Crimson Rivers \ Багровые Реки

Они приходят в предрассветной тишине, когда еще никто не проснулся, когда слуги еще не вернулись к своим обязанностям, когда солнце даже не подумало подниматься. Никакого предупреждения. Никакой деликатности. Дверь распахивается с грохотом, и внутрь врывается отряд авроров, обыскивая комнаты и выводя Сириуса и Регулуса под прицелом оружия. Джеймс и Пандора пытаются сопротивляться, но и на них наставлены стволы — их держат на месте, не дают последовать за ними. Крики, мольбы, отчаянные попытки удержать друг друга, борьба, и вдруг тишина. Просто тишина, потому что дверь захлопнулась, Сириуса и Регулуса увели, а Джеймс и Пандора остались одни. Никто даже не успел попрощаться. ~•~ Когда Римус входит в апартаменты, он сразу понимает: что-то не так. Осторожно стягивая с лица маску, он видит Пандору — она сидит рядом с Джеймсом, лицо распухло от слез. Джеймс уткнулся в ладони, но, услышав шаги, поднимает голову и смотрит на Римуса, и по его взгляду все становится ясно. — Их больше нет, да? — шепчет Римус. — Прости, — хрипло отвечает Джеймс, сжимая трость и поднимаясь. Он хромает сильнее обычного, шаг за шагом подходит к Римусу, останавливается перед ним, смотрит прямо в глаза. Глотнув воздух, он тянет свободной рукой Римуса к себе, и тот позволяет уткнуться лицом в его плечо, скрывая, как сжимается рот и щиплет в глазах. — Прости меня. Римус замирает, пока не убеждается, что сможет дышать без слез, и тогда обнимает Джеймса в ответ — то ли в знак солидарности, то ли как друг, то ли просто чтобы дать и получить хоть немного тепла. Возможно, все сразу. — Оба? — тихо спрашивает он. — Да, — глухо откликается Джеймс, отступая на шаг и сжимая плечо Римуса. — Все произошло час назад. Авроры ворвались, схватили их и увели. Мы пытались... боролись, но… — Даже попрощаться не дали? — сквозь зубы шипит Римус, в ярости. — Ты же их наставник! — Я знаю, — с трудом выговаривает Джеймс. — Но они сказали: «не в этот раз». Мы с Регулусом еще даже не проснулись, когда они вошли. Ни сигнала, ничего. Просто пришли. — И что теперь? Будут держать их до начала Игр? Одних? — Да, — всхлипывает Пандора и тут же заливается слезами. — Думаем, это из-за интервью, — объясняет Джеймс, устало глядя на нее. — Я спустился вниз проверить, не забрали ли Фрэнка — и его тоже. Все трибуты исчезли, Римус. Это наказание. — А Сириус что-нибудь сказал? — осторожно спрашивает Римус. — Ну... он был слегка зол из-за того, что его разбудили. Плюнул в одного из авроров, — виновато признает Джеймс, и Римус невольно усмехается. — Но... нет, ничего не успели сказать. Ни он, ни Регулус. — Я... — Римус замолкает, вдыхает, выдыхает. Смотрит на Джеймса и Пандору, затем выпрямляется, сбрасывая с плеч напряжение. — Ладно. Слушайте. В первый день Игр все смотрят, никто никуда не идет. Значит, мы будем вместе. Завтра, Джеймс, тебе придется заняться наставничеством, но сегодня… сегодня мы идем на кухню и что-то едим. Перед тем как смотреть. — Да, — решительно соглашается Джеймс, опирается на Римуса и двигается вперед. — Я заварю тебе чай. Сириус рассказывал, как ты любишь. Или хочешь кофе? У нас есть кофе. Пандора, вставай, идем завтракать. Надо поесть. Пандора медленно поднимается, шмыгая носом, но послушно идет за ними. Римус подстраивается под темп Джеймса, каждый шаг дается непросто, но с той же стойкостью, с какой он проживает каждый новый день. Сириуса и Регулуса нет, никто не попрощался как следует, но сломаться под тяжестью этого не поможет никому. — Чай подойдет, — тихо говорит Римус. Значит, будет чай. ~•~ Время тянется мучительно медленно. Иронично, думает Регулус, потому что в прошлый раз все было иначе. Всего год назад, перед входом на арену, все будто размылось, только первые часы тянулись, а потом все понеслось с ужасающей скоростью. Вот он выходит из апартаментов, обнимает брата, не желая отпускать. Вот его куда-то ведут, и он даже не понимает, к чему готовиться. Вот он уже стоит, наблюдая, как Гидеона убивают на его глазах — первое убийство, свидетелем которого он становится лично. А потом, в ту же ночь, совершает свое первое. И вот он на лифте, поднимается на арену, щурится на солнце, слушает отсчет до первого пушечного залпа, который навсегда меняет все. А теперь — просто комната. Тихая, холодная. В вену вживлен трекер. Ни утреннего душа — не подготовили тело к грязи и крови, что его ожидают. Ни последнего завтрака — никакого жеста прощального достоинства. Только дискомфорт. Только ожидание. Только время, которое ползет, как раненая змея. Даже костюм, в который его переодели, не дает почти никакой информации. Хотя нет, кое-что дает. Он без куртки — значит, не будет холодно. Но в этом мало утешения. Черная майка, черные штаны, легкие, удобные, рассчитанные на движение, прочные. Руки голые — видны все шрамы. С одной стороны неприятно. Он всегда ходит с длинными рукавами. С другой, есть что-то почти вызывающее в том, что их теперь увидят. Что Святые снова увидят следы несправедливости, и их это будет бесить еще больше. Регулус вдруг осознает: он сидит здесь, не двигаясь, просто дышит, и он не боится. Совсем. Он смотрит на закрытую капсулу лифта и ждет, сидя в неудобном кресле, сцепив пальцы. Он готов. Господи, как он готов. Гораздо больше, чем когда-либо был к чему-либо в своей жизни. Не может быть ни колебаний, ни сомнений, ни жалости. Ничего, кроме действия. Кроме цели. Ни единой секунды, чтобы взглянуть на Сириуса и… Регулус закрывает глаза, медленно выдыхает, пытаясь заглушить ту волну чувств, которой не давал прорваться с самой Жатвы, с того самого момента, как Сириус снова вызвался добровольцем. Он заставляет себя замолчать внутри, и вспоминает, вместо этого, как Джеймс провел пальцами по его коже прошлой ночью. Как отодвинул с его лба прядь, как смотрел внимательно, неторопливо, будто у него впереди целая вечность, чтобы только смотреть. После всей боли, ярости, потерях, они прикасались друг к другу бережно, с любовью, с трепетом. Улыбались сквозь поцелуи, шептали слова прямо в кожу. И позволяли времени ускользать сквозь пальцы, как горящие полночные искры сигареты. Пепел, пепел, пепел. Они горели, а потом остались, рядом, в тишине. Ждали, когда ветер поднимется и унесет их прочь. Он поднялся. ~•~ Сириусу, как бы ни было трудно в это поверить, чертовски скучно. Со временем злость за то, что его вытащили на рассвете под дулом оружия, не дав даже толком попрощаться с Римусом, постепенно выветрилась. Осталась грусть. Тревожное, давящее ощущение. И глухая, выматывающая обреченность. Он ведь планировал, хотел в последний раз поцеловать маску Римуса. И самого Римуса — тоже. Больше всего он хотел только этого. Впрочем, Сириус всегда этого хочет. Только этого — поцеловать Римуса хоть еще один раз. Он изматывает себя мыслями о том, что его ждет, что ему снова придется делать. Часами меряет комнату шагами, кругами, будто зверь в клетке. Иногда он словно выпадает. Думает, думает слишком много, и вдруг моргает, а он уже сидит в кресле. Не помнит, как сел. Это его пугает. Такого с ним почти не случается. Только в ситуациях, с которыми разум не справляется. А арена — это и есть одна большая такая ситуация. Но он не может позволить себе выпадать, он должен быть здесь, он должен остаться собой. Ради Регулуса. Ради них обоих. К счастью, в бою Сириус никогда не теряет себя. Ни когда Джеймс кидался на него в ярости. Ни когда Регулус, после своих первых Игр, сорвался на него впервые. Сириус всегда оставался на месте, может, даже цеплялся за себя еще крепче. Адреналин. Инстинкты. Они вытесняют все, кроме момента настоящего. Арена — это ведь и есть сплошной бой. Ничего, кроме инстинкта выжить. Он справится. Он сделает, что нужно, как сделал на Жатве. Мгновенно, не раздумывая. Но скука. Скука — вот что подтачивает. Его заперли в пустой комнате, где нет ничего. Ни звуков, ни людей, ничего чтобы отвлечься, только он сам. Только капсула с лифтом и холодное стальное кресло. И в какой-то момент он уже просто сидит, перебирает пальцами, трясет ногой, весь напряженный от накопившегося нетерпения. Ему некуда деть себя, некуда направить внутреннее пламя. Он час — не меньше — колупает кутикулы, снова и снова перебирает волосы, заплетает, распускает, собирает заново. Его резинка для волос, наверное, мечтает о свободе. И вот поэтому его точно нельзя винить, когда наконец звучит его имя, капсула открывается, и он вскакивает, глубоко выдыхая. Может, это и выглядит ужасно, но, если честно, это ожидание чуть не прикончило его. И это была не та хорошая, возбуждающая нервная дрожь, как от нежного прикосновения Римуса. Нет, это была липкая, тяжелая тревога, что пропитывает кости. Сириус просто хочет, чтобы все это закончилось. Просто хочет пройти через это. Или, если бы можно было выбирать — чтобы этого вообще никогда не происходило. Он только поднимается на платформу, и реальность накрывает его по-настоящему. Он думает о пальцах Римуса в своих волосах. О его губах на своей шее. О том, как он обнимал его. Обо всем, что было между ними. О винтовой лестнице. О качелях на веранде под звездным небом. На мгновение Сириус закрывает глаза, представляет себе другую жизнь — не эту, не здесь. Желанную. И в этот момент по зданию глухо разносится выстрел. Один. За ним сразу второй. Сириус резко распахивает глаза. Раздается шипение, хлопок и капсула закрывается. Платформа начинает подниматься. Он закидывает голову, наблюдая, как круглый люк над ним расходится, поддаваясь вверх. Он моргает. Света нет. Солнца не видно. Единственный признак того, что он движется в другой мир это смена воздуха. Внизу было холодно, с металлическим привкусом. Здесь — тепло. Влажно. Душно. Платформа поднимается все выше. Темнота вокруг не исчезает, даже когда подъем прекращается. Сердце гремит в груди. Сириус машинально оглядывается, ищет Регулуса, но видит только глухие стены живой изгороди. С обеих сторон. Он задирает голову, щурится. Верх слишком высоко, не разобрать. Над ним плотная, хищная масса из веток и листвы. Темная, спутанная. Корни. Колючки. Стена из зелени, через которую ничего не видно. Он не знает, кто по ту сторону, если там кто-то есть. Он не знает, где Регулус, где остальные. Ничего не знает. Прекрасно. Просто прекрасно. Над ним — небо. Ярко-голубое, как с другой планеты, недостижимое. По нему отсчитываются огромные цифры. Отчет. Голос гремит вместе с ними. 26, 25, 24… Свет туда, вниз, не проникает, а стены изгороди отбрасывают гигантские тени. Внизу — тьма, как будто подземная. Здесь, в этой тьме, гниет все, что когда-то было живым. Здесь живут чудовища. Здесь — они сами. Такими, какими их сделали. И вот, наконец, найдено место, которое их отражает. Где еще, как не здесь? Где еще, как не на арене, где они и были созданы? 17, 16, 15… Перед ним — длинный, тускло освещенный коридор. Сириус прищуривается и видит вдалеке просвет, как будто этот зеленый тоннель действительно куда-то ведет. Он почти уверен, что на том конце припасы и оружие, зависит от планировки. Если все так, как он думает... 9, 8, 7… Лабиринт. Чертов лабиринт. Сириус бы рассмеялся, если бы в легких хватало воздуха. Минерва МакГонагалл. Эта женщина, настоящая комедиантка. Это очень в ее стиле, честно говоря — закинуть их в лабиринт, как лабораторных крыс, которые судорожно ищут выход. Просто уморительно. Даже если она делает это неосознанно, даже если это не специально, то отрицать невозможно: именно так каждый год и выглядят трибуты. Крысы. Жалкие, напуганные зверьки, которых гоняют ради чьего-то больного развлечения, обещая сыр в конце пути. 3, 2, 1… С пушечным залпом Сириус срывается с платформы, проскальзывает к изгороди слева и замирает, прикрыв глаза, прислушиваясь. Он слышит слабый, отдаленный топот ног. Черт. Он не колеблется ни на секунду. Разворачивается на пятках и срывается в бег по коридору перед собой, потому что если он знает наверняка хоть что-то, так это то, что в конце этого прохода уже начинается драка, и Регулус тоже будет там. Прямо у выхода из коридора он на бегу подхватывает рюкзак, даже не задумываясь почему он здесь, и что это значит. Просто хватает и несется дальше, вырываясь в открытое пространство, куда со всех сторон уже выбегают другие трибуты. И тут он с размаху врезается в кого-то так сильно, что оба падают на землю. Сириус перекатывается по инерции, ловко, по-кошачьи, бросает сумку в сторону и тут же поднимает голову, чтобы увидеть, в кого врезался. Он моргает. Перед ним — Нарцисса. Она в точно такой же позе, без сумки. Мгновение их накрывает тишина и напряжение. Никто не двигается. Потом — очень медленно, не отрывая взгляда друг от друга — они поднимаются на ноги. — Цисси, — коротко бросает Сириус. — Сириус, — так же спокойно отвечает она, оглядывая его оценивающе. Пауза. Она опускает руку на живот и приподнимает бровь. — Ну же. Неужели ты смог бы поднять руку на меня и маленького Драко? — Я даю тебе шанс, — говорит он, не шелохнувшись. — Один. Беги. И возьми маленького Драко с собой. Нарцисса расплывается в усмешке, фыркает, и без лишних слов поворачивается и срывается с места. Сириус смотрит ей вслед секунды четыре, затем качает головой, подхватывает рюкзак и осматривает происходящее вокруг. — Энди, это для тебя, — бормочет он почти беззвучно и переводит взгляд на происходящее. Они оказались в открытом участке лабиринта — просторной квадратной зоне, усыпанной оружием. Рюкзаков тут заметно меньше, он насчитывает около пяти, а значит, это в основном склад оружия. В глаза бросаются как минимум два или три копья, торчащие из земли. Соблазн велик, но не такой сильный, как желание найти Регулуса. Вокруг — множество проходов, ведущих дальше в чащу. Когда Сириус оборачивается, тот, откуда он выбежал, уже начал затягиваться темной листвой. Люди повсюду. Кто-то мчится, мелькают знакомые лица, кто-то совсем неразличим в полумраке. Все рвутся к оружию, чтобы успеть первым. Несколько секунд на подготовку, и начнется бойня. Один пушечный выстрел. За ним сразу второй. Все замирает. Две смерти. Уже. Настолько быстро. И все словно обомлели. Тишина, почти нереальная. Сириус понимает, что до сих пор между трибутами будто бы была странная, невысказанная солидарность. Никто еще не повернулся против других, и вот, не прошло и двух минут, как уже есть убитые. Это деморализует. Ломает. Но когда выясняется, кто умер, Сириуса накрывает тяжелое чувство. Это Мэйвис и Вельвет. Они сделали то, что обещали. Нашли оружие. Нашли друг друга. И умерли вместе. Их тела лежат рядом, прижавшись друг к другу. Как любили — так и ушли. Рядом. Долгое мгновение никто не двигается, никто не говорит, никто не нападает. Просто смотрят и молчат. Как будто весь этот открытый квадрат замер, отдав дань памяти. Два человека, которые отказались играть по чужим правилам. Которые выбрали свою судьбу. Которые заслуживали не смерти, а долгой жизни, полной любви. И вдруг, ни с того ни с сего, голос Регулуса раздается над полем, почти рвущийся в ярость. Он обращается к небу, к зрителям, к Святым со злой, ядовитой усмешкой в голосе: — Когда вы забираете их, вы забираете их вместе. И помните — это по вашей вине. Как только Сириус находит его взглядом через все открытое пространство, он срывается с места, несется к нему на всех парах, и это словно возвращает всех в движение. Сириус задевает кого-то плечом на бегу, кажется, это Эммелина, но он не останавливается. Первые смерти уже случились, шлюзы прорваны. Кто-то рвется вглубь лабиринта, не желая начинать бой слишком рано, но не все. Он видит, как Коэн удирает от Камиллы, которая несется за ним с чертовой дубиной в руках — оба кричат друг на друга, исчезая в одном из проходов. И он видит, как Регулус кидается к ближайшему кинжалу, и в тот же миг Генри налетает на него, сбивая с ног, оба хватаются за одно и то же оружие. Сириус, уже вытащивший из-за спины свой рюкзак на бегу, не раздумывает: он с силой размахивается и бьет Генри прямо по голове, так сильно, что тот отлетает в сторону, оторванный от горла Регулуса, которое только что сдавливал. На все уходит меньше десяти секунд. Сириус роняет рюкзак, хватает Генри за шкирку, оттаскивает, и без пощады вдавливает подошву ботинка ему в шею, сжимая его руку, одновременно с этим наступая всем весом на горло. Раздается мерзкий хруст, и захлебывающийся стон Генри обрывается, когда его голова безжизненно повисает на переломленном позвоночнике. Раздается выстрел пушки. — Ты в порядке? — резко выпаливает Сириус, бросив руку Генри и тут же бросаясь к Регулусу. Он наклоняется, помогает тому сесть, пока тот кашляет, едва касаясь пальцами горла. — Реджи? Посмотри на меня. Дай посмотреть, не… Регулус раздраженно отмахивается от его руки, морщится и отползает назад, поднимаясь на ноги. Сириус следует за ним, обходит тело Генри, подбирает рюкзак и все еще не сводит глаз с брата, проверяя, нет ли еще ран. Вроде бы все в порядке, разве что лицо злое, ну… в общем, справедливо. — Я только что снова спас тебе жизнь, — язвительно заявляет Сириус, приподнимая бровь. Потому что, честно говоря, уже можно бы понять, что молчание и холодный игнор в арене — это идиотизм. — Так что, пожалуйста, не забудь сказать «спасибо». Регулус смотрит на него с сжатой челюстью, потом ровным тоном произносит: — Спасибо. И тут же с размаху бьет Сириуса в лицо. Сириус отшатывается, даже не успев понять, что произошло, — удар выбивает из него проклятие, лицо сразу же начинает ныть. Он только начинает соображать, что к чему, как Регулус встряхивает кулак, резко кидается вперед, врезается плечом в его грудь и вырывает рюкзак прямо из рук. Сириус с глухим хрипом падает на землю, воздух выбит, он смотрит на брата с открытым ртом, не веря в происходящее. Регулус, не говоря ни слова, отступает, закидывает похищенный рюкзак на плечи, хватает наконец тот самый кинжал, разворачивается и исчезает в лабиринте, просто оставляя Сириуса там, одного. Сириус остается сидеть. Он смотрит ему вслед, совершенно сбитый с толку, не в состоянии даже сформулировать ни одной мысли. Что, черт возьми, только что произошло? Почему… — Поднимайся, идиот! Рядом резко шипит знакомый голос. Сириус моргает, резко втягивает воздух и вскакивает, все еще дезориентированный, все еще не понимающий, но уже совершенно точно осознающий, что сейчас не время думать об этом. Он поворачивается, и встречает взгляд Марлин. Сначала он замечает ее глаза — опухшие, в слезах, но с огнем внутри. А потом — коротко остриженные волосы. Он опускает взгляд и видит в ее руке меч. Оборачивается и замечает, что большая часть трибутов уже ушла. Остались только четверо. Те, кто уже союзники. Августа, как и Марлин, с мечом. Эммелина с арбалетом за спиной и колчаном стрел. Алисе досталась сумка с припасами, и сейчас она ковыряется в ней, с мачете в другой руке, а Августа заглядывает через плечо, что, судя по выражению лица Алисы, ее бесит, но та ничего не говорит и даже не смотрит на нее. Сириус единственный с пустыми руками. Прекрасно. — Ну и дерьмо, — объявляет Эммелина, медленно поворачиваясь и оглядывая пространство вокруг. Здесь пусто. Оружия и припасов больше нет. Это больше не то место, где можно что-то взять. И даже не место, которое стоит удерживать. Его со всех сторон окружают входы в лабиринт. Это просто поле. Без защиты, без укрытия, без перспектив. Неудивительно, что все ушли. Обычно в самом начале есть участок, где полно оружия, припасов и укрытий, чтобы можно было что-то занять. Обычно это делают Пожиратели. Здесь же было только оружие, и его не хватало на всех. Припасов почти не было. Сириус понимает, насколько ему повезло наткнуться на тот самый рюкзак, до того, как его мелкий, хитрожопый братец вмазал ему по лицу и умыкнул его к чертовой матери. — Ну, — сухо замечает Августа, — могло быть и хуже. Только трое мертвых, и двое из них даже не убиты на самом деле. Все как один поворачиваются к Сириусу. Именно он отвечает за первое настоящее убийство на арене. Он фыркает и вскидывает руки: — А что мне, по-вашему, надо было делать? Он душил Регулуса. Я ему шею свернул. Логично же. — Мы не можем тут оставаться, — решительно говорит Алиса, застегивая рюкзак и поднимаясь. Взгляд ее мечется, тело напряжено. — Пожиратели уже ушли, — замечает Эммелина. — Как думаете, у них был план? — А чего гадать, — рявкает Марлин, — давайте у Регулуса спросим. Сириус мгновенно разворачивается к ней: — Что это сейчас было? Регулус не Пожиратель. — Нет? — холодно говорит Марлин. — А он, между прочим, уверенно ломанулся в ту же сторону, куда и они. И, судя по фингалу, который уже у тебя на лице, он точно не союзник — ни тебе, ни нам. — Он просто... ну, истерику устроил, — бурчит Сириус, морщась, прощупывая челюсть. Кидает на Марлин раздраженный взгляд, когда та фыркает. — Он злится на меня, а не на вас. Он не угроза. Переживет. — Не хочу тебя расстраивать, мальчик, — говорит Августа, — но как по мне — он далеко не надежный союзник. Я понимаю, он твой брат, но… — Да, вот именно, он мой брат, — резко перебивает Сириус. — Да, он злится, хорошо. Он зол на меня. Но это между нами. Он не Пожиратель. Просто нет. — А если да? — бросает Марлин. — Что тогда, Сириус? Надеешься, что я не ударю в ответ, если он нападет, только потому, что он твой братик? — Осторожнее, МакКиннон, — говорит Сириус резко. — А с чего это вдруг? — огрызается она. — А? Из-за того, что он из твоей семьи? Так знаешь что? Семьи умирают. Они умирают. Вот чем они занимаются. Они… они… — Марлин, — тихо говорит Сириус. Он видит, как она дрожит, как срывается дыхание, как в глазах стоят слезы. Марлин срывается на шепот: — Мои родители, Сириус. Они убили их. Они убили моих… — Черт, — выдыхает Сириус и тут же шагает вперед, чтобы поймать ее в момент, когда она роняет меч и сдавленно рыдает, уткнувшись в его грудь, вся дрожащая в его объятиях. Он обхватывает ее голову ладонью, почти инстинктивно заслоняя от чужих взглядов, и поднимает глаза: остальные трое смотрят на них с выражениями боли и отвращения. Марлин начинает говорить, сквозь рыдания, запинаясь, но слова слышны. Те два выстрела, что он — они все — слышали перед тем, как их подняли на арену. Это были ее родители. Ее заставили смотреть, как их убивают. Ей не дали ничего сделать. Только смотреть. Это ужасно. Это отвратительно. Сколько еще можно? Разве самой арены не достаточно? Да, Марлин призывала к бунту, говорила жестко, но это… это уже слишком. Хотя нет. Это именно то, что сделал бы Риддл. Когда-нибудь Риддл нарвется не на тех, и тогда его разорвут на куски. И в тот день мир станет чуть светлее. — Так, Марлин. Смотри на меня, — твердо говорит Сириус. Он мягко отстраняет ее за плечи, берет лицо в ладони, вытирает слезы. — Мне очень жаль. Они не заслужили такого. И ты не заслужила. Но сейчас ты должна собраться. Они хотят, чтобы ты развалилась. Именно этого они добиваются. Не давай им такой радости. Марлин сглатывает, быстро и часто моргает, и держится. Как она это делает, как держит вес утраты, как выпрямляется, как сжимает челюсть — в этот момент до Сириуса доходит, почему корабли называют женскими именами. Потому что никто не выдерживает шторм так, как женщина. Но она не должна. Никто не должен. А она все равно дышит. Делает шаг назад. Поднимает меч. И вот уже она готова выживать. — Мне жаль, правда, — повторяет Алиса. — Но нам все равно надо уходить. — Нам нужны припасы. Вода и желательно укрытие. И точно нельзя сидеть на месте, где нас может найти кто угодно, — перечисляет Эммелина, заряжая арбалет и оглядываясь на все возможные пути. Пожиратели и Регулус ушли направо. — Ну, не знаю, как вы, а я пойду туда, — говорит Сириус, указывая вправо. — Я должен найти… — Да брось ты, Сириус, — резко говорит Марлин. — Ты же понимаешь, как только все Пожиратели соберутся в кучу, они первым делом пойдут за тобой. Идти туда опасно. — Регулус пошел туда. — И снова, откуда ты знаешь, что он не с ними? — Он бы не стал. Как бы он ни злился, он никогда бы так не поступил. Он бы никогда... — Сириус обрывается, одна только мысль об этом отдается болью в груди. Он мотает головой. — Он бы не стал причинять мне боль, Марлин. И уж точно не стал бы пытаться убить меня. — Он уже ударил тебя, — замечает Августа. — Ну, братья иногда так делают, — бурчит Сириус. — Я ему за это еще отплачу, как только увижу этого мелкого засранца. — Но на арене? — не отступает Марлин. — Разве это не слишком явное заявление? Он вообще когда-нибудь говорил, что он с нами? Или ты просто решил за него? Сириус стискивает челюсть. Нет, Регулус этого не говорил. Но... это же Регулус. Он бы не стал. Просто не стал бы. Ни за что. — Ну, — твердо говорит Августа, — в таком случае, если он и не собирался быть союзником, так и относиться к нему надо соответствующе. Тебе это может не понравиться, но… — А у кого-нибудь из вас есть братья или сестры? — резко перебивает Сириус. Он обводит их всех взглядом. — Нет? Вот и отлично. Значит, вы понятия не имеете, как это — знать человека до самой сердцевины. Я знаю своего брата. Что бы вы там себе ни думали — вы ошибаетесь. Он может дурачить кого угодно, но не меня. — А мне кажется, что именно тебя, потому что ты его брат, обмануть проще всего, — возражает Марлин, прищурившись. — Ты просто обесцениваешь все, что связано с семьей, потому что скорбишь, и имеешь на это полное право, — бурчит Сириус. — Так что я сейчас промолчу и не буду считать тебя надежным источником. Просто... я ведь твой союзник, да? Значит, ты должна мне доверять. — А если ты ошибаешься? — прямо спрашивает Августа. — Я не ошибаюсь, — спокойно и уверенно говорит Сириус. Марлин сжимает губы в тонкую линию. — Ладно. Хорошо. Мы поверим тебе на слово. Но если — и я говорю это серьезно — если он нападет на кого-то из нас, я его убью, Сириус. Сириус грустно улыбается. — Попробуй. — Думаешь, я не убью тебя? — спрашивает Марлин. — Оскорблюсь, если хоть разок не подумаешь об этом, — усмехается Сириус криво, и Марлин слабо хмыкает и отводит взгляд. — Так вот. К сути. Я иду за Регулусом. Кто со мной? — Идти туда — все равно что нарываться на проблемы, — говорит Эммелина, поднимая бровь. — Ну, знаешь, один за всех и все за одного? — неуверенно пытается Сириус. Никто не смеется. Он тяжело вздыхает. — Ладно. Тогда оставьте меня. Я не прошу вас рисковать. Я сам. А вы идите куда хотите. Никто не сказал, что союзники обязаны держаться вместе. — Хотя было бы куда разумнее, если бы держались, — вздыхает Августа, качая головой. — Вот и идите со мной. У вас два варианта: или мы все держимся вместе, все до одного, или вы оставляете меня идти в одиночку, — просто говорит Сириус. — Потому что меня не остановит ничто, если речь идет о том, чтобы найти брата. Решайте сами. Алиса цокает языком. — Да чтоб тебя. А вообще, есть ли разница? Спорим, все эти проходы в итоге как-нибудь соединяются. Вряд ли мы не встретимся еще по дороге. Распорядители Игр все равно выведут нас туда, куда им надо. Я за то, чтобы держаться вместе. Безопасность в численном превосходстве и все такое. Нам же хуже, если нарвемся на всех Пожирателей, а нас будет вполовину меньше, да? — Вообще-то, она права, — признает Эммелина. — Да уж, к сожалению, права, — нехотя соглашается Августа. Марлин хмыкает и бросает на Сириуса косой взгляд: — Упрямый ублюдок. Сириус довольно гудит себе под нос и осыпает их ослепительной улыбкой. Ни один из них, впрочем, не выглядит впечатленным. Скорее наоборот — все смотрят на него так, будто подумывают убить его прямо сейчас, чтобы потом не иметь дела с той головной болью, которой он, несомненно, станет. И от этого Сириус только сильнее проникается к ним всей душой. Шум шелеста листвы и тяжелые шаги сминают его улыбку, и все тут же напрягаются, разворачиваясь в сторону звука. Кто-то приближается — неуверенно, шатаясь. Марлин и Августа в долю секунды поднимают мечи, Эммелина наводит арбалет, Алиса сжимает мачете. У Сириуса нет оружия, но ему и не нужно — он просто замирает в боевой стойке, мышцы напряжены, взгляд цепкий. Как только фигура вываливается из одного из проходов в центр поляны, Эммелина стреляет. И промахивается только потому, что этот кто-то спотыкается и падает лицом в землю. — Черт, — выдыхает Марлин. С натужным стоном Эли поднимается, неуклюже встает, опираясь на копье, которое выронил при падении. Он икает, моргает мутно, потом поднимает копье вверх, как трофей, и едва не тычет себе им в глаз. — Смотрите, что я нашел, — бормочет Эли, пошатываясь. — Черт, — повторяет Марлин, теперь уже со вздохом. — Сириус, иди забери у него это, пока он на него не упал и не сдох, — велит Августа, качая головой. — Тебе это оружие явно нужнее. Боже, он все еще пьян? — Ему будет весело, когда он отрезвеет в ближайшие пару дней, — с гримасой замечает Марлин. — Если вообще доживет, — сухо говорит Эммелина. Сириус с хмурым лицом осторожно двигается вперед, наблюдая, как Эли без особого выражения тычет пальцем в острие копья. — Эй, Эли, ты ведь не особо расстроишься, если я это заберу, правда? — Да ну, — Эли чмокает губами и так широко замахивается, что Сириусу приходится отскочить назад, затаив дыхание, с выпученными глазами. Эли щурится: — Только мешается. Ну? Ты заберешь или как? — Ага, — откашливается Сириус и ловко выхватывает копье, прокручивая его в ладони так, что рукоятка оборачивается вокруг запястья и ложится в руку. Он перекатывает древко по пальцам, прислушивается к весу, потом снова смотрит на Эли. — Ты все это время торчал на платформе? Просто... чем, интересно, ты там занимался? — Ну, был там взрыв. Давно такого не слышал, — бормочет Эли, почесывая затылок. — Испугался немного, упал, вроде как вздремнул немного. Потом проснулся, и нашел вот это. — Он кивком указывает на копье, потом опускает руку и улыбается. — Слушай, а у тебя с собой выпить не найдется? Очень бы пригодилось. За весь день ни капли. — Он спал. — Сириус разворачивается к остальным. Те уже развеселились. — Он вздремнул. — Эли Затиш, ты меня не перестаешь удивлять, — смеется Марлин с теплотой. — Пошли, старик. Нам надо двигаться, а у тебя впереди будет очень тяжелая ночь. Эли грустно морщит лоб: — Оу. Не нравится мне это. — Добро пожаловать в клуб, — усмехается Сириус, хлопает его по плечу и придерживает, чтобы тот не завалился, пока вся группа поворачивается и направляется к лабиринту. Марлин подходит помочь Эли, и Сириус бросает на нее взгляд: — Эй, МакКиннон? — Да, Блэк? — устало отзывается Марлин, поворачиваясь к нему. — Мне, кстати, нравится твоя стрижка. — Сириус замечает, как ее взгляд чуть теплеет, и улыбается. — Тебе идет. Марлин отводит глаза, но не раньше, чем он успевает заметить, как уголки ее губ приподнимаются. Она ничего не отвечает, и ей не нужно. Вместе, как одна группа, они продолжают путь. Еда, припасы, вода, укрытие — все это важно. Но Сириуса волнует только одно. Найти Регулуса. ~•~ Регулус заблудился. Ему это очень, очень не нравится. Лабиринт, то есть. Впрочем, ему и вся ситуация в целом не нравится, это очевидно, но именно лабиринт сводит его с ума, а прошло всего двадцать минут. Он сворачивает в один коридор, потом в другой, в противоположную сторону, но ощущение такое, что все равно идет по одному и тому же пути. А стоит попытаться вернуться назад, то и возвращаться оказывается некуда. Куда ни посмотри — всюду одна и та же высокая стена зелени, изгородь за изгородью, ничем не отличающиеся друг от друга. Здесь нет никакого чувства направления, и это выбивает его из колеи. Лево оборачивается вправо, перед становится назад, а прямой путь вдруг превращается в петлю, возвращающую на то же место. От этого у него кружится голова, сердце колотится, и он без конца дергает головой вперед и назад по очереди, проверяя, что происходит, и все сильнее осознает, что укрыться тут совершенно негде. И тишины тоже нет. Из изгороди постоянно доносится глухой шорох, как будто что-то вот-вот высунется и схватит его. Он не понимает, идет ли кто-то за ним сзади, или вот-вот выскочит впереди на повороте, или прямо перед ним откроется проход, из которого вырвется человек. Это держит его в бесконечном напряжении, на грани паранойи, настолько, что он уже не может мыслить ясно. На секунду, всего на секунду, Регулус жалеет, что не остался рядом с Сириусом. Это глупый инстинкт, с которым он борется уже несколько дней. Когда страшно, в нем будто срабатывает что-то древнее и непрошибаемое и он просто хочет быть рядом с братом. И ничего не может с этим поделать, как бы ни пытался бороться. Но именно сейчас, если бы Сириус вдруг оказался перед ним, Регулус точно знал бы — он не удержался бы, он пошел бы к нему. Потому что с ним он чувствовал бы себя в безопасности, как бы глупо это ни звучало. Регулус резко останавливается, делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Нет. Нет, этого не может быть. То, что Сириус здесь, еще не значит, что Регулусу нужно, чтобы его опекали. Это же Игры, черт возьми, конечно, они ужасны. Но он должен справиться сам. Он обязан. Нельзя больше полагаться на брата, чтобы тот сражался вместо него. Всю жизнь именно так и было — Сириус всегда выходил вперед. Но теперь они на одном поле боя. Только по разные стороны. Регулус медленно приседает и снимает рюкзак с плеча, чтобы быстро проверить, что именно ему удалось умыкнуть у Сириуса. Его взгляд постоянно бегает по сторонам, он остается настороже. В голове, как всегда, звучит голос Сириуса говорящий ему быть осторожным, не задерживаться слишком долго, двигаться, пока не найдешь хотя бы воду. Внутри рюкзака Регулус находит, пожалуй, первый случай удачи в своей жизни. Ирония в том, что удача эта не его, а Сириуса, и он ее просто украл. Фонарик, зажигалка и странная емкость, которую Регулус точно видел в тренировочном зале — ее использовали для сбора дождевой воды. Вид этого контейнера заставляет желудок сжаться, и он задирает голову к небу. О. Это плохо. Очень плохо. Регулус не выносит дождь. Когда идет дождь, он просто не выходит из дома. Совсем. Единственный раз, когда ливень застал его у дерева в Шестом дистрикте, он в буквальном смысле взломал морг и просидел там пять часов, пока все не кончилось. Если здесь пойдет дождь, то Регулусу конец. Тут некуда деться. Над ним только открытое небо, укрытий нет, даже в изгородь не пробраться — слишком плотная. Но он бы с радостью изодрал руки и лицо об эти листья, колючки и лианы, лишь бы спрятаться от дождя. Но нельзя. Он застрянет под открытым небом. Проглотив ком в горле, Регулус снова смотрит в рюкзак. Сейчас дождя нет, и этого должно хватить. Он справится. Он сможет. Наверное. На миг, эгоистично, Регулус желает, чтобы рядом был Джеймс. Он сам понимает всю иронию. Он не хочет, чтобы Джеймс оказался в опасности. Просто… хочет, чтобы он был здесь. Рядом. Чтобы можно было дотронуться, поговорить, облокотиться. Джеймс поднял бы рубашку и спрятал его под ней от дождя. Джеймс раскрыл бы грудь и укрыл Регулуса внутри, если бы пришлось. Такая преданность, такая любовь — она в крови, в костях. Регулус чувствует ее даже отсюда, зная, что Джеймс смотрит на него, зная, что Джеймс… наверное, снова злится на него. Ну, по крайней мере, сейчас Регулус этого не знает. Не видит. Не вынужден жить с этим. Вероятно, Джеймс никогда его не простит. Но, может быть, однажды поймет, что все это сделано ради него самого. Ради них обоих. На дне рюкзака лежит полная бутылка воды, две батончика мюсли и пакет сушеного мяса с ягодами. В отдельном кармане — маленькая аптечка: бинты, антисептик, мазь от ожогов и игла с уже продетой ниткой. Настолько полезный набор, что у Регулуса приподнимаются брови выше, чем он сам мог бы поверить. Надо почаще воровать удачу у Сириуса. Черт побери, как он вообще умудрился найти рюкзак с запасом еды и воды хотя бы на день, что уже огромная роскошь для арены, да еще и с таким набором полезных вещей, даже медицинских, — непостижимо. И вдруг воздух за его спиной меняется. Сдвиг, присутствие, холодок по позвоночнику, и Регулус реагирует чистым инстинктом. Он мгновенно разворачивается на носках и рывком подскакивает, лезвие в руке сверкнув, и в следующий миг оно уже у горла Торфинна, который застывает с занесенным над головой топором, почти таким же, каким когда-то пользовался Джеймс. — Роули, — тихо произносит Регулус. — Блэк, — отвечает Торфинн, оставаясь неподвижным. Регулус скользит взглядом к топору, потом поднимает бровь. — И что ты, по-твоему, делаешь? — Я видел твой рюкзак, — бурчит Торфинн. — Поделишься? — Нет. — Ну это совсем не по-союзнически. — Как и попытка снести мне голову топором. Черт возьми, ты же вроде умный, нет? Торфинн сверкает глазами. — Слушай, ты не можешь винить меня за попытку. Никто даже не понимает, на чьей ты стороне, что бы там ни думали твои ебнутые кузины. Так что, если ты правда союзник, вот твой шанс доказать это. — Мое — это мое, — резко отрезает Регулус, но при этом все же отводит кинжал назад. — Попробуешь отнять и я проткну тебе лицо. Это касается и рюкзака, и попыток убить моего брата. — Вот именно из-за таких слов тебе никто и не доверяет, — огрызается Торфинн. — Какая разница, кто убьет Сириуса, если он все равно сдохнет? — Ты плохо слушаешь, да? — А может, это тебе пора начать слушать, Блэк. Я говорю прямо: как только увижу твоего брата, он мой. Я сам его прикончу, снесу ему гребаную башку, и ты ничего с этим не сделаешь. — Я буквально только что сказал, что сделаю, — холодно отвечает Регулус. — Не веришь — это твоя ошибка. — Да? Ну так если хочешь меня остановить, убей меня сейчас, потому что… — Ладно, — говорит Регулус и быстрым рывком вгоняет кинжал в мягкую плоть под челюстью Торфинна, за костью, с такой силой, что кончик выходит ему в рот, прорезает язык и блестит в крови. Глаза Торфинна вылезают из орбит, он издает уродливый хриплый звук. Регулус держит его взгляд мгновение, удерживает его на месте, а потом резко выдергивает кинжал обратно. Топор падает на землю, руки Торфинна хватают себя за горло, рот раскрывается, кровь хлещет сквозь пальцы. Он отшатывается, еще раз, и падает. Регулус смотрит, как он истекает кровью, и не вздрагивает, когда спустя пару минут раздается пушечный залп. Регулус на миг думает, что он в порядке, что его это совершенно не хадело. К Торфинну он ничего не чувствовал, и он его предупредил. Это Игры. Здесь смерть обыденна. Здесь убийство обыденно. И это даже не его первое. Но как только он замечает кровь на своей руке, его выворачивает. Он резко отворачивается и так сильно блюет на землю, что падает на колени, упираясь чистой рукой в почву. Вторая, со следами крови, выпускает кинжал, и Регулус отдергивает ее, судорожно дыша и задыхаясь. — О, черт, черт, черт, — хрипит он, зажмуривая глаза и отчаянно вытирая ладонь о землю, будто пытаясь содрать с нее кровь. Запах въедается в нос, ржавый, металлический. Он будто чувствует вкус. Он помнит этот вкус. Он глотает, задыхается, пытается дышать, и снова тонет. Призрачное ощущение чужих рук кидает его в панику. Он резко отпирается ногами, пятится дальше, дрожащей рукой трет рубашку, утыкается лбом в колени. Он дышит. Пытается дышать. Регулус не знает, сколько он сидит так, сжавшись в комок, пока его не выдергивает из этого очередной пушечный залп. Значит, кто-то еще умер. Черт. Он резко поднимает голову, и тут же его обдает порыв ветра, изгородь по обе стороны начинает качаться — сверху завис планолет, чтобы забрать тело Торфинна. Черт. Черт, черт, черт. Сейчас совсем не время для срывов, не тогда, когда смерть трибута притянет других. Последнее, что ему нужно, это оказаться прямо на месте убийства в тот момент, когда сюда заявится толпа, которой он так отчаянно пытается доказать, что может быть союзником. Беллатриса, может, и поняла бы, если объяснить, что Торфинн его спровоцировал. Нарцисса, возможно, закрыла бы глаза. Но все остальные... о, они бы решили, что он предатель, мгновенно. Регулус не может этого допустить. Ему жизненно важно оставаться союзником Пожирателей. Поэтому он рывком поднимается на ноги и срывается в бег, подхватывая кинжал и рюкзак на ходу, даже не глядя на них. Нужно лишь как можно дальше уйти отсюда — от него, от этого, от всего. И он бежит. И продолжает бежать. И не останавливается. Легкие горят, во рту кисло, а он все равно… все равно чувствует кровь на лезвии, и кажется, что если он будет бежать вечно, то никогда не придется остановиться и столкнуться с… На следующем повороте Регулус буквально врезается в Беллатрису, спотыкаясь и налетая на нее. Она ловит его, руки хватают его за плечи, удерживая. Он замирает, видит, как ее взгляд медленно скользит по нему сверху вниз, а потом поднимает глаза, и понимает, что прямо перед ним стоят все Пожиратели. Каждый. До единого. Регулус стоит перед ними с окровавленным кинжалом в руке, лицо вспыхнуло, волосы растрепаны, дыхание сбито. И снова — черт, черт, черт. — Ну, похоже, кое-кто веселился без нас, — говорит Беллатриса и вытаскивает кинжал прямо из его руки. Он позволяет ей это сделать, чувствуя слабость, тошноту, готовность снова согнуться пополам. Она вертит оружие, любопытно разглядывает кровь, потом наклоняет голову. — Кого ты только что прирезал, малыш? Стоп. Есть в жизни такие моменты, когда понимаешь, что вес твоих следующих слов огромен. Для Регулуса это именно такой момент. Если он назовет имя Торфинна, есть огромная вероятность, что половина этой компании — Яксли, Алекто, Диксон и, возможно, даже Рабастан — тут же обернутся против него. Беллатриса, скорее всего, нет — он ее любимый кузен, она хотя бы выслушает. Но если ее не устроит его объяснение, то конец. А понять, что именно для нее будет «остаточно хорошим оправданием, невозможно. Есть одна проблема. Через пару часов все узнают, что Торфинн мертв, когда в небе появятся знамена. Он не может назвать Генри, потому что кто-то мог видеть, как его убил Сириус, и если до знамен никто не умрет или имя, которое скажет Регулус, не совпадет, то ему конец. Но примерно в то же время, что Торфинн, погиб еще кто-то. И если он угадает, то выкрутится. И вот за секунду Регулус спрашивает себя: кто из всех знакомых ему людей самый умный? Список длинный, но первым в голове всплывает Римус. Мысли уводят его в сторону, одна за другой, пока он не понимает, что уже говорит. — Коэн, — выпаливает Регулус, имя срывается резко и коротко, но голос не дрожит, когда все оборачиваются к нему. Это лучший вариант, потому что Камилла безжалостна — она уже доказала это на своих Играх — и она жаждет крови Коэна. Кажется, Регулус видел, как она гналась за ним. Может, догнала. — Я убил Коэна. Из двенадцатого. — Как это случилось? — спрашивает Нарцисса. Регулус откашливается. — Мы просто… столкнулись. Подрались. Я выиграл. — Хм, — Беллатриса вертит кинжал, потом лениво вытирает его о свою рубашку и протягивает обратно, держа за рукоять. У нее уже есть второй кинжал, засунутый за пояс. — Что ж, молодец. Это уже пятый. Регулус берет кинжал и даже чувствует благодарность за то, что она стерла с него кровь. Он скользит взглядом по остальным. У каждого в руках оружие: у Нарциссы — лук и колчан стрел, у Диксона и Алекто — мечи, Яксли держит короткое копье, Рабастан лениво вертит булаву, а у Беллатрисы и у него самого — по кинжалу. У Рабастана и Нарциссы за спинами рюкзаки с припасами, такие же, как у Регулуса. Когда он снова смотрит на Беллатрису, она ухмыляется и сжимает его плечо, глаза горят. — А теперь давай сделаем шесть. Ей даже не нужно уточнять, кого. Он и так знает. Сириуса. Конечно же, она имеет в виду Сириуса. Регулус лениво прокручивает кинжал в руке и делает шаг вперед молча. Когда они поворачиваются, готовые идти на охоту, он идет вместе с ними.