная баночка сливочного сыра в форме цветка. Лицо само смягчается. Конечно, это Джеймс. Конечно, он умудрился прислать цветок, даже здесь. После прошедшей ночи — это как тихая опора, как внезапное тепло в груди. Джеймс знал, что это его поддержит. Регулус готов расплакаться. Но вместо этого он улыбается, невольно, уголками губ, с горячим лицом и дрожащим сердцем. Как же хочется, чтобы Джеймс был рядом. Не ради опасности, а ради поцелуя. Он скучает. До боли. — О, да он улыбается! — восклицает Рабастан. — Я и не думал, что он умеет. Джеймс Поттер, снимаю шляпу. — Гляньте, краснеет, — насмешливо тянет Алекто. Яксли фыркает с отвращением. — Ладно, все отвалите, — бурчит Регулус, пытаясь спрятать улыбку за раздражением. Но смех вокруг только крепчает. Даже Диксон выглядит слегка развеселенным. — Ну что там у тебя? — Беллатриса заглядывает через плечо. Видит и моргает. — Это… бублик. — Слушай… — начинает Регулус. — Ты млеешь из-за бублика? — Я не… Заткнись, — рявкает он, когда Нарцисса начинает смеяться, а Рабастан уже упирается в колени от хохота. — Вы понятия не имеете, что это значит. Так что займитесь своим делом. Смех не утихает. Регулус не обращает внимания, достает из коробки маленькую белую карточку. Переворачивает. Там нет ни слова. Только: «???». Это до нелепости смешно. «???» и все. Джеймс явно выбрал именно это, потому что это идеально отражает его состояние, по крайней мере, в отношении компании, в которой оказался Регулус. Регулус морщится, сжимает карточку в кулаке. Но бублик съедает. С аппетитом. И благоразумно, никто не просит поделиться. ~•~ Сириус наблюдает, как Марлин мечется взад-вперед, не находя себе места, вертя меч в руке. В дневном свете ее сломанная рука выглядит еще хуже. Перевязана надежно, но это не спрячешь — слабое место налицо. В бою любой умный противник ударит туда первым делом. Сириус переводит взгляд на Эммелину. Та вопросительно приподнимает брови, но он лишь пожимает плечами, и они оба одновременно вздыхают. — Что? — резко бросает Марлин, одаривая их злым взглядом. — Перестань ходить кругами, — говорит Эммелина. — Меня это нервирует. Марлин фыркает: — Ты не нервничаешь. — Ну, лучше сказать так, чем признаться, что ты просто действуешь мне на нервы. Ты раздражаешь, МакКиннон. Сядь, отдышись. — Мы должны двигаться вперед. Сириус закатывает глаза к небу, моля о терпении. — Мы договорились подождать, дать Алисе и Августе шанс вернуться. — Ясно же, что не вернутся, — сквозь зубы огрызается Марлин. — Уже были бы здесь, если бы могли. Мы встретим их, если двинемся вперед. Так что пошли уже? — Охлади пыл, — осаживает ее Эммелина. — Эли нужно время. Он едва пережил ночь. Это правда. Сириус бросает взгляд на Эли. Всю ночь тот стонал, блевал, пока в теле не осталось ничего. Они по очереди подносили ему дождевую воду, которая мало помогла, но хоть не допустила обезвоживания. Бедняга корчился в бреду, весь мокрый от пота, хватался за воздух, умолял о выпивке всякий раз, когда прояснялось сознание. Лишь пару часов назад он затих и впервые по-настоящему заснул. Сириус уже боялся, что старик не доживет до утра, что сердце не выдержит. Сам Сириус тоже рвется в путь, но по иным причинам, чем Марлин. Ее, кажется, вовсе не волнует, где Регулус. Ее просто выводит из себя бездействие. — Да пошло оно, — резко заявляет Марлин и решительно шагает к Эли. Приседает рядом, ставит меч к бедру и ладонью хлопает его по щеке. Не сильно, просто чтобы встряхнуть. — Эй, старик, вставай. Пора идти. — Блрргх… — мычит Эли. Марлин чуть смягчается: — Знаю, тяжко. Но надо. Я помогу подняться. Давай. Ворча, Эммелина все же идет на подмогу. Вместе они ставят Эли на ноги. Выглядит он ужасно — пошатывается, руки трясутся, пот льет ручьем. Сириус крепче перехватывает копье и зорко оглядывается по сторонам, пока девушки поддерживают его. Эли говорит, но хрипло, сбивчиво. Двигается, но тяжело, неровно. Минут через пять они все-таки идут. Эли отмахивается от любой помощи, рычит на тех, кто приближается слишком близко. Раздражительный, злой, вымотанный. Эммелина шагает рядом — он терпит ее одну, может, потому что не узнает вовсе. Марлин он помнит как свою подопечную, Сириуса путает с его дядей Альфардом, и в его теперешнем бреду, это явно лишняя мука. Сириус догоняет Марлин, шагает рядом. Сердце падает куда-то в пятки. — Марлин? — Что? — Ты сказала… что знала. Откуда? Марлин смотрит на него, и у Сириуса будто проваливается земля из-под ног. Ком подступает к горлу, тянет ее обнять, прижать к себе, но он знает, что она этого не позволит. Не здесь. Не так. Не после всего, что ей пришлось пережить. Он тоже знает, что это такое. Не в той же степени, что Эли, но ломку и отходняки Сириус проходил десятки раз. Он никогда не хотел, чтобы Марлин зашла так далеко, а теперь может только вспоминать как позволял ей пить, зная, что быть наставником невыносимо тяжело; как замечал тревожные признаки, но отмахивался, ведь все пьют, все держатся, значит, и она справится. Но теперь он видит ее взгляд, и понимает, что она не справилась. И сердце ноет, потому что он пытался — клялся, что всегда пытался оберегать ее, помогать. Но он провалился. Прозевал. — Черт, Марлин… — хрипит он. — Прости. Я… — Сириус, — перебивает она, — не накручивай себя. Было паршиво? Да. Но я справилась. Я жива. И ты часть причины, хочешь ты того или нет. На этом и остановимся, ладно? — Ты могла сказать, — шепчет он. — Я бы помог, Марлин. — Ты был одним из тех, кому я не хотела рассказывать, — она отводит взгляд, кашляет в кулак. — Не хотела тебя разочаровать. Ты всегда так старался ради меня, а я… — она запинается, сглатывает. — Но я все-таки обратилась за помощью. Кто-то очень важный для меня подтолкнул. И я решилась. Теперь все хорошо. Не хочу, чтобы ты относился ко мне иначе. Сириус смотрит на нее, потрясенный: — Никогда. Ни за что. Я сам через это проходил. Мне тоже нужна была помощь. И в этом нет ничего постыдного. Я никогда бы не разочаровался в тебе. Я горжусь тобой. — Я и не знала, что… — Марлин прикусывает губу и смотрит на него иначе, мягче. Он пожимает плечами, дарит усталую, грустную улыбку. Она отвечает так же тихо: — Ну, тогда я горжусь и тобой. На этом разговор исчерпан. Больше и не нужно. Сириус слегка толкает ее своим плечом в ее здоровое, и они идут дальше. ~•~ — Эй, вы тоже это слышите? Регулус, к несчастью, слышит. Шорох впереди становится все громче. Живая стена изгороди дрожит. — Ну, это явно к добру не приведет, — протягивает Рабастан. — Спасибо, Капитан Очевидность, — огрызается Алекто, отступая назад. Остальные делают то же. И ровно в тот миг, когда из зеленой стены вырывается бледная когтистая рука, Регулус разворачивается и срывается в бег. Без оглядки. Плевать на остальных. Он знает, что это такое. — Бежим! — орет Диксон. Регулусу не нужно повторять. Он несется изо всех сил, не заботясь, кто где, куда свернет, да и сворачивать некуда, только длинный коридор из живой изгороди. Раньше там был поворот, но теперь он будто исчез. Шорох все нарастает, изгородь трясется, и прямо впереди из обеих сторон вырываются руки — сверху донизу, когтистые пальцы тянутся схватить все подряд. Регулус хрипло втягивает воздух и бросается вперед. Клинок свистит рядом, рубит кисти, кровь брызжет, запах железа бьет в нос. Чужие пальцы вцепляются ему в руку, когти царапают кожу, и Регулус с рыком вонзает кинжал в запястье, вырываясь. Он падает, скользит по земле, вскакивает, мчится к появившемуся повороту — изгородь дрожит, раздвигаясь. Прорывается, и несется дальше, все еще бегом, все еще отрываясь от когтей, что вырываются из зелени с обеих сторон. Не оглядывается, но слышит позади шаги, только одни, и чье-то тяжелое дыхание. Регулусу все равно, кто это. Все равно, что группа раскололась. Он продолжает бежать, и не останавливается. ~•~ — Что, черт возьми, это такое? — выдавливает Марлин, захлебываясь воздухом. Сириус уже пятится, сердце бьется в горле: впереди, из-за поворота, выползает туман — густое ядовито-зеленое облако расползается по коридору. Он не знает, что это, но не сомневается, что ничего хорошего это не сулит. — Бежим! — рявкает он и сам срывается с места. Сзади слышен топот остальных, даже Эли — тот сипит, но бежит. Сириус влетает в первый попавшийся поворот и несется дальше, подчиняясь лишь инстинкту: только бежать. В ушах звенит, сердце стучит так, что отдает в зубы, и хочется вцепиться ими в воздух, выжить любой ценой. Он забыл, каково это — тонкая грань между ужасом и исступлением, между самым страшным и самым живым. Никогда ты не чувствуешь себя таким живым, как тогда, когда смерть дышит в затылок. Поворот, бег. Поворот, бег. Снова и снова, и все кажется бесконечным. Будто что-то вцепляется в пятки, тянет за лодыжки, стоит споткнуться, и окажешься под землей, в могиле. Мир растворился. Он не знает, где он, где союзники, от чего именно бежит. Знает лишь одно, что нельзя поддаться этому дыханию смерти, что тянет его назад за ворот, шепчет в самое ухо, словно ветер: Я все равно заберу тебя. Я всех забираю. Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас, не сейчас, не сейчас. И он бежит. Бежит, пока не врезается в кого-то на очередном повороте, от удара едва не падает. Звонкий плач возвращает реальность. Перед ним — Камилла. У нее вырван глаз, кровь стекает по щеке. Все лицо, шея, руки, ноги изрезаны когтями. Сириуса выворачивает: он узнает эти следы. — Руки… их было так много, — захлебывается Камилла. — Они… они рвали меня… — Эй, спокойно, — торопливо говорит Сириус, когда она дергается, будто хочет рвануть мимо. — Нет, туда нельзя. Там зеленый туман, клянусь, он смертелен. Туда никак нельзя. — Назад тоже нельзя! — Камилла показывает рукой. — Там руки… их так много… Сириус сглатывает, берет ее ладонь. Один глаз залит кровью, второй смотрит на него. — Вон там поворот. Давай туда. — Руки… — Обещаю, если там руки, то мы не пойдем. — Там некуда идти… — ее плечи вздрагивают. Она на грани, и Сириус просто сжимает ее руку крепче и тащит вперед. Он потерял всех остальных, не знает, где они, но знает, что никто еще не погиб, потому что пушки не было. Просто лабиринт превратился в сплошной кошмар. Камилла права: выхода нет. Они как крысы в клетке, которых гонят от одного ужаса к другому. И все же они бегут. Сириус — рядом с той, с кем меньше всего ожидал оказаться. Камилла все еще рыдает, но несется за ним, спотыкаясь. Поворот, коридор, еще один, и Сириус сворачивает в боковой проход. Резко тормозит, потому что из изгороди прямо перед ними вырываются когтистые руки. Камилла врезается в его спину и вопит. Сириус застывает. Перед глазами — Регулус, река, шрамы, что не исчезли до сих пор. Мир кренится. Камилла дергает его за рубашку. Мир дергается. Мерцает. Сириус моргает, и снова бежит. В ушах стоит крик Камиллы. Они бегут в обратную сторону. Моргает, впереди из-за поворота выползает зеленый туман, и… Сириус моргает… Сириус моргает… Сириус… ~•~ — О, нет… — шепчет Римус. — Нет, нет, нет… Его глаза прикованы к экрану. В горле ком, когда он видит, как в глазах Сириуса опускается завеса: свет мигает, и гаснет. Он остается стоять, пустой. Здесь, и одновременно не здесь. — Что? — жалобно тянет Пандора. — Что такое? Римус, что… А он узнает этот туман. Узнает оттенок. Даже после всего, что пережил, он помнит, как выглядел газ, выпущенный из баллона. Он едва не убил его. Неужели это было ради этого? Неужели он сам был всего лишь телом для эксперимента? Всего лишь шагом к нынешнему моменту? Слуги умирали от этого тумана. Искали формулу — не мгновенную смерть, а мучение без конца? Может, именно его случай и стал для них успехом. — У Сириуса бывает… — Римус сглатывает, слова застревают. На экране Камилла дергает его за руку, отчаянно тянет вперед. А он… нет, он не идет. — Почему он не бежит?! — срывается Пандора, глаза блестят от слез. Пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели, ноги подрагивают от тревоги. — Его там нет, — хрипит Римус. Вернись, молится он, вернись, любимый. Прямо сейчас. Иначе… Живая стена рядом с Сириусом вдруг раздвигается, открывая новый проход. Камилла толкает его внутрь и сама ныряет следом в тот миг, когда зеленый туман накатывает ближе, а из изгороди с другой стороны вырываются когтистые руки. Римус выдыхает. Сириуса все еще нет, но он двигается — бежит только потому, что Камилла тащит его. Жутко видеть как он бежит без лица, без выражения. Потом он не вспомнит этого. Может, это и к лучшему. — Это ужасно. Мне плохо, — выдыхает Пандора, обхватывая живот рукой. — Все это — больное извращение, всегда было. Но вот это… — Я понимаю, — сипло отвечает Римус. В лабиринте сейчас нет никого, кто не спасался бы бегством. Все бегут. Разрозненные, парами или в одиночку. Смерть наступает со всех сторон. И все они хотят лишь одного. Выжить. Римус смотрит на Сириуса, отчаянно ждет, когда тот вернется в себя. Ему нужно увидеть это. Нужно убедиться. Это не первый раз: вчера, когда Марлин ткнула его палкой, он вскочил, размахивая руками, и на мгновение тоже провалился. Тогда это быстро прошло, и опасности рядом не было. Сейчас иначе. И все же, теперь он возвращается: морщится, резко моргает, спотыкается от неожиданности, когда осознает, что бежит. Встряхивается и продолжает. Конечно продолжает. А что ему остается? Пандора сдавленно всхлипывает: — Римус, они ведь не смогут бежать вечно. А это — не то, с чем можно сражаться. У них нет шансов. Это нечестно. Это… неправильно. — Знаю, — тихо отвечает Римус. — Может быть, в этом и есть весь смысл. ~•~ В комнате стоит мертвая тишина, такая густая, что кажется, что никто даже не дышит. Джеймс стоит рядом с Фрэнком, глаза широко раскрыты, взгляд мечется между экраном и картой, где отмечены позиции всех трибутов. — Сейчас все превратится в хаос, — шепчет Фрэнк. — Это уже хаос, — сипло отвечает Джеймс. И это правда. На арене сейчас полный бардак. Маджести один, бежит от рук. Лестер — один, бежит от тумана. Беллатриса и Нарцисса разбежались в разные стороны, спасаясь сразу от обоих кошмаров. Марлин одна, с переломанной рукой, бежит, борясь за жизнь. Августа и Алиса бегут вместе. Алекто одна. Диксон один. Эли и Эммелина — странная пара. Как и Сириус с Камиллой, Рабастан с Ашером и Регулус с Яксли. Хотя сам Регулус, похоже, даже не осознает, что Яксли бежит за ним, и неудивительно: когда на тебя обрушиваются эти чертовы руки, становится не до наблюдений. Все так увлечены бегством от внешних угроз, что никому и в голову не приходит нападать друг на друга. Джеймсу это остро напоминает тот момент, когда они с Регулусом, Аксусом, Бернис и Питером сражались с пауком, сотворенным Святыней, с лицом Айрин. Инстинкт выживания — сильнейший мотиватор: он может разъединять, а может объединять. Джеймс понимает и то, и другое. Его взгляд снова падает на карту. Лабиринт выстроен как огромный квадрат. В центре — открытая площадка, с которой они все начинали, с оружием и несколькими сумками. Три другие точки хранят еду и припасы, но пока никто их не нашел. В одной из них есть укрытие с двумя ящиками, но и там запас мизерный. В двух других всего лишь мешки и маленькие платформы с минимумом еды. И все. Ни животных, ни ручьев, ни пещер, ни деревьев. Кошмар каждого трибута. Джеймс ненавидит эту арену за то, как она ломает психику. Любая иллюзия безопасности уничтожена. Среда не подстраивается ни под кого. И это еще не считая того, что стены двигаются. Меняются, как захотят. Где-то открываются новые ходы, где-то закрываются старые. Один проход легко превращается в петлю. Джеймс наблюдал, как Маджести час ходил по кругу. Он помнит, как мать когда-то говорила: раньше Игры были просты — людей просто бросали на поле убивать друг друга. Это нельзя было приукрасить. И он понимает: нынешний лабиринт ничем не лучше, только хуже. Людей бросают не просто умирать, а мучиться. Их используют, играют с ними. Смотреть на это отвратительно. Но есть и те, кому это нравится. Те, кто закатывает глаза на их кошмары. Те, кто жаждет крови и наслаждается насилием. Такие всегда были. Для них чем хуже трибутам — тем веселее зрелище. Они видят живых людей, но не чувствуют ни капли сострадания. Джеймс еще мог бы понять, если бы это было кино: актеры, персонажи, никто реально не страдает. Но здесь все настоящее. Настоящие люди умирают. Настоящие люди мучаются. Как можно это смотреть и радоваться? Он сравнивает это про себя с разницей между тайной фантазией и тем, что ты действительно готов сделать. Вспоминает, как мечтал, что Регулус использует кинжал… в интимной обстановке. Но разве он решился бы на это? …Плохой пример. И правда, примеры тут лишние. Достаточно одного факта: живых людей калечат и убивают. Уже этого достаточно, чтобы чувствовать отвращение. Любой нормальный человек должен чувствовать. И все же в Святыне таких «нормальных» становится все больше. И Джеймс понимает почему. Пока ты видишь в трибутах только тела, то тебе все равно. Но стоит увидеть в них людей, души, то назад пути нет. Год назад он помнит поезд: толпа радостных лиц, крики, восторг. — Как ты можешь это терпеть? — спросил тогда Регулус. — Они не знают, — улыбаясь, ответил Джеймс. — Нас приучили бояться, их — любить. Это не их вина. Они не создавали Игры. — Но они смотрят. Они любят это. — Так же, как их научили. Так же, как нас научили ненавидеть. Джеймс помнит этот разговор так ясно, будто он был вчера. А может, и правда был — его восприятие времени давно сломано. Он хмурится, глядя на экран, и вдруг его пронзает мысль. Дикая. Но логичная. Минерва МакГонагалл — строгий учитель. И похоже, она решила научить тех, кого приучили любить Игры, ненавидеть их. Никто больше не сможет сказать, что «не знал». Она делает это намеренно? Джеймс крутит мысль в голове, но отпускает. Какой бы урок ни закладывался — ему совсем не нравится, что для этого используют его лучшего друга. И человека, которого он любит. ~•~ Регулус сворачивает за угол, и впервые за все это время выдыхает с облегчением: ни рук, ни клочков живой стены, тишина. Он сбавляет шаг, идет дальше и видит неподвижные изгороди. Грудь вздымается, легкие горят, ему нужен хотя бы миг. Один-единственный миг. Черт. Он осторожно останавливается, упирает ладони в затылок, пытаясь выровнять дыхание, но взгляд все время держит на изгородях. Те не двигаются. Повернувшись, он замечает, как Яксли, запыхавшись, добегает и останавливается рядом. Тот сгибается пополам, упершись руками в колени, короткое копье все еще сжимает в пальцах. — Что… — выдыхает Яксли, — за хрень?! Честно говоря, вполне справедливый вопрос. Но Регулус ненавидит его достаточно, чтобы даже не отвечать. Стоит, ждет, пока сердце понемногу перестанет колотиться так яростно. Яксли выпрямляется, шумно выдыхает в потолок. Регулус смотрит на него, опуская руки, сжимая кинжал. Их взгляды встречаются. Все замирает. Пальцы Регулуса подрагивают. Он мог бы… Это просто. Одно движение, и лезвие вонзится ему в череп. Потом можно соврать остальным: мол, руки захватили Яксли и разорвали. Он даже мог бы описать это убедительно, знает ведь, каково это. Минус один. Все равно ведь все умрут. Но это не защита, это убийство ради убийства. А он никогда… он еще не делал этого сознательно. Его жертвы всегда были в бою, или как с Айрин — из милости. И это до сих пор стоит перед глазами. Но Торфинн… его он убил иначе. Не защищаясь. Не случайно. Просто убил. И до сих пор это сидит в нем тяжким грузом. Как и Куинн: она метнула копье в Эвана, а он метнул кинжал в нее. Рефлекс. Закон Ньютона: на каждое действие есть равное и противоположное противодействие. С Яксли — другое. Это было бы убийство ради самого убийства. И да, законы арены искажены, но все же… Яксли пока ничего не сделал. Не угрожал Сириусу. Не нападал на Регулуса. Он просто существует. Регулус колеблется, всерьез споря с самим собой, но тут раздается звук шагов сзади, и они Яксли оборачиваются. У них есть всего несколько секунд, чтобы приготовиться, прежде чем двое выскакивают из-за угла и с размаху врезаются в них. Все валятся на землю. Регулус перекатывается, кашляет, поднимается на колено. Поднимает голову, и первым делом видит брата. А вторым — кулак Сириуса, вспышку, и удар в челюсть. Ну и, как бы, да. Это справедливо.