Crimson Rivers \ Багровые Реки

Первым делом, оказавшись в апартаментах, Сириус бросается к Римусу и обнимает его так крепко, будто боится выпустить. Он выдыхает с облегчением, прижимает лицо к его плечу, вдыхает его запах, и с каждой секундой напряжение постепенно уходит, спадает волнами. Ожидание было невыносимым. Он не знал, станет ли та встреча с Римусом последней. Увидит ли он еще Джеймса. Выживет ли сам — вместе с братом и остальными трибутами, с которыми он сидел, ожидая неминуемой расправы за их дерзкий поступок. В комнате стояла тишина, тяжелая, давящая. Никто не сказал ни слова, но каждый понимал, что покорно ждать смерти они не будут. Все были готовы, напряглись до предела в тот момент, когда в помещение ворвались авроры. А потом их просто… отпустили. Вот так, ни с того ни с сего. Сириус не должен был удивляться. Зачем тратить патроны сейчас, если все равно почти все погибнут совсем скоро, да так, что это еще и принесет зрелище, выгоду. Но удивление все же было. На миг он по-настоящему поверил, что все кончено. Теперь же облегчение оттого, что время еще есть, накрывает с головой. И единственное его желание, это быть рядом с Римусом. Времени у них мало, слишком мало, ведь Римуса скоро снова уведут в камеру. Сириусу хочется держать его так вечно. — Привет, — шепчет он. — Привет, — мягко отвечает Римус. Теплые ладони ложатся на его бока, пальцы обхватывают ребра. Сириусу на мгновение хочется чтобы Римус мог разломать его пополам и поселиться внутри, остаться в нем навсегда. — Я думал… — Сириус осекается, сглатывает ком в горле и крепче зажмуривается. Выдыхает и сжимает его еще сильнее. — Я люблю тебя. Черт возьми, как я тебя люблю. — Я волновался. То есть… сначала я даже обрадовался, — признается Римус, чуть смутившись, — но это было только из-за того, что ты сказал на интервью. А потом все так закрутилось, и я… я… Сириус откашливается и отстраняется, пытаясь улыбнуться сквозь дрожь. — Понравилось, да? — Ты был прав, — тихо отвечает Римус. — Никто не любит тебя так, как я. Никто и никогда не будет, Сириус. Можешь быть уверен. — Верю, — усмехается Сириус, хотя голос все еще слаб. Он нехотя отпускает его. — Джеймс? — В комнате. Он в панике. Я как раз… ну, я пошел за водой для него, — говорит Римус и бросает взгляд за плечо Сириуса, туда, где Пандора что-то вполголоса говорит Регулусу. — Тебе стоит… наверное, стоит сходить к Джеймсу. — Ладно. Но… ты подождешь меня у меня в комнате? — с надеждой спрашивает Сириус. — Конечно, — кивает Римус. — Только сначала проверь, как там Реджи, ладно? — тихо добавляет Сириус. Потому что даже после всего этого Регулус так и не заговорил с ним. И сейчас — тоже. Что, он собирается и на арене делать вид, будто брата нет? Упрямый до безумия. — Хорошо, — соглашается Римус и быстро целует его в уголок губ, отстраняясь почти мгновенно, словно если задержится хоть чуть дольше, то не сможет уйти. Сириус понимает, ведь он сам чувствует то же самое. Они расходятся в разные стороны: Римус идет к Регулусу, Сириус — к Джеймсу. У двери он даже не утруждает себя стуком, просто поворачивает ручку и входит. Джеймс вскидывает голову. Он сидит на краю кровати, но, увидев Сириуса, вскакивает и бросается к нему, сжимая его в объятиях. — Я думал… черт, Сириус, я так… Они не говорили, где тебя держат, я не знал, жив ли ты, увижу ли еще тебя до того как… — голос Джеймса срывается, он вжимает кулаки сильнее в спину Сириуса, будто хочет удержать его в безопасности, не выпуская ни на миг. — Все в порядке, Джеймс, мы целы, — шепчет Сириус, обнимая его не менее крепко. — Нас просто подержали немного, хотели напугать, пока решали, что с нами делать. Все хорошо, слышишь? Дыши. Все хорошо. — Я так боялся, — с хрипом выдавливает Джеймс, голос дрожит. — Я тоже, — едва слышно признается Сириус. Обычно он бы не сказал этого, но это Джеймс. Если уж не ему, то кому? Да и Джеймс и так знает. Он слишком хорошо знает Сириуса, чтобы не понимать этого. Долго они стоят в полной тишине, только держатся друг за друга и дышат в унисон. У Сириуса в груди сжимается от этого невыносимого, разъедающего горя — за Джеймса и за себя самого. В этом есть и страх. Что станет с Джеймсом, когда Сириус все же умрет? Он развалится на куски. А Сириуса рядом не будет, чтобы собрать его обратно. Снова и снова наваливается на Сириуса эта трагедия, эта чудовищная несправедливость, тяжелым грузом ломящая плечи. Ему кажется, он уже не выдержит. Может, он и правда уже рушится. Может, они все рушатся — медленно, с того самого толчка, который сдвинул их мир. Фундамент под ними начал крошиться еще тогда, когда Сириусу было шестнадцать, и теперь стоять просто не на чем. — Ты был… таким смелым, — выдавливает Джеймс, медленно отстраняясь, чтобы взглянуть ему в глаза, блестящие от слез. — То, что ты сделал… я безмерно горжусь тобой. — Некоторые назвали бы это безрассудством. — А я называю это справедливостью. Сириус криво усмехается: — Это ты говоришь только потому, что последствия еще не догнали нас. — Какими бы ни были последствия, то, что ты сделал сегодня на интервью, — это смелость. И этого уже не изменить. — А насчет Регулуса ты тоже так думаешь? Предсказуемо Джеймс закрывается. Но на его лице не только холод, там боль. Слишком много боли. — Это другое. — Почему? — тихо спрашивает Сириус. — Он солгал, — срывается Джеймс. — Чертова свадьба, Сириус! Он ведь знал, что это ранит, знал, и сделал все равно. Ему было плевать. — Тебе нужно поговорить с ним, Джеймс, — твердо говорит Сириус и сразу качает головой, когда тот собирается возразить. — Нет, послушай. Я люблю тебя и понимаю твою злость, она более чем оправданна. Но у тебя нет времени разбираться с этим. Понимаешь? Времени просто нет. Я сделаю все, чтобы вернуть его домой, даже если придется умереть в попытках. Но может быть что угодно. Я могу не справиться. Уже не справлялся. — Сириус… — выдыхает Джеймс, глаза расширяются. — Не повторяй мою ошибку. Не тяни, не откладывай, — тихо говорит Сириус. — Мне повезло, что я вернул вас обоих и получил еще немного времени. Тебе так не повезет. Будь то я, он или мы оба — у тебя его не будет. Джеймс издает страшный звук, будто внутри что-то трескается пополам. Это жестокая правда, и Сириус ненавидит, что вынужден заставить его смотреть ей в лицо. Но от того, что закрываешь глаза, ее не становится меньше. Джеймс отчаянно сопротивляется, всеми силами, и потом будет жалеть, что делал это. Даже сейчас он борется. Мотает головой, сжимает плечи Сириуса. Говорит: — Нет. Я не могу. Я… я буду рядом с тобой. Можно я просто побуду рядом? — Джеймс, послушай. Тебе нужно наладить с ним отношения. Потому что когда меня не станет, вы будете нужны друг другу, чтобы выжить. Если вы не решите это сейчас, потом уже не сможете. А мне важно знать, что вы двое будете держаться друг за друга. — Перестань. Перестань, перестань, — повторяет Джеймс, зажмурившись, лицо искажает боль. Он дрожит. — Джеймс… — Прошу. Пожалуйста, хватит. Я не могу… я не… Где мы? Сириус, когда… что происходит? Что?.. Сердце Сириуса с силой сжимается. Уже давно Джеймс так резко не выпадал из времени. — Мы в Святыне, Джеймс. Это Квартальный Мемориал, день интервью. Ты не трибут, ты наставник. Ты в безопасности. Ты не на арене. Ты здесь со мной, и я держу тебя. — Где моя трость? — выдыхает Джеймс, хватая Сириуса за плечи, грудь у него ходит ходуном, будто он цепляется за что-то, чтобы удержаться в реальности. — У кровати стоит. Видимо, до моего прихода она тебе не понадобилась. А сейчас нужна? — Нет. Нет, я… я просто… — Все в порядке, — успокаивающе говорит Сириус, дышит медленно, глубоко, позволяя Джеймсу подстроиться под его ритм и постепенно прийти в себя. Через несколько минут Джеймс приоткрывает глаза и ослабляет хватку. — Я просто хочу остаться с тобой. — Я знаю, потому что тебе страшно, — бормочет Сириус. В этом ведь все и дело: когда им страшно, они тянутся друг к другу. — Но между нами, Джеймс… нечего больше решать. Где бы мы ни были, что бы с нами ни случилось — мы всегда будем вместе. — Он поднимает руку и слегка бьет Джеймса в центр груди. — Каждый вдох, каждый выдох — это мы с тобой. — Если ты остановишься, я остановлюсь тоже, — шепчет Джеймс. — Нет, об этом даже не думай, — мягко упрекает его Сириус, хотя сам когда-то чувствовал то же, оказавшись на месте Джеймса. — Ты все равно будешь жить, потому что я так сказал. И можешь злиться на меня за это сколько угодно, пока продолжаешь. Потому что Эффи и Монти не должны потерять нас обоих. Регулус не должен потерять нас обоих. Так что ты будешь дышать. Слышишь? Я буду, черт возьми, воздухом в твоих легких, даже когда меня уже не будет. Джеймс утыкается лбом ему в плечо и оседает с приглушенным стоном — жалким, животным. И они снова просто держатся друг за друга, потому что нет у них лишнего времени, чтобы тратить его иначе. Часы продолжают тикать. — Есть кое-что, что ты должен мне пообещать, — тихо произносит Сириус, не разжимая объятий. — Пообещай, что позаботишься о Римусе. Он не такой человек, чтобы делиться, когда ему тяжело, но он будет нуждаться в поддержке. Ему нужен будет тот, кто сможет о нем заботиться, и это не смогу быть я. Поэтому я прошу тебя. И прошу, чтобы ты делал это снова и снова, каждый год, возвращаясь сюда как наставник. А я знаю, что ты вернешься. И знаю, что сможешь быть здесь, когда его снова назначат. Пандора поможет. Просто… пообещай, Джеймс. — Обещаю, — отвечает Джеймс мгновенно, даже не задумываясь, потому что, конечно же, он будет. Сириус выдыхает с облегчением и глотает рваный звук, прижимая его еще крепче. Тик-так. Время уходит в пустоту. Никто из них не готов, и меньше всего — Джеймс. Но есть то, что ему нужно сделать, и Сириус дает ему этот последний толчок. — Сейчас тебе нужно найти мир не со мной, — говорит Сириус печально, хоть в глубине души ему и хочется украсть еще немного времени у Джеймса, даже если это будет за счет другого. За счет Регулуса. Но он не станет. Никогда. Он всегда принимает боль на себя, чтобы облегчить участь брата. Почему сейчас должно быть иначе? — Поговори с Регулусом, Джеймс. Джеймс только глухо ворчит — звук недовольный, с оттенком упрямства и горечи. Сириус принимает это как есть и медленно отстраняется. — А пока, — усмехается он, — я пойду вправлять себе позвоночник, так что со мной тебе все равно не остаться. — Ну, вообще-то я полностью поддерживаю эту инициативу, — бурчит Джеймс, всхлипывая. — Я ведь хороший друг. Правда ведь? Я был тебе хорошим другом? — Лучшим, — мягко отвечает Сириус. — Вот и славно. Я… — голос Джеймса предательски дрожит, видно, как отчаянно он старается держаться. — Я рад, что был. — Ты и есть, Джеймс. Всегда будешь. До самого конца. — Сириус… Он не успевает договорить. Лицо снова срывается в беззащитность, и Сириус только вздыхает, возвращая его в объятия. Обнимает крепко и тихо шепчет: — Я знаю, Джеймс. Я знаю. ~•~ Регулус не может толком объяснить то спокойствие, которое приносит ему одно лишь присутствие Римуса. Может быть, дело просто в том, что это Римус. Может, в нем и есть такая магия — где бы ни оказался, он дарит вокруг себя ощущение тепла и утешения, даже не замечая этого. А может, потому что только Римус смог помочь ему справиться со самым страшным, когда никто другой не мог. Или потому что он все еще остается его другом. Или потому что, несмотря ни на что, Римус никогда не смотрит на него так, словно вина за его боль лежит на Регулусе. — Мы так и не поговорили об этом, — негромко говорит Римус. — О твоих планах на арену. — Знаю, — отвечает Регулус, и не добавляет ничего. Все и так станет ясно очень скоро. — Просто… — Римус замолкает на миг, отворачивается и смотрит вниз, через перила балкона. — На интервью у меня сложилось впечатление, будто ты собрался драться. По-настоящему драться. — Да, — тихо подтверждает Регулус. — Именно это я и собираюсь сделать. Я буду биться, как никогда раньше. Римус молчит несколько секунд, а потом сдавленно выдыхает, опуская голову: — Ты же понимаешь, что Сириус… он будет драться за тебя. Чтобы вернуть тебя домой. И я… Я никогда не видел, чтобы человек мог так ясно показывать, что способен на все, что решит, несмотря на шансы. До него. Поэтому вся эта злость, что ты держишь на него… Регулус, тебе нужно отпустить ее. Пока не стало слишком поздно. Пока он… пока… — Ты думаешь, это было напрасно? — перебивает его Регулус рассеянно, скользя пальцами по шву брюк и глядя куда-то в пустоту над Святыней. — Регулус? Ты меня вообще слушаешь? — М-м? — Я… — Римус тяжело вздыхает. — Слушай, я знаю, ты… — Ты думаешь, это было напрасно? — повторяет Регулус, поднимая голову к небу. Оно еще не потемнело, но даже если бы успело, то в городе все равно не видно звезд. И это еще одна причина, по которой Регулус ненавидит это место. — То, что он вызвался вместо меня. Ведь я все равно здесь. Чего он этим добился? — Он твой брат, — шепчет Римус. — Он сделал то, что делает каждый ради того, кого любит. То же, что сделал я ради своей лучшей подруги. То же, что сделал ты ради Джеймса. Жертва — это просто побочный эффект любви. Настоящей, неотступной любви, что держит нас так же крепко, как горе. Она жестока. Она толкает нас на немыслимое. Регулус глухо хмыкает: — Понимаю, что это делает меня лицемером, но здесь все иначе. — Почему? В чем разница? — Когда я солгал Джеймсу и дал обещание, которое не собирался сдержать, я сделал это потому, что знал лучше него, что ранит сильнее всего. Я потратил большую часть лет, что мы знакомы, на то, чтобы причинять ему боль, изучать ее изнутри. Сначала пытался придать ей форму, потом уничтожить. Я знаю его боль до конца. Когда я решил поступить так, как поступил, я сделал это ради него. Это что-то значило. — И что же? — Хотя бы то, что его мать осталась в безопасности. А Сириус? Он сделал это не ради меня. Он сделал это ради себя. — Но он ведь не знал, что ты вызовешься, — тихо возражает Римус. — Когда он занял твое место, он не мог этого предвидеть. Регулус, он сделал это, думая, что спасает тебя от арены. — В итоге ему это не сильно помогло. Как и в первый раз. — Регулус пожимает плечами. — Но дело не в этом. Суть в том, что он сделал это ради себя. Я сказал ему, Римус. Я сказал, чтобы он выбрал меня, и даже сказал, как именно. А он не выбрал. Знаешь, что он выбрал? Римус сглатывает, звук слишком громкий в этой тишине: — Что? — Он снова выбрал бросить меня. — Регулус поворачивается к нему. Римус смотрит с болью в глазах, брови сведены. — Он снова предпочел отказаться. Снова разрушил то, что мы так тяжело строили. Единственное, чего я когда-либо просил от него, единственное, что мне нужно было — чтобы он выбрал оставить меня рядом. И он не сделал этого. Снова. Но в этот раз… в этот раз я не просто смирился. Я не просто стоял в стороне. Я заставил его это увидеть. И я заставлю его пожалеть. Он пожалеет на этот раз, Римус. Обязательно пожалеет. — Ты… — Римус смотрит на него во все глаза, дыхание перехватывает. — Регулус, ты что, вызвался за Джеймса только затем, чтобы отомстить Сириусу? Регулус делает паузу, а потом произносит: — План всегда был занять место Джеймса. Но если я скажу, что слова не слетели с моих губ легче от мысли о том, как Сириуса ими перекосит, — это будет ложь. — Это же… ты такой… — Римус стонет, закрывая глаза. Он проводит ладонями по лицу и тяжело опускает их вниз, усталый, измученный. — Ты один из самых невероятно сломанных людей, которых я встречал, знаешь? — Ну, чтобы узнать таких, надо самому быть таким, — криво усмехается Регулус, приподняв бровь. Римус слабо выдыхает смешок: — Тут не поспоришь. — Ну так расскажи, — кивает Регулус. — Что худшее, что ты когда-либо сделал? — Я убил человека, — тихо произносит Римус. Регулус этого не знал. Если Сириус знает, то он никогда не говорил. Может, и вовсе не знает. Регулусу все равно, в любом случае он ему этого не расскажет. Тайна Римуса — если это вообще тайна от Сириуса — остается в надежных руках. Да и, по правде говоря, Регулуса это не особенно трогает. Он спокойно держит взгляд Римуса и отвечает: — А я убил пятерых. — Пятерых? — переспрашивает Римус, моргая. — Подожди… ты что, после этого успел еще двоих?.. Я ведь знаю про Эйвери, Квинн и Айрин, хотя ее и считать особо нельзя… — Ты забываешь про Эвана, — перебивает Регулус. — Что? — лицо Римуса искажается. — Регулус, неужели ты… — И про Сириуса, — продолжает тот, наблюдая, как Римус дергается, как моргает резко, будто в глаз попала искра, как губы его приоткрываются от неверия. — Я убил его в тот момент, когда он вызвался вместо меня на Жатве. Римус смотрит на него, и в глазах появляется что-то, очень похожее на жалость. Худшее в том, что Регулус ясно видит, как в его голове крутится вопрос. Простой, естественный, режущий, как нож. Вопрос, который нельзя не задать. Который именно? Ведь все случилось дважды. Так который? Регулус знает — оба. Этого вообще не должно было быть, невозможно пережить это дважды — видеть, как Сириус становится холодным и безжизненным, как он ускользает сквозь пальцы, как лезвие вонзается и поворачивается. Как убить то, что уже мертво? Просто воскресить, и смотреть, как снова гниет. Не говоря ни слова, Регулус поднимается на ноги, проходит в комнату, берет вещи и скрывается в ванной. Захлопывает дверь и открывает воду, глядя безжизненным взглядом на наполняющуюся ванну. Сейчас он уже не так часто плачет над ней. Раньше думал, что это знак того, что ему легче. Теперь же уверен — это потому, что он ничем не отличается от мертвых, которых связывает с водой. Такие же холодные руки, к которым смерть липнет намертво. Шесть. Он ошибался раньше. Не пятеро. Шестеро. Он убил шестерых. И сейчас смотрит на последнего в отражении воды. ~•~ Доркас меряет шагами свою комнату, сверля взглядом экран телефона. Даже один только звук голоса Дамблдора в последнее время выводит ее из себя, хотя ее радует, что старик слишком погружен в происходящий вокруг хаос и не замечает того, что творится прямо у него под носом. При этом у нее есть приказы, о которых она знала и раньше, — расширять ряды. Фрэнк. Хьюи. Джеймс. Если бы не Джеймс, Доркас бы и не подумала их выполнять. Но, черт возьми, Дамблдор только что ткнул ее носом в одну недоработку, о которой она, может быть, просто не успела задуматься. Играть сразу на два фронта — дело трудное, особенно когда занимаешь такое заметное место, что нельзя просто так отказаться от одной роли ради другой. Вытащить трибутов с арены само по себе почти невыполнимо. А если добавить к этому еще людей из самой Святыни — задача станет еще сложнее. Но она не может бросить Джеймса. Его — точно нет. И желательно не Пандору. А может, и Фрэнка прихватить — парень неплохой, да и толк будет: лишний боец пригодится, когда придет пора устраивать дерзкий побег. По пути можно захватить и Хьюи — хотя бы как жест доброй воли для Дамблдора. Как школьник, которого поймали на проказе, и который размахивает перед родителями хорошей оценкой, чтобы сгладить вину. Доркас-то плевать, но хуже не будет, пусть старик подумает, что она еще старается ради него. Особенно учитывая тот бардак, что она собирается устроить. Телефон в ее руке вдруг завибрировал, и Доркас застыла, сердце ухнуло вниз. Она резко отвечает на звонок и ждет в напряженной тишине, чувствуя, как бешено колотится пульс. — Патронус? — шепотом спрашивает Лили. — Морская звезда, — выдыхает Доркас разом. — Лили, как, черт возьми, ты вообще сейчас со мной говоришь? — У Поппи в кабинете в запертом ящике был телефон. Я вскрыла замок и стянула его, пока она на задании. — На каком задании? — Разведка. Она с небольшой группой вернулась в Шестой дистрикт посмотреть, что там осталось после… ну, я, эм, не должна тебе этого говорить, но… — Это хоть как-то связано с другим планом? Лили делает паузу, потом мямлит: — Здесь Юфимия и Флимонт Поттеры. В этом и была причина всего того хаоса, когда ты приходила в прошлый раз. — Что? — Доркас резко втягивает воздух, глаза расширяются от изумления. — Почему ты мне сразу не сказала? — Да потому что мы, твою мать, разгребали кучу всего! А ты, между прочим, надолго не задержалась, правда? — Прости, я что, виновата, что у меня работа, Лили? — Да-да-да, — бурчит Лили, и Доркас готова поклясться, что та закатила глаза. — Короче говоря, мы их вытащили — родителей Джеймса, очень милые люди, кстати. Спасли и кое-кого из жителей дистрикта, но в целом… все было плохо. Очень плохо, если честно. Там какая-то хрень с зеленым туманом… — Биологическое оружие, — шепчет Доркас. — Ну да, что-то типа того, — отвечает Лили. — В общем, Поппи туда отправилась, чтобы разобраться. Пришлось натянуть какой-то нелепый резиновый костюм, но она пошла с малой группой. А еще одна команда теперь должна идти в Одиннадцатый дистрикт по новым приказам. Доркас сглатывает: — В Одиннадцатый? Зачем? — Этого я не знаю. Меня в этот рейд не взяли. Но оно и к лучшему — у меня появилось время на остальное. — И как у тебя идет? Лили усмехается: — Есть прогресс. Думаю, смогу сдвинуть все хотя бы на день вперед. Или на ночь раньше, чем мы изначально планировали. — У Доркас срывается приглушенный звук надежды, и Лили смеется. — Скоро, Доркас. Очень скоро. Ты сделай свою часть, а я сделаю свою. Не сомневайся. — Ты чудо, Лили. Я тебя обожаю, — говорит Доркас. — Я сейчас брошу трубку. — Ты тоже меня любишь. — Или меня от тебя тошнит — это тоже вариант, — бурчит Лили. Доркас закрывает глаза, чувствуя, как напряжение уходит с плеч, а сердце трепещет. — Правда, Лили, спасибо. — Ага, без пробл… ой. Черт. Минутку! — вдруг выкрикивает Лили, громко кашляя. — Я… я степлером пользуюсь, Молли! Дай секунду! — Ее голос понижается до шипения: — Все, мне пора. Если получится, позвоню еще. Ладно, пока. — П… — Доркас даже не успевает договорить и связь обрывается. Она выдыхает короткий смешок и отводит телефон от уха, глубоко вдыхая. Степлер. Это Лили Эванс, дамы и господа. Помотав головой, Доркас кладет телефон на столешницу и оглядывает свою комнату. Это совсем не те апартаменты, что достаются трибутам с наставниками: у нее нет слуги. Формально можно было бы заплатить и получить одного, но она этим не пользуется. Ее жилье — это одно открытое пространство: кухня, гостиная и спальня вместе, без дверей. Отдельно лишь маленький коридорчик ведет в ванную и прачечную. Все компактно. А значит, очень удобно ходить туда-сюда, от кухни до кровати, скрестив руки и снова и снова касаясь пальцем губ, пока мысли мчатся с бешеной скоростью. Дел невпроворот. С Джеймсом, по крайней мере, все ясно: она знает, как его привлечь. Она и так не слишком беспокоилась — ей действительно кажется, что он считает ее другом и доверится. В крайнем случае у нее теперь есть запасной план: его родители. Узнав, что они и остатки его дистрикта уже в Фениксе, он наверняка станет куда сговорчивее. Да и в любом случае он пойдет туда, куда отправятся Сириус и Регулус, а Доркас сделает все, чтобы они оказались в безопасности вместе с Орденом. А вот Фрэнк… Хм. Тут многое зависит от матери. Если Августу спасут, Фрэнк наверняка пойдет за ней. Но у него еще есть Алиса и Эммелина… Ах, черт. Эммелина. Доркас цокает языком и кривится. Было бы чудовищно жестоко бросить ее только из-за того, что она была с Марлин. Нет, она слишком низко не падет, даже понимая, что сама далеко не святая — в войне святых не бывает. Так что в список добавляется еще одно имя. Уже шесть: Марлин, Сириус, Регулус, Августа, Алиса и Эммелина. С точки зрения стратегии, Ашер тоже была бы крайне полезна, учитывая ее знания ядов. Было бы глупо не попробовать вытащить и ее. Пусть сама Доркас никого лично и не вытаскивает, но направлять и координировать — ее задача. И вдруг ее желудок переворачивается. Она резко замирает, осознавая, что делает то же самое, за что так ненавидела Дамблдора. Выбирает, кому жить. Несколько долгих секунд Доркас кажется, что ее стошнит. Но она выдыхает, собирается. Нет. Она не даст этой власти разрушить себя. Да, Марлин идет первой, и здесь она готова быть эгоисткой. Но после нее? Все. Любой, кого только удастся вытащить. Независимо от пользы, от их ценности для войны или для нее самой. Она будет спасать всех, кого сможет. Хотя внутри грызет сомнение: слишком многим она не сможет помочь. Цель — двадцать четыре. Звучит как безумие, но именно этого она хочет. Чтобы все дожили до спасения. Но… в это верится слабо. Марлин, однако… Марлин должна дожить. Все это происходит, потому что так нужно, потому что так правильно, но сердце Доркас рвется от другой истины: ее приоритеты давно сместились. И Марлин — теперь главное. Что бы с ней ни случилось на арене… Доркас зажмуривается, ровно дыша. Она знает, что Минерва не даст этому пройти легко. Будет жестоко. Будет худшее, что только можно вообразить, — такое, что невозможно будет смотреть, не содрогаясь. Чтобы люди возненавидели это. Чтобы они восстали. Доркас слишком хорошо знает Минерву. Знает, на что она способна. И ради победы та сделает все необходимое. Раньше Доркас уважала ее за это, и, наверное, продолжала бы уважать, если бы не одно «но» — теперь это напрямую касается женщины, которую она любит. И если с Марлин что-то случится, Доркас не уверена, что когда-либо сможет простить Минерву, зная, что все это было устроено ею. Сможет ли она потом смотреть на Минерву так же, как на Слизнорта? Эта мысль пугает до дрожи. Но сейчас нельзя отвлекаться. Нужно думать о деле. О плане. И о приказах. Да, прекрасно, об этом тоже не стоит забывать. Рекрутировать. Значит, Джеймс — несложно, Фрэнка можно убедить, а Пандору — если придется, Доркас вынесет ее на руках. С Хьюи все сложнее: она его почти не знает. Но Минерва советовала давить на чувство вины. Он хочет помочь, считает себя обязанным, и этим можно сыграть. Она и не с таким работала. Стук в дверь вырывает ее из круговорота мыслей. Она оборачивается, моргает, потом идет открывать, нахмурившись. Но хмурость тут же слетает, дыхание сбивается, когда она видит, кто стоит на пороге. — Марлин… — выдыхает Доркас. — Что ты здесь делаешь? — Это моя последняя ночь, — шепчет Марлин. — Я не собираюсь ждать, пока ты опять опоздаешь. Она поднимает руки — кольцо все еще на большом пальце — и обхватывает лицо Доркас, резко целуя ее так, что они обе отступают назад на несколько шагов. Едва оказавшись внутри, Марлин захлопывает дверь ногой и неумолимо прижимает Доркас к стене. И Доркас… да ей более чем хорошо так. Она должна бы сейчас заняться делом, но все перестает иметь значение, когда Марлин целует ее, когда ее руки касаются кожи, когда она рядом — живая, теплая, настоящая. — Кровать? — сипло выдыхает Доркас. — М-м, — довольно гудит Марлин у нее под челюстью, и они, спотыкаясь, двигаются дальше. Хорошо хоть, что до кровати недалеко. ~•~ Регулус ловит себя на мысли: а считает ли Джеймс его до сих пор красивым? Нет, он не сомневается, что Джеймс к нему тянется — это очевидно. Но дело не в этом. Он смотрит в зеркало и думает: видит ли Джеймс в нем красоту внутри? Человека, достойного доброты. Человека, достойного любви. Джеймс никогда раньше не был таким жестоким, и Регулус не знает, что с этим делать. Он понимает, что у Джеймса есть полное право злиться, но не знает, сколько еще выдержит. Может, это делает его слабым, может, жалким за то, что он доведен до края, но все равно готов довольствоваться любыми крохами, которые Джеймс ему бросит. Теперь он понимает слова Джеймса: «Ты можешь делать со мной все, что угодно, и я все равно буду благодарен». Джеймс дышит, и Регулусу хочется благодарить его за это. Он сглатывает, снимает полотенце с мокрых волос и вешает его, проводит пальцами по груди, чуть нажимая на выпуклый рубец над сердцем. Странно иметь любимый шрам, но этот — именно такой. Этот напоминает: что-то пыталось вырвать у него сердце, но не смогло. Никто и ничто не сможет, потому что оно принадлежит только Джеймсу. И после всех тех раз, как Джеймс целовал этот шрам, Регулус чувствует, что он — доказательство именно этого. Опустив руку, он берет рубашку, натягивает ее и выходит из ванной. И замирает. Джеймс сидит на краю кровати. Мгновение они просто смотрят друг на друга. Сердце Регулуса бьется слишком быстро, он не знает, что будет дальше. Он не уверен, чего ждать. Неужели Джеймс собирается подарить ему «прощальный подарок»? Все-таки это последняя ночь Регулуса, и было бы символично. Он примет это. Ему будет еще больнее потом, но он все равно примет. — Мы… — голос Джеймса спотыкается, он сглатывает так громко, что это слышно. Когда говорит снова, голос у него хриплый и низкий: — Нам нужно поговорить. Регулусу кажется несправедливым, что эти слова пугают. Хуже уже некуда. — Самые страшные слова. Ты ведь понимаешь, что расстаться со мной снова у тебя не выйдет? — Я и не расставался! — резко огрызается Джеймс. — У меня и шанса-то не было, учитывая, что мы вообще вместе не были. — Были, — шепчет Регулус. В его голове — были. В его сердце — до сих пор. У Джеймса перехватывает челюсть, жилка у виска резко вздувается и дергается. Для Регулуса это выглядит почему-то ужасно привлекательно. Ему хочется лизнуть ее. — Нет, мы не были. Те два дня, что мы провели вместе… это не считается. — Нет, считается, — парирует Регулус, медленно оглядывая его, пытаясь прочитать хоть что-то. Но не получается. Он не может понять, чего хочет Джеймс — трахнуть его или сцепиться снова. И если второе, то лучше уж пусть уходит, потому что сил на ссоры у Регулуса нет. — Я не собираюсь спорить. Ты не прав. — А вот и нет. — Что я только что сказал? — Джеймс смотрит на него так, будто не верит своим ушам. Регулус тяжело вздыхает и делает шаг вперед. Останавливается сразу же, потому что Джеймс напрягается еще сильнее. В воздухе повисает пауза: они оценивают друг друга, атмосферу, ищут, куда это приведет. И в итоге Регулус не видит смысла юлить. — Так ты пришел, чтобы трахнуть меня, или чтобы снова вести себя как придурок? Джеймс смотрит на него пару секунд, потом прищуривается и фыркает: — Может, и то и другое. Мне нельзя? — Тебе можно все, Джеймс, — честно отвечает Регулус, удерживая взгляд. — Особенно со мной. — Я не могу тебя защитить, — бросает Джеймс, и говорит это резко, будто обвиняя. Слова вылетают из его рта острыми гранями, режут обоих. Нет, Регулус не собирается этого делать. Когда Джеймс сказал, что им нужно поговорить, он не думал, что тот имеет в виду настоящий разговор. Реальный. О том, о чем они оба до сих пор боялись заговорить. Регулус не хочет этого. Он же знает что разревется, к чертовой матери, и… нет. К черту. — Так что, мы трахаемся или нет? — резко спрашивает он, чувствуя, как в животе поднимается тошнотворная волна нервов. — Потому что если нет, то окажи нам обоим услугу и убирайся нахрен. — Я сказал, нам нужно поговорить, так что… — Не выйдет. Спасибо, не надо. — Нет, подожди, мы обязаны это обсудить, — настаивает Джеймс, резко вставая с кровати, глаза сверкают. — Ты не убежишь от этого. Ты сделал это и теперь, черт возьми, смотри в лицо последствиям. — А, ты про свадьбу? — поднимает бровь Регулус. — Значит, это твой способ отклонить мое предложение? — Ублюдок. — То есть это «нет»? — Ты не должен был так поступать, — шепчет Джеймс. — Как ты вообще мог? Ты же знал… знал, что это… что меня это уничтожит, и все равно… ты… — Веришь или нет, но речь шла не о тебе, — перебивает Регулус. — Твое участие, конечно, было необходимо, но все это было ради того, чтобы задеть их. Разозлить их. Это не… — он сглатывает. — У меня не было ничего другого, понимаешь? Я для них существую только благодаря тебе. Это было единственное, что у меня было, и я это использовал. Я не делал это, чтобы ранить тебя, Джеймс. — Но ты ранил, — хрипит тот. — Ты всегда ранишь. — Да, я знаю, — тихо отвечает Регулус, сжимая челюсть и отводя взгляд, борясь с комком в горле. — Это все? Мы закончили? — Закончили? — голос Джеймса срывается, он выглядит вне себя. — Мы даже не начали! Ты снова встал там, на сцене, и заявил, что выйдешь за меня замуж, и это еще одна ложь… — Нет, не ложь, — резко отрезает Регулус. Джеймс выдыхает тяжело, лицо искажается от злости. — Не ври мне. Почему ты все время врешь? — Я не вру, Джеймс. Не об этом. Джеймс смотрит на него, натянутый, как струна, сверлит глазами, а потом срывается на яростный звук и тремя шагами оказывается вплотную. И все складывается легко: встреча на полпути в поцелуе — жестком, зубы стукаются, они оба стонут в тот же миг. Джеймс хватается рукой за его шею и держит, и Регулус не хочет, чтобы он когда-либо отпускал. Но, неизбежно, он отпускает. Разрывает поцелуй, чтобы выдохнуть прерывисто: — Лжец. Ты гребаный… — Не-ет, — бормочет Регулус, прижимаясь ближе, скользя руками по груди Джеймса, чувствуя, как в нем самом откликается запретное влечение. Потому что, о да, Джеймс все еще жаждет его. И Регулус понимает. Он знает, как по-другому ощущается желание, когда с ним борешься: пьянящий вкус запретного плода. Джеймс не может устоять, и Регулус прекрасно знает, как сделать его сладким именно для себя. — Ты бы не… — почти шипит Джеймс, и тут же поддается, прикусывает его нижнюю губу с обреченным стоном, снова втягивая в поцелуй. — Я бы да, — шепчет Регулус прямо в его рот. — Нет, — отрицает Джеймс, обжигающе, целуя его по линии челюсти, жадно, с мольбой. — Я бы вышел за тебя замуж, — шепчет Регулус, прикрывая глаза. Джеймс издает у его горла звук, будто его распороли изнутри. Регулус откидывает голову, открывая больше места, если тот захочет. Но Джеймс не хочет. Он отстраняется немного. — Замолчи. Черт, просто… просто… — Даже если бы свадьба была здесь, я бы согласился. А потом у нас могла бы быть настоящая дома, — продолжает Регулус, давит дальше, как всегда. Давит, давит, как на зажившую рану, снова раздирая до крови. — Ты бы спросил, и я бы сказал «да». Я бы сказал «да» в тот же миг… — Замолчи, замолчи, замолчи! Ты ужасен, ты самый жестокий и мстительный человек, которого я знал. Если ты не замолчишь… — Но ты так и не сказал «нет». Так что, Джеймс, примешь мое предложение или… Дальше Регулусу даже не нужно продолжать. Джеймс целует его так яростно, что невозможно вдохнуть, медленно увлекая к кровати. Они падают, сплетаясь руками и ногами, а Регулус вцепляется в него и чувствует, как любовь между ними течет наружу — кровоточит, как открытая рана. ~•~ — Больно? — спрашивает Сириус. Римус сжимает губы и смотрит на отпечаток зубов на плече. Потому что, оказывается, когда Сириус кусает, то он кусает по-настоящему. Сильно. Настолько сильно, что, наверное, было бы больно, если бы это не случилось прямо во время секса. Сириус выглядит одновременно встревоженным и самодовольным — и это, честно говоря, очаровательно. Его выражение меняется каждый раз, когда взгляд скользит от Римуса к следу на коже: тревога, самодовольство, тревога, самодовольство. И так снова и снова. Это даже мило. — Нет, все в порядке, — заверяет его Римус, хотя трогать этот след пальцами он не станет, даже если и тянет. Немного пульсирует, и его это даже радует. — Ну, вот видишь, — усмехается Сириус. — Памятка обо мне. Римус смотрит на него и тихо произносит: — Это скоро исчезнет. — Я знаю, но… — Сириус обрывается, глотает, отворачивается к потолку и закрывает глаза. — Я знаю. В тишине Римус переворачивается на спину, ложится рядом, в одних штанах. Они даже не касаются друг друга, и в этой узкой полоске пространства вдруг становится холодно, будто расстояние между ними выросло в целую пропасть. И на мгновение Римус позволяет себе почувствовать то, что приближается. То, что он вот-вот потеряет. С той самой первой ночи он не позволял себе этого — выстроил защиту, спрятал чувства подальше, чтобы просто быть рядом с Сириусом, пока еще есть время. Потому что он знает, каково это — не успеть попрощаться. Знает, каково — сожалеть о том, что зря использовал те минуты, что были даны. И оказывается, позволять себе чувствовать — это очень глупая идея. Потому что под всем этим сразу просыпается ярость, горе, боль, тяжелый, невыносимый груз утраты. И еще глубже — эгоистичное, отчаянное желание попросить, умолять Сириуса вернуться к нему. Пожалуйста, вернись. — Это нечестно, — шепчет Римус. Он не двигается, но слышит, как волосы Сириуса скользят по подушке, потому что тот повернул голову. И чувствует на себе его взгляд, тяжелый, прожигающий. — Это… все это… — Римус, — очень осторожно произносит Сириус. — Прошу, — выдыхает Римус, резко поворачиваясь к нему и хватая лицо ладонями, глядя прямо в глаза, умоляюще. Лицо Сириуса искажено болью. — Прошу тебя, любимый. Я знаю, что это эгоистично, я знаю, что это неправильно, я… я… — Тише, перестань, — Сириус быстро перехватывает его руки и сам бережно обхватывает его лицо. — Все нормально. Это и есть быть человеком, любовь моя. Ты не плохой за то, что хочешь… — он осекается, сглатывает, потом мягко улыбается. — Можешь сказать. Хотя, наверное, не стоит, но… — Вернись, — шепчет Римус, будто признается в грехе, и Сириус всхлипывает от этого слова. Смотрит на него, с приоткрытыми губами и влажным взглядом, словно никогда в жизни не слышал ничего более прекрасного. — Ладно, Сириус? Я достаточно эгоистичен, чтобы попросить. Даже зная твой ответ. Даже понимая его. Но я обязан, я должен попросить, хотя бы раз. Попробовать. Потому что я хочу, чтобы ты жил. Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Прости меня. Прости. Регулус мой друг, но ты… ты — другое. Ты для меня — драгоценность. Вернись, пожалуйста. Сириус вглядывается в него, облизывает губы, а потом медленно выдыхает и шепчет, словно тайну: — Ты знаешь, что ты единственный, кто попросил меня об этом? Все остальные… они просто приняли то, что я собираюсь сделать. Никто даже не пытался спорить, убеждать. Может, они знают, какой я упрямый, и решили, что бессмысленно… Но никто не попытался. И, может быть, это тоже эгоизм, но я так рад, что это сделал ты. Римус понимает. Это не укор другим. Это слишком тяжело, и никто не стоит на его месте. Да, он заботится о Регулусе, но это не то же самое. Он друг, но он не Лили. Римус не ненавидит Регулуса, конечно, нет. Но если бы все зависело от него, и выбрать нужно было только одного брата… это был бы не младший. Он понимает, что это бессмысленно. Сириус не изменит решения. Но он заслуживает того, чтобы его хотя бы попросили. И Римус не злится на него за это, потому что понимает. Потому что если бы на его месте были он и Лили, он поступил бы так же. Так же, как Сириус ради Регулуса. Как Сириус ради Джеймса. Дело не в том, что они не выбирают друг друга. А в том, кто они такие. В том, как они любят. — Он мой младший брат, Римус, — хрипло произносит Сириус. — Я знаю, — хрипло отвечает Римус. — Я… — Сириус глотает, отводит взгляд в сторону, прикусывает нижнюю губу. Через мгновение зажмуривается, и выражение лица рушится в нечто похожее на стыд. А когда он снова начинает говорить, то почти шепотом, как дыхание, словно сами слова — кощунство, грех, который нельзя произносить. — Если… Римус, я сделаю все ради него, слышишь? Все. Но. Но если… если что-то пойдет не так, если он… если я все испорчу, если подведу его, то я… я не перестану драться. Я буду бороться, чтобы вернуться к тебе. Хорошо? Это… этого хватит? Скажи, что этого хватит, потому что у меня больше ничего нет. — Ты бы сделал это? — тихо спрашивает Римус. — Ради меня? — Да, — выдыхает Сириус, распахивая глаза. Он все еще выглядит так, будто совершил чудовищную ошибку, за которую его никогда не простят, просто потому что он слишком по-человечески хочет жить. Это разрывает сердце. — Я… я сомневаюсь, что когда-нибудь буду тем, к кому ты привык. Потеря его изменит меня, и я не смогу… не смогу обещать, что ты будешь любить того, кто выйдет с арены, если я не умру там за брата. Но ради тебя я все равно выйду. Конечно, выйду. — Сириус, нет ни одной твоей версии, которую я бы не любил, — просто говорит Римус. — Тебе не нужно быть кем-то другим. Я просто… ну, мне, наверное, даже странно это слышать. Я знаю, что ты любишь меня, но я могу дать тебе только несколько встреч в год, и все у нас связано ограничениями из-за моей должности, сплошные сложности. И все же, не Джеймс? Я? — Джеймс… если он потеряет Регулуса, если мы его потеряем, это будет… я не знаю. Думаю, мы долго не сможем оправиться. И мое решение не возвращаться, оно так же для Джеймса, как и для Регулуса. Разве ты не понимаешь? — тихо говорит Сириус. — Я умер бы ради них, но жить я буду ради тебя. Римус моргает, прогоняя резкую жгучую влагу в глазах. Он лучше многих знает. что умереть легко. А вот жить? Иногда именно жить, это самое трудное в жизни. И то, что Сириус готов сделать это ради него, что любит его так сильно, это слишком дорого, чтобы выразить словами. У Римуса нет ничего, что он может предложить Сириусу, кроме самого себя, и даже этого слишком мало. Он не может дать ему все, ради чего стоило бы жить. Только часть. И если даже этого достаточно… О, у Римуса в груди все ломается и в то же время наполняется теплом. — Спасибо, — выдавливает Римус. — Но, чтобы было ясно, — осторожно добавляет Сириус, — я все равно сделаю все, чтобы спасти его, Римус. Я буду. Я не собираюсь возвращаться. — Я знаю. Я знаю это, — отвечает Римус. И любит его за это тоже. За то, кто он есть и как любит. Любую его версию. Даже эту. Может быть, особенно эту. Сириус протягивает руку и преодолевает узкий промежуток между ними, кончиками пальцев легко проводя по следу от укуса на плече Римуса. — Знаешь, мы часто говорим про наше «что-то», но как бы выглядело наше «все»? Ты когда-нибудь представлял? — Представлял, — признается Римус, и губы Сириуса выгибаются в любопытной, почти детской улыбке, глаза загораются ожиданием. — У нас есть дом. Немного скромный… — Как тот, где ты вырос? — Да. А тебе он нравился, когда ты там был? — Да, — подтверждает Сириус. — Там было тепло. В доме. Совсем не так, как в том, в котором рос я, до того как переехал к Поттерам и впервые узнал, каким может быть настоящий дом. Римус тихо улыбается: — Ну, и наш дом тоже настоящий. Только лестница там будет не скромная, а нарочито вычурная, закрученная, нелепая. Чтобы ты мог каждый раз спускаться с нее с драматическим видом. — О, черт, да, — мгновенно соглашается Сириус, расплываясь в широкой улыбке и заходясь смехом. — Нет, это идеально. И наверху нужен колокол, чтобы все — а особенно ты — знали, что пора обратить на меня внимание, как только я начну спускаться. — Очень практично. Мне нравится. — Угу. А еще Джеймсу это понравится, я сделаю ему кресло, которое будет поднимать его вверх, и он сможет кружиться, кружиться без остановки. Я прямо слышу его: «уууииии!» — Это… пугающе похоже на правду, — усмехается Римус, качая головой. — Черт, я тоже слышу это. Хотя знаю его недостаточно долго, чтобы так четко представлять. Сириус фыркает и без всякого предупреждения тыкает Римуса в уголок губ, дергая его за щеку в шутливом жесте: — Есть люди, которых ты понимаешь, сколько бы ты их ни знал. Ну, что еще? — У нас есть веранда с креслами-качалками. Летними вечерами мы там сидим и просто… наслаждаемся свежим воздухом. — Под луной и звездами. — Во имя клише, да, — сухо отвечает Римус. В этот момент палец Сириуса скользит от губ к его челюсти, нежно, почти бессознательно, и сердце Римуса болезненно сжимается. — А можно скамейку? Или качели? Чтобы вместе сидеть, прижиматься под луной и звездами — в духе еще больших клише. Римус улыбается: — М-м, это идея. Пусть будут качели. Мягкие, с пледом, наброшенным на спинку. — Что еще? — У нас нет сушилки. Стираем, а сушим вещи на улице, как моя мама всегда делала. Мне нравился сам ритуал, настоящая жизнь в этом: планируешь все под погоду, а потом все равно налетает буря, когда меньше всего ждешь. Мы выбегали под дождь, скользили в грязи, смеялись и тащили белье в дом, чтобы потом снова постирать и вывесить, когда солнце вернется. Я скучаю по этому. — Только ты, Римус Люпин, мог найти повод для ностальгии в постоянных сбоях и хаосе. — Ты бы удивился, какие вещи начинаешь ценить, когда их теряешь. Сириус вздыхает: — Поверь, я бы не удивился. — Прости, — морщится Римус. — Это было бестактно. — Нет, все в порядке. Я понял, что ты хотел сказать. Так, значит, сушилки нет. А стиральная машина есть? Можно мы трахнемся на ней? — Сириус делает паузу. — Или под ней? Я не привередлив. Римус моргает, потом выгибает бровь, пока лицо Сириуса не начинает наливаться краской, как он и ожидал. Как только румянец проступает, Римус дает волю смеху: — Ты хочешь… — Заткнись. — Нет-нет, расскажи мне про свою тайную сексуальную фантазию с бытовыми приборами. Давай, любимый, выкладывай все грязные подробности. — Почему ты всегда издеваешься надо мной? Почему… — Это только стиральная машина? А как насчет духовки? Мы, конечно, выключим ее, но все же… — Римус, — стонет Сириус, отдергивая руки, словно пытаясь спрятать свое пунцовое лицо. — Лично я, — продолжает Римус с мягкой насмешкой, перехватывая его запястья и глядя на него с нежностью, — больше склоняюсь к кухонному столу. Думаю, это было бы идеально — разложить тебя там и наслаждаться, как трапезой. Разве это не звучит прекрасно? Сириус судорожно сглатывает, голос срывается, но все же он отвечает: — Это было бы… да, это… это звучит прекрасно. Правда, очень… прекрасно. Ты не хотел бы, эм, уточнить? «Как трапезой», ты сказал? — Ну, знаешь, когда перед тобой очень вкусное блюдо, и лучшее, что можно сделать, это смаковать каждый кусочек, — буднично говорит Римус, наблюдая, как Сириус смотрит на него с приоткрытыми губами и сбившимся дыханием, уже краснея не от смущения, а от совсем другого жара. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня на полу, — выпаливает Сириус, и у Римуса взлетают брови. — И на кровати. И в кладовке. И на лестнице. По всему дому. Ведь это же наше «все», да? Значит, мы можем делать все, везде и всегда. Все, что захотим. И спать вместе, ночью, всю ночь. Я буду пускать слюни на тебя, а ты все равно назовешь меня красивым утром. — Да, — мягко соглашается Римус. — Мы будем принимать душ вместе, спорить о том, какие шторы повесить в каждой комнате, и мыть посуду бок о бок после каждой трапезы. — Да. — Ты будешь все время говорить мне, что делать, а я буду слушать, потому что я безумно, до отчаяния влюблен в тебя и хочу только одного — чтобы ты был счастлив. Настолько счастлив… И я… я так… я так чертовски жалею, что не смогу, Римус, прости, я… — Сириус… — Прости, — выдавливает Сириус, потому что вдруг начинает рыдать так сильно, что его тело сжимается, он прижимается к Римусу, цепляется изо всех сил. — О, я… я не хочу этого. Не хочу тебя оставлять. Я… я… Римус издает сдавленный звук боли и притягивает его еще ближе, глаза жгут слезы, он зажмуривается и утыкается лицом в волосы Сириуса. Потому что, да, «что-то» — этого достаточно. Но человек всегда хочет «все». И это так естественно. Но «все» им не достанется. Никогда не достанется. И от этого не становится менее больно. Долго они просто лежат вместе, рыдают, скорбят, держатся друг за друга, и Римус вдруг понимает, что Сириус тоже не позволял себе чувствовать это по-настоящему. Римус знал это где-то глубоко, инстинктом, глядя на то, с какой взрослой сдержанностью Сириус ко всему подходил. Но все равно оно настигает. От этого нельзя убежать. — Все будет хорошо, — шепчет Римус сипло. — Все обязательно будет хорошо. — Римус? — хрипит Сириус, поднимая голову и глядя на него сквозь слезы. — Да? — шепчет Римус. — Пообещай мне, что… что даже если меня рядом не будет, ты никогда не забудешь, чего ты стоишь. Никогда не забудешь, насколько ты бесценен, — просит Сириус. Римус сглатывает с усилием: — Обещаю. — Иди сюда, — шепчет Сириус, скользя рукой к затылку Римуса и притягивая его в медленный поцелуй. — Я люблю тебя, — шепчет Римус в его губы, в его кожу, в его душу, пытаясь вылить в него это чувство до краев, так, чтобы Сириус никогда не остался без него. Сириус принимает все. Жадно. Благодарно. И это каким-то чудом — их «все». ~•~ Доркас смотрит на Марлин через зеркало, колеблясь. Марлин отвечает ей уверенным взглядом, ни капли не сомневаясь. Они обе втиснулись в тесную ванную, на них только большие футболки без штанов. Макияж у Доркас размазан, косы сбились в небрежный пучок на макушке, держатся кое-как на растянутой резинке, одна косичка упала ей на лоб. Марлин сидит в кресле, раскинув ноги, откинувшись назад так, словно ей совершенно нечего бояться. — Ты точно доверяешь мне это сделать? — снова спрашивает Доркас. — Если бы не доверяла, нас бы тут не было, — сухо отвечает Марлин. Она отмахивается пальцами и закатывает глаза. — Давай уже. — Ну да, но… — Доркас, ты вообще-то стилист. Это буквально то, что ты умеешь. — Но я же не твой стилист, — возражает Доркас. Марлин улыбается ей в зеркало — слишком сладко, прищурившись с легкой колкостью. — Нет, но ты же моя подруга. Для чего еще нужны друзья? — Знаешь что, МакКиннон? — Что, Мидоус? — Иди ты, — бурчит Доркас. — Куда и с какой силой? — моментально отвечает Марлин, и улыбка у нее становится настоящей, мягкой. Доркас шумно выдыхает и наклоняется над спинкой кресла, берет Марлин за подбородок и запрокидывает ее голову, смотрит на нее сверху вниз. — Мы не друзья. — А кто тогда? — мгновенно парирует Марлин. — Мы нечто большее, — шепчет Доркас. — Определенно большее. Марлин долго изучает ее взглядом, потом слабо усмехается и бормочет: — Отличное время, чтобы наконец-то это понять, Доркас. Всегда, мать его, слишком поздно. — Если это что-то значит… я всегда знала, — признается Доркас. — Просто… я все испортила. Я не сделала тебя своим приоритетом, хотя должна была. Прости, что не сделала. — Сделаешь теперь? — шепотом спрашивает Марлин. — Да, — твердо отвечает Доркас, и тут же наклоняется, целует ее с такой же твердостью, не оставляя места ни малейшему сомнению. Когда она отстраняется, Марлин улыбается — широко, легко, беззаботно. Настоящая улыбка, от которой у Доркас сжимается сердце. Она видит, как Марлин крутит кольцо на пальце, вертит его снова и снова, и свет в ее глазах… Боже, она выглядит такой счастливой. Доркас не может вспомнить, видела ли ее когда-нибудь искренне счастливой. И больно думать о том, что она сама была частью той преграды. — У тебя чувство времени хуже всех, — смеется Марлин, снова глядя на нее через зеркало, но теперь взгляд теплый. — Лучше поздно, чем никогда, — замечает Доркас, и та тут же фыркает. Доркас устало вздыхает и берет со столешницы ножницы. — Ладно. Раз уж ты действительно уверена… — Уверена. Я хочу этого. Я хочу… — Марлин запинается, поднимает руку, ловит между пальцев прядь волос, свисающую на плечо. Вглядывается в зеркало, хмурясь. — Иногда я смотрю на себя и не узнаю того, кто смотрит в ответ. Она выглядит… как раньше. Если волосы падают правильно, не видно шрама на шее. Она ведь любила свои волосы, знаешь? Завивала их иногда или позволяла кузине делать какие-нибудь забавные прически. Но теперь — нет. Ей все равно. Ее уже нет. Осталась только я. И я… я хочу снова увидеть себя. Я так долго не видела себя. Лицо Доркас смягчается. — Она была красивой. И ты — тоже. Скажи, какой ты хочешь себя видеть, и я покажу тебе это. — Стриги коротко, — говорит Марлин, глядя себе в глаза в зеркале. — Чтобы не лезло в лицо. Чтобы не за что было ухватиться. Справишься? — Справлюсь, — обещает Доркас, и принимается за дело. В этом есть что-то интимное, особенное, чего не бывает с другими. Ни с подругами, ни даже с Регулусом, когда Доркас делала то же самое. Они обе молчат, лишь изредка встречаются взглядами в зеркале после каждого щелчка ножниц. Волосы осыпаются вниз словно тяжесть с плеч. Это принятие, думает Доркас. Отношения Марлин с самой собой всегда были бурей: отчаянная попытка удержать ту, кем она уже не станет, и вот теперь она отпускает и делает шаг к тому, кем она является сейчас. Арена изменила ее, но кем бы она ни была теперь — это ее выбор, ее правда. В отражении вся жестокая реальность того, что пришлось совершить ради выживания. Для одних это уродливо, потому что страшно смотреть в глаза настоящему. Для других — прекрасно, потому что невозможно отвести взгляд. Для Доркас Марлин — самая красивая из тех, кого она когда-либо знала. Больше никому не нужно видеть. Ей достаточно. Доркас стрижет бережно, ласково. Коротко, оставляя сверху немного торчащих прядей, сбоку — чуть небрежности, внизу проходит машинкой, делая образ естественным. Смахивает волосы легко, ни разу не дернув. Марлин следит за каждым движением завороженно, будто само превращение из «до» в «после» — чудо. Она больше не ищет ту прежнюю себя. Она встречает ту, которой стала. И снова улыбается. Это красиво. — Все? — выдыхает она, когда Доркас отставляет машинку и отходит. — Все, — улыбается та. — Нравится? — Да, — сипло отвечает Марлин. — Да. Очень. Спасибо. — На здоровье, — отвечает Доркас, едва сдерживая довольную улыбку. Марлин встает с кресла, отряхивает волосы, гладит голову, вертится в зеркале. Улыбается себе, и тут же Доркас. — А тебе нравится? — Это не важно. Важно, что тебе самой нравится. Но да, мне очень. Тебе идет. — Хорошо, — тихо произносит Марлин, снова не в силах отвести глаз от зеркала. — Когда я умру, хочу умереть собой. — Ты не умрешь, — резко обрывает ее Доркас. — Доркас… — мягко говорит Марлин, поворачиваясь к ней лицом, в глазах видна грусть. — Я буду драться, обещаю. Но… — она вздыхает и едва пожимает плечами. — Но шансов у меня мало. В прошлый раз я всех удивила, и многих этим разозлила. Второй раз такого не будет. А если Риддл злится так, как я думаю, после того, что я сказала на интервью, то у меня точно не выйдет. Доркас замирает. Она столько скрывала. Слишком опасно: если хоть слух долетит до Риддла, то весь план рухнет. Это опасно и для Марлин: знание может изменить ее поведение на арене, поставить под удар. И страшно. Вот в чем правда. Доркас все это время держала ее в стороне. Лгала. Ломала ей сердце. И знала это. Но признаться — значит обречь. Значит дать ложную надежду. Она не имеет права. Все должно сработать, и только тогда можно будет рассказать. Поэтому Доркас лишь осторожно касается ее уха, скользит пальцами по коротким прядям, наблюдая за ее лицом. Ни малейшего дискомфорта, лишь восторг, дыхание сбивается, губы приоткрываются. — Выживи, — твердо приказывает Доркас. — Просто выживи, Марлин. Не останавливайся. Слышишь? Выживай. — Я и так всю жизнь только этим и занимаюсь, — отвечает та дрожащим голосом, прижимаясь щекой к ее ладони. — Этого достаточно, — глядя прямо в глаза, шепчет Доркас. — Остальное устроится. — Если ты так говоришь… — глаза Марлин смыкаются, она наклоняется ближе, едва слышно выдыхая. — О, мне нравится… С этой стрижкой все иначе. По-другому. Хорошо. — Правда? — Правда. Ты можешь… если хочешь… еще? — Я всегда хочу еще, — шепчет Доркас, запуская пальцы глубже в ее мягкие, торчащие пряди, чувствуя, как они ласкают кожу. — У нас с тобой получится. Марлин издает сдавленный звук и тянется к ней. Целует — нежно, медленно, собой, всем, что у них есть. И еще немного больше. ~•~ Джеймс сам не понимает, зачем продолжает это снова и снова. Ну ладно, понимает. Потому что не может иначе. Потому что он жалок. Потому что больно, и в этой боли есть что-то сладкое, извращенное. Потому что он нуждается, потому что отчаян, потому что распадается на части и каждый раз снова до безумия тянется к Регулусу. Из-за его глаз. Из-за острых, как лезвие, слов, которые впиваются в горло Джеймса холодом угрозы, давят все сильнее — именно так, как ему и нужно. Потому что Регулус невыносимо опасен и прекрасен, и ничто не бывает одновременно таким мучительным и упоительным, как он. В эти мгновения Джеймс теряется без остатка, растворяется в Регулусе, в том, как тот звучит, как ощущается, как на вкус. Это ничем не отличается от десяти лет, когда Джеймс не мог его игнорировать. Разве что теперь это доведено до предела. Так, что без Регулуса он словно не способен дышать, так, что каждый поцелуй и каждый вдох важнее кислорода. Здесь он не думает, разум вычищен дочиста, остается только то, как Регулус стонет его имя, как сжимает его до боли, как каждое движение отзывается в костях гулким ритмом, сметающим весь мир, пока не остаются лишь они двое. А потом все заканчивается. В этом и есть трагедия. В том, что это должно закончиться. Да, у Джеймса было много секса. И в основном — вовсе не с Регулусом. Но никто и никогда не разбирал его на куски и не собирал заново так, как это делает Регулус. Каждый раз внутри что-то карабкается по ребрам к сердцу, чтобы постучать, предупредить: тебя снова разорвет. И так и происходит. Всегда. Хуже всего то, что он сам это позволяет. Сам возвращается. Хочет. Не может насытиться. Не умеет держаться в стороне. Хотел бы он злиться на Регулуса за это, и злится, да только прекрасно понимает, что вина не только на нем. — Подожди, Джеймс, просто… подожди, пожалуйста, — срывается Регулус, когда тот пытается откатиться в сторону, уже снова натянув брюки. Голос ломкий, отчаянный, глаза безумные. После близости он всегда такой: обнаженный, без привычных заслонов, будто медленно разоруженный руками Джеймса. В этом есть нечто священное — видеть его сдавшимся, уязвимым, доверяющим. Между ними нет ничего случайного, все слишком, слишком много, чтобы быть лишь мимолетным. — Очевидно, что разговоры с тобой ни к чему не ведут, кроме вот этого, — бурчит Джеймс, и в голосе горечь, хотя нет в мире места, где он хотел бы быть сильнее. — Так что да, я пойду. — Джеймс… — Отпусти. Сейчас же. Регулус отпускает. Руки обвисают, соскальзывают… и он делает то, чего Джеймс не мог представить даже в самых диких предположениях. Закрывает лицо ладонями, и начинает плакать. Джеймс не видит этого, но слышит. И это оказывается самым ужасным звуком в его жизни. Он знает, как звучит ребенок, захлебывающийся собственной кровью. Знает плеск тел, падающих в реку, алую от смерти. Но нет ничего страшнее того, чтобы слышать, как плачет Регулус. И плакать его заставил Джеймс. Никогда прежде он не причинял ему такую боль. По крайней мере, не намеренно. И даже не подозревал, что способен, что вообще имеет такую власть. И ни одной частичке его души это не нужно. — Прекрати, — вырывается у Джеймса, слишком ошарашенного, чтобы сдержаться. Пальцы немеют от шока. — Прекрати. Подожди. Это не то… эй, не надо. Только не это. Пожалуйста. Мгновение назад Джеймс бы лишь усмехнулся, решил бы, что слезы — новая уловка, новый способ заставить его уступить. Но это не так. Это Регулус, закрывший лицо, повернувшийся на бок, сжавшийся, будто хочет исчезнуть, спрятать от него это зрелище, но он не в силах. Это Регулус, сломанный до основания, рухнувший внезапно и без остатка, как будто слишком долго жил под невыносимым грузом и вот наконец не смог сдержаться. Джеймсу отвратительно, что это из за него. Что причина в нем. Что это он довел до такого. Он никогда… он и не думал, что способен довести Регулуса до слез. Никогда не верил, что можно его так быстро сломать. Он прожил десять лет с ненавистью Регулуса, с его холодом, равнодушием, злостью. Но слезы — это другое. Это хуже всего. Регулус не продержался и пяти дней. — Эй, тихо, тише… — шепчет Джеймс, растерянно, голос натянутый, когда он осторожно устраивается позади Регулуса, прижимаясь к нему спиной и обнимая, будто старается собрать в ладони его дрожь. Это уничтожает его — видеть такое, зная, что сам в этом виноват. Пусть и не целиком, но уж точно наполовину. Хотя, конечно, дело и в другом: завтра снова арена, и напряжение с Сириусом, и, может быть, он скучает по своим цветам, и, может быть, просто хочет, чтобы его обняли, хочет домой. Может быть, так же, как Джеймс, он хочет, чтобы все это закончилось — эта жизнь, это чувство, этот нескончаемый кошмар. Хочет, как и Джеймс, вырваться куда-то в течение времени, найти тихую заводь и замереть в ней. Регулус не сопротивляется прикосновениям, просто сжимается в плотный клубок, почти не оставив места для чужих рук. Но Джеймс все равно пробует: подстраивается сзади, обнимает за талию, просовывает руку между его локтями и прижимает к груди. Регулус цепляется за нее тут же, жадно, так крепко, что каждый всхлип отдается по всему телу. Джеймс не выдерживает. Он не создан для таких вещей. Вся злость испарилась, захлопнулась, будто пристыженный ребенок, боящийся снова заговорить. Осталась только боль. И неутолимая жажда утешить, исправить, попробовать, снова и снова. Успокаивается Регулус не скоро. И даже тогда не разворачивается, остается скрученным, лишь иногда всхлипывает, вздрагивает от сбившего дыхания. И каждое такое движение тянет жилы в сердце Джеймса. В какой-то момент Регулус вдруг сжимает его ладонь обеими руками, прячет ее в себе, дрожащими пальцами ощупывает смуглую кожу, мозоли, выступающие вены. И явно не собирается отпускать. Джеймсу и не хочется отстраняться. — Повернешься? Посмотришь на меня? — шепчет Джеймс. — Нет, — глухо бормочет Регулус, сипло и упрямо. Джеймс вздыхает и утыкается лицом в его шею, как раз туда, где тянется шрам. Но целует его все равно, осторожно. В ответ — новый всхлип, и Регулус подносит к губам его руку, будто в обмене нежностью. — Я не хотел заставить тебя плакать, — признается Джеймс. — А что же ты делал, если не это? — огрызается Регулус. В голосе сталь, злость, потому что иначе он не умеет. Ему нужно злиться, чтобы выплыть из-под руин, в которые его вогнали. У Джеймса сердце уходит в пятки. — Я… правда? — Нет, Джеймс, — резко обрывает Регулус, отпуская его руку. — Я просто отлично проводил время, пока ты относился ко мне, как к дерьму. И вот он уже отталкивается, отворачивается, поднимается, ходит по комнате, брызжет яростью. И направляет ее на Джеймса, и, может быть, имеет на это право. — Знаешь что? Ты хотел говорить? Давай. Вставай. Поговорим. — Эй, да подожди… — Нет, нет! Ты хотел — ты и начнешь. С чего бы нам не начать с того, какой ты лицемер? — Что? — Джеймс издает сдавленный звук недоверия, злость вспыхивает мгновенно. Вот оно. Вернулось. Регулус больше не плачет, он зол, и Джеймс легко, почти жадно подхватывает это пламя. Срывается с кровати, становится напротив, челюсть сжата, взгляд в упор. — Лицемер? Я?! — Да, ты, — шипит Регулус. — Ты смеешь учить меня, как бежать от всего, но сам-то посмотри на себя! Думаешь, ты другой, Джеймс? — Я ни от чего не бегу, — отрезает тот. — Это всегда ты. Всегда. И ты не можешь так больше. Регулус смеется резко, горько, без капли радости. — Ах да? А почему, Джеймс? Это только тебе можно убегать, а мне нельзя? Думаешь, мне здесь легко? Думаешь, я счастлив, мать твою, в этом аду? — Может, надо было подумать об этом, — выдыхает Джеймс, ноздри раздуваются. — Надо было подумать, пока ты тратил годы на ложь… — Да пошел ты, Джеймс, — взрывается Регулус. — Опять за старое? Либо трахни меня за это еще раз, либо заткнись. — Опять мы это обсуждаем?! Да мы даже не делали этого! — взрывается Джеймс. — Это сделал ты! Ты принял гребаное решение, ты солгал, ты ранил меня, и худшее — самое худшее — в том, что тебе даже наплевать! — Да, я солгал, — процедил Регулус, — потому что знал, что ты никогда не пообещаешь не идти добровольцем за меня, если я не пообещаю то же самое. Да, я причинил тебе боль, но у меня были причины. И не смей говорить, что мне все равно. Ты даже представить не можешь, насколько мне не все равно. И знаешь что? По крайней мере, я понимаю, что я немного лицемер. А вот ты? Ты даже не видишь этого, да? Джеймс отшатывается, потрясенный. — Ты издеваешься?! Конечно, я этого не вижу, потому что этого нет! Я единственный, кто сдержал свое, черт побери, обещание! — Браво, медаль тебе дать? — огрызается Регулус, отступая по кровати назад. Джеймс двигается за ним, шаг в шаг. — Это не об этом. Ты лицемер. Давай вспомним наши игры, а, Джеймс? Давай об этом поговорим. Повисает долгая пауза. Джеймс смотрит на него, губы медленно смыкаются, брови сходятся. Их игры… Они никогда о них не говорили. Ни разу. — Ах да, как же я забыл, — продолжает Регулус, голос резкий, язвительный. — Когда речь идет о тебе, это ведь неважно, правда? Когда ты решил пожертвовать собой ради меня. Когда ты делаешь все, чтобы уберечь меня. Когда умирать почти приходилось тебе, лишь бы не мне. Так ведь, Джеймс? Все это нормально, потому что выбор сделал ты. И ты мне об этом даже не сказал. И собирался умереть, несмотря на то что я сделал все, чтобы этого не случилось. Все это нормально, потому что… почему? Потому что это ты? — Я… это не… — Джеймс шумно втягивает воздух, морщится, зажмуривается, проводит рукой по волосам, дергая их, и, выпустив сдавленный звук, резко распахивает глаза. — Есть же разница, или нет? — Назови хоть одну, — шипит Регулус, обходя край кровати синхронно с Джеймсом, подбородок задран, глаза сверкают. — Для начала я не лгал тебе, — бурчит Джеймс, мрачно глядя на него. — Нет, — резко перебивает Регулус, — ты просто специально умолчал об этом, пока не оказался прижат к стенке и не пришлось признаться. Разница невелика. Пробуй снова. — Я никогда не обещал, что не сделаю этого, — парирует Джеймс. — Нет, но ты сделал все, чтобы я так подумал, разве нет? Думаешь, я не помню, Джеймс? Каждый раз, когда я говорил, что мы будем сражаться оба, что мы оба идем до конца, ты соглашался. Ты поддерживал меня в этом. Ты знал, что я уверен, что мы на одной стороне. И молчал, чтобы я не понял обратное. Опять же, это ничем не лучше. Попробуй еще. — Два зла не делают добро, — резко бросает Джеймс. Регулус издает короткий, злой звук, почти смешок. — Нет. Но делают из тебя гребаного лицемера, Джеймс Поттер. Потому что ты ненавидишь меня за то же самое, что сделал сам. За то же самое, или почти. Ты держишь это против меня, а я не держал против тебя. И я понимаю, понимаю — ты злишься, и имеешь на это право. Но и я имею право злиться на твои двойные стандарты. Почему тебе можно, Джеймс, а мне нет? В чем разница? — В том, что она есть! — взрывается Джеймс. — Есть разница, потому что я не делал этого, чтобы причинить тебе боль! Я делал это, чтобы спасти тебя! — А что, по-твоему, я делал?! — Регулус резко разводит руками, глаза горят. — Думаешь, я выбрал это, чтобы ранить тебя? Ты спятил?! Ты всерьез веришь, что я разрушил нас ради чего-то еще, кроме твоей безопасности?! — Я тебя об этом не просил! — И я тебя тоже! — Но мои причины не были эгоистичными! — орет Джеймс. — Я никогда не думал, что этим причиню тебе боль, не понимаешь?! Я думал, ты ненавидишь меня! А ты? Ты знал, что я чувствую к тебе, когда сделал это! Ты сделал осознанный выбор… —Да пошел ты, — шипит Регулус. — Мои причины ничем не отличались от твоих, и ты, блядь, этого вынести не можешь, да? Не можешь вынести, что я заставляю тебя чувствовать то, что сам заставлял чувствовать меня. Так же, как и я не могу вынести, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я заставлял чувствовать тебя. Вот оно каково — делать такие вещи ради других и с другими. Ради чего? Чтобы мы теперь кидали это друг другу обратно, будто кто-то из нас действительно прав? Да мы оба по-своему правы, Джеймс! Что делает твои мотивы благороднее моих? Джеймс издает глухой звук, будто давится. Сердце будто разорвано, в жилах пульсирует ярость. — Ублюдок, да я все это делаю, потому что люблю тебя! — Как и я! — рычит Регулус, голос срывается, дрожит от ярости и отчаянья, будто рана, пробитая ножом. Джеймс мгновенно замолкает, сердце сжимается, мир перестраивается на глазах. Все иначе. В эту же секунду стало иначе. Иначе, потому что он не знал. Молчание наваливается тяжелым грузом. Любовь. Регулус никогда еще не говорил это прямо, что любит Джеймса. Намеки — да, слова в сторону — бывало, но не так. Не так явно, не так по-настоящему. Он не произнес «я люблю тебя», но сказал три слова, которые значат то же самое. Джеймс и не подозревал, что признание может звучать иначе, но «как и я» оказалось не менее весомым. Ошибки быть не может. Все замирает. Никто не двигается, никто не отводит взгляда. Регулус застывает, Джеймс затаивает дыхание. На лицах обоих ясно написано: это значит что-то. — Так же, как и я, — повторяет Регулус слабее, тяжело сглатывая. — Мои причины такие же благородные, как твои. — Ты не можешь... не можешь просто сказать это, и ждать, что все исправится, — выдавливает Джеймс, глаза жжет, все внутри просит позволить этим словам стать лекарством. Часть его знает, что их достаточно. — Джеймс, — говорит Регулус, и в этом слышится мольба. Паника в глазах, раскаяние и сожаление, которых Джеймс никогда прежде не видел, хотя всегда искал, ждал, жаждал. Джеймс хочет все отпустить, замолчать, не идти дальше, остаться в этом мгновении, когда любовь протягивается ему как знак примирения. Он хочет принять ее, схватить, как спасительный канат, и не отпускать. Он уже чувствует, как это разъедает его оборону, как ломает его изнутри. Это так чертовски хорошо, это то, чего он ждал так долго. Но он обязан сопротивляться. Все не может быть так просто. — Я не давал обещания, зная, что нарушу его. Я стоял на той сцене и чуть не умер, услышав твое имя в третий раз — так же, как и раньше. И мне стоило невероятных усилий, всей любви и уважения к тебе, чтобы не ранить тебя, выйдя добровольцем вместо тебя. Это убивало меня, но я все равно этого не сделал. Потому что я люблю тебя, я никогда не мог так поступить с тобой. — А я так поступил именно потому, что люблю тебя, — шепчет Регулус. Качает головой. — Ты не понимаешь? Это правда. О, боже, ты даже представить себе не можешь, насколько это правда. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, Джеймс. Я люблю тебя с тех пор, как знаю тебя. Всегда любил. До сих пор. Я... — Замолчи. Замолчи, Регулус, просто... — Джеймс захлебывается, чувствуя, как эти слова впиваются в каждую клетку тела. Это первое «Регулус» с тех пор, как он сказал ему, что ненавидит его. Имя ломается у него на губах так же, как Регулус сломал обещание. Страшно, откровенно. — Я... я люблю тебя, ясно? Что я должен был сделать? Что мог, кроме того, что сделал ты ради меня? Конечно, это любовь, Джеймс. Чем еще это может быть? Что еще это? — выдыхает Регулус, и вот снова текут слезы. Он пытается сдержаться, но не может говорить иначе, кроме как вываливая все разом, оголенно, кроваво, отчаянно. — Ты не понимаешь, как сильно я тебя люблю. Я бы сделал для тебя все. Все, что угодно. И тебе была нужна твоя мать. Тебе нужен был... ты... Нет, ладно, мне нужно было, чтобы ты был в безопасности. И если бы я потерял тебя ради этого — это было бы нормально. Нормально, потому что ты жив, ты в безопасности. И я люблю это, люблю, что ты жив. Я люблю тебя всегда, без конца. И я знаю, что все делаю неправильно, знаю, что я не... — Регулус, — хрипит Джеймс. — Я люблю тебя. И мне жаль. Так жаль, что я люблю тебя, потому что я все делаю не так. Но все равно люблю. Все равно. Я не жалею, что сделал то, что было нужно, чтобы у тебя было все необходимое. Но мне жаль, что пришлось для этого солгать. Жаль, что пришлось причинить тебе боль. Жаль, что мы вообще здесь. Мы должны были бы танцевать у костра. Джеймс издает приглушенный звук, зрение мутнеет так, что даже очки не помогают: глаза переполнены слезами, и ничего не разглядеть. Он не знает, кто из них двигается первым, но это и не имеет значения — словно миг и целая вечность проходят, прежде чем они сталкиваются и вцепляются друг в друга. Сжимаются так крепко, будто тонут, плачут оба, и в этом нет ничего, кроме простого, отчаянного стремления быть в объятиях друг друга, рушиться вместе и одновременно пытаться удержать друг друга целыми. — Только не так, — хрипит Регулус. — Мы не заслужили этого. И вдруг все встает на свои места: ничем это не могло кончиться иначе. Сириус был прав — все в любом случае скатилось бы в дерьмо. Регулус был прав — что бы ни сделал каждый из них, все равно они оказались бы здесь, в ловушке, в западне обстоятельств, которых никто из них не заслуживал. Потому что за всеми клятвами, обманами и разными формами любви никто на самом деле не виноват. Они все одинаково раздавлены чужой злой рукой, цепочкой падений костяшек домино, что привела их в руины чужих шагов после первого удара. Но никто этого не выбирал. Они этого не хотели. И Джеймсу внезапно становится страшно ясно: именно этого и добивался Риддл. Ровно этого. Сломать их всех, разорвать связи, вырвать надежду из пальцев так, чтобы они остались с пустыми руками и несбыточными мечтами о будущем, которого не будет. Почти год назад Регулус сказал ему кое-что. В другом контексте, но оно подходит ко всему, что было между ними — от начала и до этой секунды. «Пустые руки и несбывшиеся мечты — это ведь так трагично, правда?» Тогда он впервые назвал их великой, большой трагедией. Он знал это уже тогда, так, как Джеймс понять не мог. Регулус всегда знал. И это было несправедливо. Всегда несправедливо. Они стали трагедией в ту самую минуту, когда Регулус впервые посмотрел на него и покраснел от его улыбки; когда швырнул в него снежок в его пятнадцатый день рождения; и после последней арены, и до нее; на кухне, когда решился попробовать; и вот теперь они ломаются в объятиях друг друга, разделенные расстоянием, которого никто из них не хотел. Он не хотел этого, думает Джеймс, дрожа так, будто рвется по швам. Он не хотел этого так же, как и я. И тут Джеймс с ужасом понимает, что он зря тратил время. Да, Сириус говорил ему, пытался донести. Но было слишком тяжело пробиться сквозь боль и ярость, чтобы увидеть реальность, от которой он так хотел убежать. Бежать некуда. Все они ошибались, все причиняли боль друг другу. Все делают, что могут, с тем, что им дано. И страшная правда в том, что никто из них — и Регулус тоже — не хотел и не заслуживал оказаться здесь. Они должны были бы танцевать у костра. А вместо этого сидят тут и пытаются смириться с тем, что их привела сюда любовь. Но дело не в любви. Регулус просто ответил. Так же, как Джеймс тогда, на их первой арене, он ответил на угрозу, ведомый любовью, крюком, что сцепил их обоих. Вместе они истекают кровью. Ни один из них этого не хотел. И все это время Джеймс мог бы пытаться залатать раны, но лишь находил новые места, чтобы рвать их снова. Он мог держать его, мог утешать. Потому что что бы они ни делали, Регулус все равно возвращается на арену. И он наверняка боится. А Джеймс мог тратить это время на то, чтобы любить его. И ведь любил — в этом суть. Любил. Джеймс понимает, что его ненависть никогда и не была ненавистью. Даже так, даже сейчас — это любовь. Он не знал, что любовь может резать, но она режет. И ему жаль. Так легко назвать любовью ненависть, когда хочешь, чтобы любовь была только нежной и безболезненной. Но правда в том, что Джеймс, как и все, человек. Человек, и его любовь способна ранить так же, как любовь Регулуса. Потому что это тоже любовь. Всегда была. Регулус сказал это, но Джеймс понимает только сейчас. Регулус ненавидел его, и никогда не ненавидел. Он всегда любил его. Все еще любит. — Нет, нет, нет... — бормочет Джеймс, в голосе отчаянная, ломающаяся мольба. Он отстраняется от Регулуса и пятится, будто может отмотать время назад и получить второй шанс. Время — он больше не понимает его. Смотря на Регулуса, он уверен, что это первая их встреча, и одновременно будто они любят друг друга уже шестьдесят лет. — Я... боже, прости. Прости, я все это время только... я зря, зря, зря все это... — Не надо, — сразу перебивает Регулус, смягчая взгляд. — Прошу, Джеймс. Не вини себя за то, что чувствуешь. — Рег... — шепчет Джеймс. — Мне жаль. — Я не злюсь, — тихо отвечает Регулус. — На самом деле никогда и не злился. Ты вправе был злиться на меня за ложь. Это было неправильно. И за это я прошу прощения. — Спасибо, — срывается у Джеймса. — И мне жаль, что ты оказался в положении, где пришлось врать мне. Мне жаль, что мы все оказались в этом вообще. — Это не твоя вина. Это вина Риддла, — жестко отрезает Регулус. Его глаза вспыхивают яростью — настоящей, холодной, не такой, что проходит. Это злость, что не уходит и не изменяется. — Теперь ты понимаешь, зачем я сделал то, что сделал на интервью? Это было не для тебя. Это было, чтобы уничтожить его. Потому что это он сделал с нами. — Понимаю. Теперь понимаю, — признает Джеймс. И правда понимает. Когда первый гнев схлынул и все разъяснилось, это даже кажется чертовски притягательным. И успокаивает не меньше, чем ранит, то, что Регулус на самом деле не лгал. Он действительно бы вышел замуж за Джеймса, если бы мог. Он хочет этого. Он не врал, и для Джеймса это значит больше всего на свете. — Ты все еще думаешь, что ненавидишь меня? — спрашивает Регулус. Джеймсу даже хочется рассмеяться. Он и правда усмехается, потому что, конечно, Регулус — упрямый, дотошный гаденыш — будет настаивать, что Джеймсу лишь казалось, что это ненависть, а на самом деле нет. И он-то точно знает, ведь сам прошел через это первым. И теперь Джеймс понимает, что это было. То, что он принял за ненависть, было отчаянной, тянущей любовью. Потому что он любит Регулуса так сильно, до боли, и меньше всего на свете хочет, чтобы с ними, с любым из них, случилось то, что происходит. — Нет. Я больше не думаю, что ненавижу тебя, — шепчет Джеймс. — А ты все еще злишься на меня? — так же тихо спрашивает Регулус. — Не знаю, — признается Джеймс. Все не так просто. В груди все еще шипит эта злобная штука каждый раз, когда он смотрит на Регулуса. И Джеймс не понимает — то ли это древний инстинкт защищать, не допуская новой боли, то ли все-таки злость за обман, каким бы оправданным он ни был, за то, что тот поставил его в ситуацию, где он может потерять сразу одного, а то и двоих самых дорогих людей. Может, это и то, и другое. Скорее всего, и то, и другое. Регулус долго смотрит на него, а потом тяжело выдыхает, плечи обвисают, будто вся сила разом вышла. Он тянется и ладонями берет лицо Джеймса, чуть наклоняет его вниз и прижимает лоб к его виску, сбивает очки, задевает носом щеку. Джеймс закрывает глаза, и это шипение в груди стихает. Он обнимает Регулуса крепче. — И это нормально, — выдыхает Регулус дрожащим голосом, слова сбиваются, звучат испуганно. — Тебе не нужно знать. Не нужно быть кем-то другим, кроме самого себя. — Я должен отпустить, — бормочет Джеймс. — Это мешает. — Джеймс, — мягко говорит Регулус. — Я больше не чувствую себя хорошим человеком, — признается Джеймс, голос ломается. — Я не… я не… — Ты хороший, — резко перебивает Регулус, отстраняясь и глядя прямо в глаза. — Ты хороший человек. Лучший человек, какого этот мир когда-либо знал. И это не значит, что ты не можешь злиться, ошибаться или быть неправым. Можешь. Это не отнимает у тебя того, кто ты есть. Ты невероятно хороший. Ты лучший, малыш. Джеймс не готов к тому, как сильно эти слова бьют в него, как глубоко проникают, как могут согреть, когда ничего больше не греет. Он и сам не понимает, какой звук срывается у него с губ, но глушит его, резко наклоняясь и целуя Регулуса. И, как и следовало ожидать, Регулус тает. — Я люблю тебя. Люблю тебя до безумия, — выдыхает Джеймс, ладонью обхватывая его лицо и осыпая отчаянными поцелуями вторую щеку. — Прости меня, любимый. Прости, что все так. Прости. Я так чертовски люблю тебя. — Тсс. Простишь меня завтра, перед тем как я уйду, — шепчет Регулус, увлекая его к постели. — Я прощаю тебя уже сейчас. Прощаю тебя, Рег. — Тогда прости и себя. — Мне нужно твое прощение сначала, чтобы это сделать, — прямо отвечает Джеймс. Лицо Регулуса снова смягчается. — Оно у тебя есть. Оно всегда у тебя было. —Ладно. Ладно, это… ладно, — выдыхает Джеймс, забираясь на кровать и маня Регулуса следом. И тот идет. Джеймс чувствует себя лучше, чем ожидал: не только потому, что это значит — не дать Риддлу победить там, где важно, но и потому, что злость отступает настолько, что снова можно дышать. Злость остается, но теперь она направлена туда, куда и должна. Злиться на Регулуса — больно. Больно им обоим. А он больше не хочет этого. — Джеймс, — тихо произносит Регулус, когда они уже лежат, свернувшись лицом к лицу, с переплетенными пальцами. — Мне нужно, чтобы ты знал кое-что еще. — Что? — так же тихо спрашивает Джеймс. — Все, что я делаю на арене, — шепчет Регулус, не отводя взгляда, — я делаю ради тебя. — Я не буду осуждать тебя за то, как ты там выживаешь, любимый, — уверяет его Джеймс. Регулус сглатывает и зажмуривается. — Ты… я знаю, ты не хочешь этого слышать, но тебе нужно помириться с Сириусом. Нужно… — Тсс, нет, не будем об этом, — глаза Регулуса резко распахиваются, и он буквально прикладывает палец к губам Джеймса, заставляя замолчать. Джеймсу с трудом удается не поцеловать его палец. — Не сейчас, не сегодня, не здесь. Завтра я все объясню, ладно? Но сейчас… сейчас можно просто побыть нам вдвоем? Пожалуйста? — Хорошо, — мягко соглашается Джеймс. — Джеймс? — Мм? — Ты бы вышел за меня замуж? — спрашивает Регулус тихо, просто глядя на него. Волосы разметались по подушке, глаза смотрят прямо, серьезно. В этом нет ни игры, ни сомнения — только простое желание услышать ответ. Не «выйдешь за меня», потому что Джеймс не может, а «вышел бы, если б мог?» Тогда, сейчас, до всего и после, всегда — вышел бы? — Да, — шепчет Джеймс. Губы Регулуса поднимаются, и продолжают подниматься, пока не расплываются в широкой, сияющей улыбке — самой красивой, что Джеймс когда-либо видел. Он улыбается во весь рот, глупо, счастливо, искренне, и в этой радости есть что-то до боли чистое. Щеки заливает румянец, он смущен и в то же время безмерно доволен, глаза светятся, дыхание перехватывает. Он выглядит так, будто хочет закричать от счастья, и это счастье отражается в самом Джеймсе, переполняя его до краев. Джеймс выдыхает сдавленный, пораженный смешок, смех чистого изумления, и эта радость накрывает и его тоже, несмотря на то, что завтра все рухнет. Но именно сейчас это не имеет значения. Счастье все равно пробивается, даже здесь, даже в самых жестоких условиях, потому что оно есть между ними, явное, живое — в простом «если бы». Радость Регулуса не стихает. Наоборот, он почти отчаянно тянется ближе и целует Джеймса — жадно, честно, захлебываясь счастьем. Настолько счастливо, что кажется, вот-вот сам засветится. И в эту минуту между ними не остается места трагедии.