Crimson Rivers \ Багровые Реки

— Эй, — говорит Сириус. — Где ты был прошлой ночью? Регулус замирает, его руки останавливаются прямо в момент, когда он намазывает сливочный сыр на бублики, потому что сегодня он почему-то решил приготовить завтрак сам. Сириус не уверен, можно ли вообще считать бублики завтраком, но и спрашивать об этом не хочет, видимо по какой-то причине Регулусу именно сейчас очень нужны бублики. Как обычно, Регулус не отвечает. Не смотрит на него. Делает вид, что его вообще нет рядом. У Сириуса чуть сжимается сердце, и он не совсем понимает, почему. Он же знал, что так и будет. Регулус сам сказал, что Сириус его потеряет. Просто Сириус никогда этого не хотел. Регулуса не было на крыше прошлой ночью, по крайней мере, не всю ночь. Сириус знает, потому что, когда Римус ушел обратно в камеру, он сам поднялся на крышу, решив, что проведет немного времени с братом, может, покурит с ним, может, попробует заговорить. Он скучает. Это ужасная, давящая боль где-то в груди, которая отзывается с каждым ударом сердца. Но Регулуса там не оказалось, и он так и не пришел. Он вернулся в номер уже поздно вечером, когда Сириус устал ждать и спустился вниз, и снова не сказал ни слова, просто прошел мимо и ушел спать. Сириус думает, что он, наверное, ушел в какое-нибудь уединенное место, где его никто не найдет, как он делал раньше, когда жил дома. Он знает, что Регулус находит утешение в одиночестве, особенно когда ему тяжело, а сейчас все действительно чертовски тяжело. Сириус просто хотел бы, чтобы он по-прежнему находил утешение в нем. Сириус тяжело вздыхает и отворачивается от него, оглядывая кухню. Джеймс еще не проснулся, но Пандора и Римус накрывают на стол, тихо беседуя. Скоро у них интервью. Регулус в этот раз не выглядит испуганным или нервным, как в прошлый, но Сириус уверен, что даже если бы он и волновался, он бы этого не показал. Особенно ему. Сам Сириус тоже не особенно боится. У него всегда был какой-то свой способ общаться со Святыми, он как будто чувствует их, и часть его даже радуется, что появится возможность снова проявить упрямство. Руки Регулуса снова на секунду замирают, когда по полу глухо ударяет трость Джеймса. Все оборачиваются, когда он входит, зевая, трет один глаз под очками, выглядит уставшим. Когда он опускает руку и открывает глаза, он смотрит на бублики, и его лицо становится каменным. — Проголодался, Джеймс? — спрашивает Сириус, надеясь выбить его из той ярости, в которую он будто внезапно погрузился. — Нет. Аппетит пропал. Ненавижу чертовы бублики, — бормочет Джеймс, разворачивается и тут же уходит обратно. Сириус еще какое-то время смотрит ему вслед, чувствуя, как теряет почву под ногами, как не чувствовал себя никогда раньше рядом с Джеймсом. Он переводит взгляд на Пандору и Римуса, будто надеясь, что у них есть ответы, но они выглядят так же растерянно, как и он. В конце концов он смотрит на Регулуса, который стоит с крепко зажмуренными глазами, вцепившись обеими руками в край кухонной стойки, и он так явно не в порядке, что у Сириуса все внутри сжимается от желания его утешить, дотронуться, быть рядом. Но он больше не может. Он и это тоже потерял. ~•~ Регулус не совсем понимает, как именно это происходит. Просто одно из тех странных совпадений, которых никто не предсказывает, — случайность, оборачивающаяся неловкой, напряженной сценой для всех, кто в нее попадает. Никакой особой подготовки к интервью в этот раз не было, да и зачем? Сириус и Регулус уже проходили через это, прекрасно знают, чего ожидать. По сути, они просто сели и обсудили, что Рита, скорее всего, захочет вытащить на свет, но есть один момент, который пока остается неизвестным. В этом году формат другой: все трибуты будут на сцене одновременно, сидеть в глубине и по очереди выходить к креслам. Что-то там связанное с Квартальным Мемориалом, вроде бы. Но дело не в этом. Главное — в том, что все трибуты уже Победители, и никто из них не хочет здесь быть. Это может стать проблемой. Регулус надеется, что так и будет. Он хочет, чтобы каждое интервью превращалось в удар по Святыне. Чтобы каждое слово подливало масла в огонь и вызывало ярость. Чтобы Риддл смотрел и чувствовал, как власть дрожит у него в руках. Даже если он ее никогда не потеряет, мысль о том, что хотя бы на секунду он ощутит страх, заставляет Регулуса почти наслаждаться этим сценарием. Доркас подготовила их с Сириусом, на этот раз одинаково. Оба снова выглядят как оружие. Как два клинка — пара, готовая резать. На них легкие доспехи, сверкающие и мерцающие, как ночное небо. Они — звезды по имени, и, как бы прекрасны ни были звезды, они вполне могут накрыть весь мир своим светом и сжечь его дотла. И выглядит так, будто именно это они и собираются сделать. Регулусу нравится, как он выглядит. Особенно потому, что Джеймс, едва их увидев, сжимает кулаки, опирается о стену, будто жалеет, что не взял с собой трость, и резко вдыхает, хотя не говорит ни слова. Они идут к лифту молча. Вместе с ними — Доркас и Пандора. Все спокойно, пока они не добираются до нужного этажа. Лифт просторный, никто никого не задевает. Но это меняется, когда на следующем этаже двери распахиваются, и за ними оказывается еще пятеро. А именно: Фрэнк, Алиса, Августа, Марлин и Эли. Пятеро сверху к тем пятерым, что уже внутри. Все заходят, извиняясь и посмеиваясь, кто-то отходит, кто-то уступает место, и в этой суете и попытках всех разместить Регулус оказывается вплотную прижатым к Джеймсу в самом углу. Совершенно случайно. Он не специально. Просто так вышло. И ничего уже не сделаешь. Фрэнк прижат к Алисе, из-за чего Августа смотрит на них с подозрением. Доркас и Марлин явно избегают друг друга, и в итоге Доркас прижимается к Пандоре так, что та краснеет до корней волос, когда, пытаясь отшатнуться, случайно утыкается лицом ей в грудь. Марлин косится на них исподлобья, удерживая полуспящего Эли, который, как обычно, пьян. Возможно, он даже не в сознании. Сириус — подонок, каким он и является — чувствует себя превосходно в центре всей этой суеты, болтает с Фрэнком, толкается локтями с Марлин. А вот Джеймс стоит как камень, напряженный до предела, и Сириус слышит, как тот скрежещет зубами. — Можешь отодвинуться? — резко шепчет Джеймс, бросая на Регулуса злой взгляд, ноздри раздуваются от раздражения. — Прости, — бормочет Регулус, чувствуя, как в лицо приливает жар. Он пытается отойти, но между ними просто нет места. Одна рука зажата у Джеймса за спиной, а второй он упирается ему в бок, потому что больше ее некуда девать. И тут Джеймс резко опускает свободную руку и хватает его за запястье. Их взгляды встречаются, и все. Они замирают. Не двигаются, не говорят, даже не дышат. Просто смотрят друг на друга. Лифт издает сигнал. Двери открываются. Все выходят. Все кроме Регулуса и Джеймса. Лифт пустеет, и Регулус судорожно сглатывает, бросая взгляд в сторону дверей, которые уже начинают закрываться. За ними остальные идут дальше, даже не подозревая, что кого-то не хватает. В последний миг Пандора оглядывается, замечает их, моргает, и двери захлопываются окончательно. Как только это происходит, лифт снова трогается. Регулус переводит взгляд на Джеймса. Сердце бешено колотится. Он чувствует себя безумцем — стоит, дрожит, едва дышит, потому что знает. Знает, что сейчас будет. И правда, Джеймс тянется и бьет по кнопке «стоп». Лифт замирает, а Джеймс уже прижимает Регулуса к стене и целует так, будто от этого зависит его жизнь. Регулус встречает его на полпути, или сам тянет к себе, он не уверен. Все, что он понимает: под его руками снова Джеймс, и ему плевать на макияж, на одежду, на все. Важно только это. Только это. Только он. Джеймс, несмотря на свою ярость и ненависть, о которой говорит целыми днями, целует его жадно, отчаянно, с какой-то почти благоговейной нежностью, стонет, сдаваясь, жалкий до последнего. Регулус пожалел бы его, если бы сам не горел в этом же аду. Трудно держаться подальше от того, кого хочешь так отчаянно. И он чувствует, как желание Джеймса накладывается на его собственное, переплетается, обжигает, сводит с ума своей простой, невыразимой потребностью. Регулус знает, что чувства Джеймса к нему сейчас — это клубок противоречий, из которых невозможно выбраться, невозможно уравновесить. Но все это не имеет значения, когда так охуенно хорошо. Любовь Джеймса обрела шипы, и Регулус счастлив в кровь изрезаться об них. — Я убью Доркас. Ты выглядишь просто... — Джеймс осекается, почти жалобно стонет, утыкаясь лицом в шею Регулуса. Его руки цепляются за все, до чего могут дотянуться. Он издает сдавленный, почти безнадежный звук и снова жадно целует его глубоко, с неистовой страстью. Регулус вцепляется в него не меньше и вдруг отталкивает назад, тяжело дыша. Джеймс смотрит на него из-под полуприкрытых век, облизывая искусанную нижнюю губу, блестящую от слюны. Этот взгляд прожигает паузу между ними, и Регулус, не выдержав, толкает его обратно, теперь уже к противоположной стене лифта. Джеймс позволяет, подыгрывает, двигается как приманка, чтобы сильнее притянуть. Когда спиной он упирается в перила, руки ложатся на них, глаза затуманены, веки тяжелые, губы полуоткрыты. Сама чувственность, что тянет Регулуса к себе, словно крюк в животе, зовет, подталкивает на колени. И он поддается. Регулус медленно опускается, вставая перед ним на колени. Джеймс стонет при виде этого и с глухим стуком откидывает голову к стене. А если кто-то ждет лифт... ну что ж, значит, им придется идти пешком. ~•~ — Что ты натворил?! — в отчаянии выкрикивает Доркас, и на ее лице такое неподдельное, почти ужасающее выражение, что Сириус, честно говоря, никогда прежде ее такой не видел. Весь этот шок, вся эта драма до нелепого в духе Святых. И Сириусу вновь напоминает себе, что Доркас ведь тоже из Святыни. Просто она лучше. Сириус поворачивает голову, чтобы понять, на что она смотрит, и видит Джеймса и Регулуса, быстро идущих к ним. Регулус уже не выглядит таким собранным, как раньше: волосы растрепаны, макияж заметно размазан. Щеки у него пылают, и он упрямо избегает взгляда Доркас. — Эм… — сипло выдавливает он, резко прочищая горло. Бросает на Джеймса быстрый, осторожный взгляд, будто умоляя о помощи. Взгляд слишком ясно выдает причину его нынешнего состояния. Джеймс даже не пытается помочь. Он совершенно спокоен. — Вот везет тебе, что я всегда наготове, — цедит сквозь зубы Доркас, хватает Регулуса за руку и оттаскивает в сторону, одновременно роясь в сумке. Пандора, как всегда, берет на себя роль миротворца: идет следом, успокаивая Доркас, пока Регулус стоит смирно, словно нашкодивший ребенок, и терпеливо ждет, пока его приведут в порядок. Сириус поворачивается к Джеймсу и сухо бросает: — Серьезно? — Я не хочу об этом говорить. — То есть, ты его ненавидишь, но не можешь от него отлипнуть, так? — Сириус, я сказал, что не хочу это обсуждать, — резко обрывает его Джеймс, голос низкий и острый. — К тому же ты сам обещал держаться в стороне. Так и держись. — Он не говорит со мной, Джеймс, — сдавленно вырывается у Сириуса. Джеймс смотрит на него, сглатывая. — Он даже не смотрит на меня. Не хочет иметь со мной дела. Не дает мне быть рядом. Не позволяет утешить его. Ты понимаешь? Для него я — мертв. Лицо Джеймса дергается, потом смягчается. — Сириус… — Он сказал это. И он имел в виду каждое слово, — голос Сириуса густеет от боли. — И я… я должен с этим смириться. Но особенно тяжело, когда я вынужден стоять в стороне и смотреть, как вы двое рвете друг другу сердце. И даже никого из вас не могу поддержать. Он… Джеймс, у него сердце разрывается. Ты его добиваешь. И я знаю, знаю, что он уничтожил твое всеми возможными способами. Но завтра он выходит на арену. Мы оба выходим. И все это только хуже делает. У вас так мало времени осталось… — Хватит. Просто… не надо. Прошу, не надо, — хрипло перебивает Джеймс, зажмуриваясь. Он трясет головой, тяжело дышит, лицо перекошено. Сириус видит, как он изо всех сил борется с этим напоминанием. С правдой. — Джеймс… — почти шепотом. — Пожалуйста, — выдавливает Джеймс, дергаясь так резко, что Сириусу хочется заключить его в объятия. Он уже готов это сделать, но их прерывает Пандора, вбегающая со словами: — Сириус, сейчас будут выводить трибутов. Вам с Регулусом пора. — Вы будете смотреть отсюда? — уточняет Сириус, переводя взгляд с нее на Джеймса. — Мы будем прямо здесь, — заверяет его Пандора. — А Доркас будет в толпе, если тебе вдруг понадобится знакомое лицо. Сириус кивает и сжимает плечо Джеймса, прежде чем отойти. Другого выбора у него нет. Он идет следом за Регулусом и Доркас по коридору. Доркас все еще возится с Регулусом на ходу, а тот молча терпит, уже не наказанный, а скорее смирившийся. В стороне от сцены их ждет большая группа — все трибуты, приодетые и нарядные, стоят в тишине. Доркас поправляет Регулусу волосы в последний раз, бросает быстрый взгляд на Марлин, и та тут же отводит глаза. Доркас спешит занять место в толпе, а дальше остается только ждать. Сириус становится рядом с Регулусом, хочет что-то сказать — совет, слово поддержки, хоть что-то. Но внутри только холод. Регулус отгородился от него ледяной стеной, которую не сломать и не растопить. До него уже не достучаться, и Сириус понимает, что попытки бессмысленны. Ждать приходится недолго. Кто-то выходит и начинает строить их по порядку, направляя на сцену по дистриктам. Сириус и Регулус идут следом за Августой и Алисой. Шум толпы прорывается, стоит только ступить на ступени. Толпа неистовствует, она ослеплена блеском и гламуром любимцев, вышедших на сцену словно трофеи, отлитые в золоте. Рита смеется громко и звонко, представляя пары по очереди, пока они усаживаются на свои места. На то, чтобы публика утихла, уходит время. — Ну-ну-ну, какое же воодушевляющее приветствие на Восемьдесят пятый Квартальный Мемориал! — восклицает Рита, поднимая руки, призывая зал к тишине. — Давайте начнем? С Первого дистрикта — любимица Святыни, Нарцисса Блэк! — Спасибо, Рита, — мягко отвечает Нарцисса, усаживаясь в кресло на переднем краю сцены. Ладони спокойно сложены на коленях, плечи чуть опущены. В голосе слышна едва заметная дрожь, намек на страх, но она изо всех сил старается его скрыть. Сириус слушает, как Рита задает вопросы о том, что Нарцисса родом из Шестого дистрикта, что здесь с ней три родственника, одна из которых ее старшая сестра. Речь заходит и о ее первых Играх, о том, как она была смертельно опасна с луком и стрелами, обвела вокруг пальца многих, и что повторить такое в этот раз вряд ли получится, потому что теперь все знают, чего ждать. Нарцисса принимает это спокойно, почти холодно, заявляет прямо, что да, она все так же отлично владеет луком, но и сама понимает, что этих людей уже не одурачишь так же, как в первый раз. Она очень… дипломатична, думает Сириус. Она умеет подбирать слова, выстраивать их так, чтобы вести разговор, даже когда собеседник уверен, что руководит им сам. Он мало что помнит о ней лично, но, глядя на ее старые записи, вспоминая ее семью, выбор, сделанный с Люциусом, и теперь видя, как она держится на интервью, Сириус понимает, что в манипуляциях она почти на его уровне. Она хороша. И все же иногда голос Нарциссы предательски дрожит, ей приходится прочищать горло, моргать резко, будто в попытке собрать себя в кучу. Долго Рита сдерживаться не может и хищно цепляется за это, как стервятник. — Дорогая Нарцисса, похоже, вы очень взволнованы, — мягко говорит она, кладя руку на ее предплечье и глядя с показным сожалением. Щелкает языком: тс-тс-тс. Ах, какая же она мерзкая, в самом деле. — Я понимаю ваше волнение, ведь с вами в арене целых три родственника. — Три — это тяжело, но настоящая ноша… — Нарцисса осекается, в глазах собираются слезы. Она поднимает руку и осторожно кладет ее на живот. — На самом деле, их четверо. Рита бледнеет так резко, что это почти комично. Зал оглушает единый вздох, а сама она отдергивает руку от Нарциссы, будто обожглась. Глаза распахиваются до предела. — Четверо? Ты… ты пр… ты… — Беременна? — тихо, печально заканчивает Нарцисса. Опускает взгляд к животу, и слезы катятся по щекам. — Да. Именно так. Я собиралась назвать его Драко. И зал срывается с катушек. Справа Сириус слышит, как у Регулуса вырывается сдавленный смешок, и сам не сдерживается и хрипло повторяет его. Господи. Черт. — Нельзя посылать беременную на арену! — Остановите Игры! Остановите Игры! — Она хотела назвать его Драко! — Уберите ее! Уберите всех! Толпа захлебывается криками и истерическим плачем. Полный хаос. Нарцисса всхлипывает и гладит свой живот, а Рита выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Сириусу стоит нечеловеческих усилий не согнуться пополам и не разразиться хохотом прямо здесь. Господи, это же гениально. Почти наверняка Нарцисса вовсе не беременна, Сириус уверен в этом после их последнего разговора. Но Святые об этом не знают, и они в ярости. В ярости, которая граничит с бунтом. И наблюдать за этим чистое удовольствие. На миг Сириус испытывает к Нарциссе почти гордость — редкое чувство, забытое, как сон, из тех времен, когда она была его любимицей. — Л-ладно! Все! На этом закончим! — выкрикивает Рита, заикаясь. Торопливо поднимает Нарциссу и жестом отправляет ее обратно на место. Зал успокаивается нескоро. Особенно бешеную группу в конце приходится выводить силой. Авроры тянут их наружу, а те орут все время, пока их тащат. В середине ряда Доркас сидит, прижав кулак к губам, но ухмылку это скрывает плохо. Сириус едва удерживается на месте, потому что дальше очередь Беллатрисы. А она, мать ее, безумна. Рита точно не справится. Никто не справится. И правда, интервью с Беллатрисой быстро идет наперекосяк. Сначала все выглядит прилично: Рита не заикается о том что она «тетя», а возвращается к прошлым Играм — спрашивает, станет ли она снова Пожирателем смерти. Ответ — да, без тени стыда, и Сириус только морщится. Потом идут вопросы о том, как ей живется в Первом дистрикте, чем она занималась все это время, есть ли у нее любовник. Беллатриса отвечает равнодушно, скучающе, будто все это пустая болтовня. Но постепенно в ее речи все чаще мелькают угрозы, сперва почти незаметные, затем все прямее. И она с наслаждением смотрит, как Рита начинает дергаться в кресле. Беллатриса обещает шоу — именно это толпа и любит. Драму. Безумную, хищную энергию, исходящую от нее без малейшего стыда. Она жаждет убивать и хочет начать прямо сейчас. — Разве это не честь — умереть от моей руки? Кроваво, жестоко. Твою жизнь заберу я. Она будет моей. Ты будешь моей, — произносит Беллатриса. Она смотрит прямо на Риту, но слушает ее весь зал, зачарованный этим обещанием насилия. Даже сама Рита поддается. Беллатриса наклоняется вперед, делает то, чего трибуты не делают никогда: тянет руку и манит ее пальцем. Рита наклоняется, словно червь на крючке — смертельно напуганная, но не в силах сопротивляться. Змея, пойманная другой, еще более опасной змеей. — Тебе бы понравилось, правда, Рита? — сладко шепчет Беллатриса, цепляя ее подбородок и проводя большим пальцем по щеке. — Хм? Разве не приятно было бы истечь кровью у меня на руках? Между мертвыми и их убийцами всегда есть вечная связь. Ты навсегда останешься со мной. Разве ты этого не хочешь? — Да, — выдавливает Рита, будто никогда еще так не боялась. Беллатриса улыбается широко, ярко и вдруг щелкает ее по носу. Рита вздрагивает, отшатывается, краснеет, путается. Беллатриса заливается смехом, откидывается в кресле с торжествующим блеском в глазах. Безумная до мозга костей. И в этом Сириус даже может ее уважать. Может даже уловить злое, извращенное удовольствие. После Беллатрисы выходит Яксли. Ему, конечно, не повезло идти после двух таких представлений. Толпа его не любит, Рита его не боится и язвит без стеснения. Яксли все терпит с пластиковой улыбкой, но глаза горят ненавистью. После Яксли выходит Лестрейндж, и выступает куда лучше. В прошлый раз он был любимцем Святыни, и сейчас остается им же. Чертовски обаятелен, этот парень. Он делает акцент на том, что его старший брат — его наставник, и долго рассуждает о том, как тот будет страдать, если с ним что-то случится. Совсем без стыда говорит о несправедливости того, что братьев поставили в такую ситуацию, особенно если учесть, что Святые для него тоже семья. Правда это или лишь хитрый ход, чтобы завести толпу, — неважно. Эффект срабатывает: многие начинают искренне переживать, будто Рабастан — их брат тоже. У Сириуса в груди будто вспыхивает острый огонь, расползающийся жаром. Чувство странное, непонятное… пока он, бросив взгляд на сидящего рядом Регулуса с его каменным лицом, вдруг не осознает, что это ревность. Никогда, ни разу в жизни Сириус не испытывал зависти или ревности к кому-то из-за Регулуса. Их разлуки всегда были взаимными: всякий раз, когда они отдалялись, это было решением обоих, общим выбором. Они оба уходили от сломанной связи. Но сейчас — нет. Сейчас отталкивает лишь Регулус. И Сириус слушает, как Рабастан говорит о любви к своему брату, и чувствует… ревность. Жесткую, ломкую зависть. Он не жалеет о решении сделать все ради того, чтобы Регулус вернулся домой, но ему мучительно хочется хотя бы до своей смерти оставаться живым для брата. Все еще быть рядом. Все еще быть старшим братом. Всегда быть им. Он хочет этого. Хочет, чтобы у них все было в порядке. Хочет услышать, что, несмотря ни на что, Регулус все же его любит. Но он умрет, так и не услышав этих слов. Потому что, если Регулус когда-то и говорил их — в детстве, или много лет назад — Сириус этого не помнит. А теперь он и вовсе не уверен, любит ли его брат. Может, никогда и не любил. После Лестрейнджа на сцену выходит Роул. Как и Яксли, сначала он становится мишенью для колких насмешек Риты. Но стоит ему заговорить о том, с какой охотой он будет убивать, как даже она начинает побаиваться. Следом — Кэрроу. Она, как и Лестрейндж, говорит о брате, о том, как тот был убит горем, узнав, что ее снова могут отправить на Игры. Она не жалеет красок, рассказывая, каким ужасом стало для ее семьи объявление Квартального Мемориала, и толпа все больше закипает. Затем — Маджести. Ему достаются похвалы за прошлые Игры, и он прямо признается, что собирается делать то, что умеет лучше всего — выживать, любой ценой. После него выходит Ашер. Она искусна в ядах и не стесняется этого факта. Большую часть вопросов Риты она уводит в сторону, а на ехидный выпад — ожидает ли она, что Игры и в этот раз закончатся для нее так же быстро, как прошлые, — отвечает смехом, коротким, колким. Первой из Пятого дистрикта выступает Алиса. Сердце Сириуса предательски подскакивает, когда он смотрит на нее. Мысль о том, насколько близка она к Френку, его лучшему другу, обжигает: может статься, что ему придется… Алиса держится неплохо, почти все интервью проходит уверенно. Срывается лишь, когда речь заходит о родителях, и это, признаться, заинтересовывает Сириуса. Насколько он знает, Алиса после победы отдала дом родителям, а сама переехала к Френку. У них с семьей хорошие отношения, в отличие от Френка, у которого с матерью все сложно. Рита чутко улавливает слабое место и давит на него, как на синяк, но Алиса обрывает ее холодно и решительно. А Августа… Господи, на нее стоит только взглянуть. Она садится и сразу начинает разносить Риту резкими, ядовитыми словами. Смотрит на нее свысока, заставляя чувствовать себя ничтожеством. Настоящий материнский талант — заставить ребенка почувствовать себя никем, Сириус это знает. Августа использует это как оружие, и если у Риты раньше не было проблем с образом матери, теперь уж точно будут. После Августы очередь Сириуса. И он настолько развеселен всем, что видел, что без труда одаривает камеру улыбкой, от которой тает лед. Он знает, что сейчас Римус смотрит на него, и от этого на душе становится теплее. — А вот и он, Сириус Блэк, воплоти, — встречает его Рита с блестящими глазами, явно в восторге от предстоящего разговора. — Признаюсь, я невероятно рада, что у меня есть возможность побеседовать с тобой, Сириус. — И правильно, Рита, — лениво отвечает он, откидываясь в кресле и кладя руки на подлокотники с видом беззаботной уверенности. Он слегка раздвигает ноги, сидя раскованно, словно предлагая толпе любоваться собой. — Давайте начнем с твоей Жатвы, — предлагает Рита. — С какой именно? — Сириус приподнимает бровь. И стоит ему задать этот вопрос, как зал тут же наполняется глухим ропотом возмущения и раздражения — верный знак того, насколько ненавистно всем это правило Квартального Мемориала в этом году. Рита заметно теряется, а Сириус, усиливая ее смятение, поднимает глаза к толпе и мягким жестом прикладывает палец к губам. «Я знаю, я знаю», — говорит он умиротворяющим тоном, и каждый зритель мгновенно стихает. Они полностью во власти его. Щелкни он пальцами, и публика вскочила бы с мест. Сириус знает, как пользоваться этой силой. Рите явно не нравится, что на ее же шоу им управляет кто-то другой, но поделать она ничего не может. Она может только уколоть, и именно это она и делает. — Ну что ж, пожалуй, они ведь одинаковы, твои Жатвы? Оба раза ты вызвался вместо младшего брата, и оба раза он все равно оказался на арене. То, чего она не знает, так это того, что Сириус заранее этого ждал. И он знает, как обернуть все себе на пользу. Она же дура, слишком ослепленная иллюзией власти, чтобы заметить настоящую силу, которой он владеет. — Да, это… — Сириус с трудом сглатывает и обводит зал умоляющим взглядом. — Это трагедия. Худшее, что только можно себе представить. Поверьте, я отдал бы все, сделал бы все, только бы этого не произошло. Но разве действительно должно быть так? После всей любви и тепла, которые мы принесли в вашу жизнь… всем вам. Неужели все это просто бросили обратно нам в лицо? Каждый из нас, кто сейчас сидит на этой сцене, имел и имеет так много, что может вам дать. А вы этого не хотите? Толпа, разумеется, взрывается. Люди кричат, что хотят, что нужны, что не согласны с этим решением. Многие громко требуют отменить правило, упразднить Квартальный Мемориал. И на этот раз Сириус не останавливает их. В какой-то момент кто-то из первых рядов буквально бросается к сцене, рыдая и выкрикивая, как сильно любит его. Он пытается взобраться на подиум, но авроры тут же хватают его и выводят, пока тот бьется и вопит, что это несправедливо, что это ошибка. — Ладно! Ладно, давайте… эй! Давайте послушаем, что еще скажет Сириус! — выкрикивает Рита, отчаянно размахивая руками, пока публика хоть немного не стихает. Она поворачивается к Сириусу. — Ты… да, ты ведь говорил о любви, не так ли? Давай поговорим о твоей любви, Сириус. Судя по всему, у тебя ее более чем достаточно, если верить слухам. — Правда? — Сириус усмехается, и зал мгновенно снова замирает, вслушиваясь в каждое его слово. Он смеется мягко, поворачивает лицо к камере, и выражение его глаз смягчается. — Забавно, Рита. Ведь на самом деле вся моя любовь принадлежит только одному человеку. Всего одному. — Ах вот как? — Рита уже звучит в восторге. — Значит, есть кто-то, кто завладел твоим сердцем? — Да, — тихо говорит Сириус. В зале раздаются удивленные возгласы, и воздух словно становится гуще. — Да, есть. — Ну что же, не томи нас, — улыбается Рита. — Расскажи о нем. Когда вы встретились? Он ждет тебя дома? Или это кто-то из Святыни? Сириус прикусывает губу, лицо заливает краска. Он краснеет, но ему все равно. — Он здесь, среди Святых. Я нашел его, когда он сиял, как луна в небе. Моя луна. Я люблю его больше, чем способен объяснить словами. — Кто же он? — жадно допытывается Рита. — Спонсор? Другой наставник? Кто-то, кто сидит в зале? — Он знает, кто он, — отвечает Сириус, улыбаясь в камеру. Но, глянув на толпу, он гаснет. — Жаль… Как бы я хотел быть светящейся звездой рядом со своей луной. Но, боюсь, я звезда, что гаснет прямо сейчас. Кто-то из зала рыдает вслух. Сириус опускает глаза, сжимается, словно тускнеет прямо на глазах. В зале царит отчаяние. Рита неловко кашляет: — Ах, да, печально, конечно, но… — Знаете, — перебивает ее Сириус мягко, — меня никогда не любили так, как любит моя луна. И если бы выбор был за мной, я бы не оставил ее. И никого из вас тоже не оставил бы, будь решение в моих руках. Но оно не у меня. Оно у Правителя Риддла. И я спрашиваю… почему мы должны платить за чужие грехи? Наши узы со Святыней настоящие, никто из нас не давал повода сомневаться. Так отчего же он сомневается? Если это правило создано его рукой, значит, той же рукой оно может быть отменено. — Все! Интервью закончено! — резко обрывает Рита. — Сириус, возвращайтесь на место, спасибо! — но крики и протесты перекрывают ее голос. Сириус встает, под шум ярости и слез, под мольбы о пощаде. Он склоняет голову так, как привык делать Римус, заводит руки за спину так же, как делает Римус, и возвращается на свое место. В конце концов, он тоже слуга Святыни. Как и все они. И именно он осмелился требовать их свободы. ~•~ Из Регулуса не вытащить слова даже щипцами, но внутри он искренне доволен тем, что только что сделал Сириус. Его распирает гордость так сильно, что хочется повернуться к брату и улыбнуться ему. Но радость обрывается в одно мгновение и вместе с ней возвращаются боль, злость, предательство. Это особенно жестоко, потому что еще несколько дней назад рядом с Сириусом он чувствовал себя спокойно. Ему было с ним комфортно. Безопасно. Он доверял. Даже восхищался. А теперь вот так. Он должен был бы знать, как быстро все меняется. Зал буквально дрожит от возмущения и криков. Рита тщетно пытается унять толпу. Сириус сидит, согнувшись, будто тень — недосягаемый, отстраненный. Все хотят оставить его себе, но не могут. Это только сильнее расшатывает обстановку. Если Рита думает, что ситуация переменится на интервью с Регулусом, она чертовски ошибается. Он намерен продолжить в том же ключе, чего бы это ни стоило. Когда Регулус садится в кресло, он не прячется за маской невинности. Нет. Он спокоен, холоден и резок. Его взгляд прямой и бесстрашный, и Рита почти физически теряет надежду, что все пойдет лучше. И прекрасно. — Регулус, — голос ее слаб, она сглатывает. — Если честно… я и правда надеялась, что так скоро нам с тобой не придется встречаться снова. И уж точно не при таких обстоятельствах. — Взаимно, — отвечает он. Рита морщится. Толпа и без того в бешенстве, а его сухой ответ только подливает масла в огонь. — Но все же в этом есть честь, — пытается она. — Ты сам сделал этот выбор. Наверное, не жалеешь, что заняли место любимого? — Нет, — признается Регулус. — Не жалею. Жалею только, что все это случилось. Знаешь, Рита, за каких-то пять минут до объявления Мемориала мы с Джеймсом стояли на кухне и пили горячее какао. Он обнимал меня. Мы смеялись. Мы были счастливы. — Регулус бросает взгляд в зал, где на лицах проступает боль, и безжалостно продолжает: — Думаю, это был последний раз, когда мы были по-настоящему счастливы вместе. После всего, через что мы прошли, после всего, за что боролись, в итоге мы стали лишь трагедией. — Это ужасно! Это несправедливо! — Прекратите эти Игры! — Он только в прошлом году был здесь! Нельзя снова! — А если Джеймс его потеряет?! Господи, если он… Рита вновь перекрикивает толпу. Несколько минут уходит на то, чтобы вернуть хоть видимость тишины. Ее лицо напряжено, когда она резко поворачивается к нему: — Да, это ужасно… но ведь ты собираешься бороться и вернуться к нему, правда? — А как все может быть по-прежнему, даже если я вернусь? — холодно бросает Регулус. — Я могу и не вернуться. Есть двадцать три других, не обремененных травмами так, как я. А я ведь только год назад вышел с арены. Ты когда-нибудь думала об этом, Рита? Что остается после Игр? Как травма меняет жизнь? Она изменила мою, изменила Джеймса. И если я выживу, что он увидит в моих глазах, таких же, как у моего брата? Он увидит смерть своего лучшего друга. Скажи, Рита, какой у меня может быть план, который спасет нас от этого? Рита раскрывает и закрывает рот, ошеломленная. Сказать ей нечего. В зале — мертвая тишина. — Ну же, — настаивает Регулус, переводя взгляд через толпу и снова возвращаясь к ней. — У тебя ведь есть ответы, как сделать так, чтобы моя история любви закончилась счастливо? С удовольствием послушаю. Потому что я не знаю. Давай, Рита. Я жду. — Э-это… это не невозможно, — хрипит она. — Если ты будешь бороться, то сможешь… — Я не должен бороться, — резко обрывает он. — Я уже сражался, разве нет? Мы все сражались. И вот мы здесь, снова вынуждены драться. Что за история любви без трагедии, правда? Вот и она. Вся эта история — это сплошная трагедия. И самое ужасное, что мы были так близки к нашему счастливому концу. Так близки… и все равно недостаточно. — Но у тебя есть мотивация, — в отчаянии пытается Рита, перекрикивая плач толпы. — Мы верим в тебя. Правда ведь? Все мы верим! Толпа не отвечает так, как она рассчитывала. Святые кипят от ярости. Никогда прежде Рита не выглядела настолько беспомощной и испуганной. — Жаль, — вздыхает Регулус, качая головой. — Знаешь, я бы, наверное, мог быть благодарен за то, что у нас с Джеймсом было, если бы не обещание будущего, которое было так близко. Мы никогда его не получим. Оно исчезло. — Нет, Регулус, не смей так думать. — Но это правда. У нас был план. А теперь его не будет. Если бы не это… может, я и не чувствовал бы такой боли. — Если бы не… что? Регулус снова обводит взглядом зал — лица, залитые слезами, и ярость, кипящую в каждом. И позволяет себе подумать о том, как же больно потерять Джеймса. О том, что теперь он будет только дальше отдаляться от него, стоит Регулусу сказать то, что он намеревается. Боль ясно проступает на его лице, когда он произносит: — Если бы не свадьба. — С-свадьба?! — захлебывается Рита, ее глаза лезут из орбит, а зал погружается в оглушительное, ужасающее молчание. — Вы с Джеймсом… — Женились? Да. Мы собирались. Даже надеялись сыграть свадьбу здесь, в Святыне, — заявляет Регулус, и это дерзкая ложь режет его изнутри, выворачивает наизнанку, заставляет ненавидеть весь мир. — Он должен был стать моим мужем, но и этот шанс мы потеряли. Пожалуй, он достанется нам только в какой-нибудь другой жизни. Молчание длится всего несколько секунд, и затем зал взрывается. Крики, рыдания, требования сыплются разом, превращая пространство в хаос. Рите даже не приходится его отпускать, Регулус сам встает и возвращается на свое место. На ходу бросает взгляд в камеру — туда, где, он знает, смотрит Джеймс, и надеется, что тот поймет. Даже если рассердится. Регулус поклялся, что заставит их заплатить. И эту клятву он исполнит. А может быть, когда-нибудь Джеймс простит его. ~•~ Доркас нервно трет ладонью рот, сердце колотится, когда она видит, как аврорам приходится выводить еще одну группу Святых, устроивших скандал. Горло пересохло, руки дрожат. Такого она никогда не видела. Сначала все казалось правильным. Доркас даже радовалась этому, потому что могла представить, что чувствует сейчас Риддл, сидя в своем замке и наблюдая, как все выходит из-под контроля. Последствия его собственных поступков. Его решений. Даже он от них не защищен. И сначала эта мысль приносила удовлетворение, но теперь Доркас страшно боится. Особенно за Сириуса и Регулуса, которые рискнули сделать то, что никто до них не решался. Слишком дерзко. Слишком вызывающе. Они начали бунт прямо здесь, в сердце Святыни, и ясно, что Риддл этого не потерпит. Если они зайдут слишком далеко — что тогда? Время и так играет против них, а Доркас и Лили еще столько предстоит успеть. Все слишком хрупко, план слишком тонкий, и то, что сделали братья, — слишком смело. Слишком. Как там говорят про внезапные изменения? И самое неприятное, это осознавать, что Минерва, да и этот чертов Дамблдор, оказались правы. Мир стоит на пороге войны, а этот закон делает именно то, для чего был создан. Доркас ненавидит, что план Дамблдора работает, и ненавидит еще больше то, что если бы она поставила войну во главе, как собиралась, то сейчас поддерживала бы все происходящее. Но, как сказала Минерва, Доркас следует за сердцем. И ради сердца она готова пойти на все. Ради Марлин. Ради друзей, которых любит. Ради тех, кто не заслужил пережить этот ад снова. Интервью идут своим чередом, и накал не спадает. Седьмой и восьмой дистрикты ведут себя тише, сдержаннее, но и они прямо говорят, что закон жесток, что они не должны снова идти на арену. Толпа только сильнее разгорается. Первым от Девятого дистрикта выходит Диксон. Он говорит о том, каково быть наставником. О правилах, о запретах — например, о том, что нельзя влюбляться в других наставников, чтобы не возникали конфликты. Говорит о деньгах, которые уходят на Игры, но могли бы накормить голодающие дистрикты. И еще о том, что Святыня отталкивает людей, как только те становятся им не нужны: так случилось с ним — его выгнали из наставников и снова бросили на арену. Подтекст очевиден: то же самое сейчас делают со всеми Победителями. Толпа реагирует крайне плохо. За ним выходит Эммелина, и держит планку. И Доркас, при всем своем прошлом раздражении и зависти, не может не уважать ее. Эммелина в лицо задает главный вопрос: как можно доверять Правителю Святыни, если он не держит слово? Если он разрушил традицию, которая никогда прежде не нарушалась, — обещание, что Победители будут в безопасности? Это смертельно опасный выпад, и Эммелина даже не моргнула. После нее — Мэвис. Она тянет на сцену Вельвет, и они вдвоем говорят, что хотят провести вместе как можно больше времени. Их откровенная любовь снова сводит толпу с ума. Но дальше они делают то, чего еще никто не делал — кроме Джеймса. Они ставят ультиматум: если их обоих пошлют в арену, они убьют друг друга, умрут вместе, лишь бы не остаться одни. Разумеется, зал это сносит в клочья. Святые убиты наповал. Рита тщетно пытается переубедить их, но они не отступают. Они клянутся в своем решении, и Доркас верит им. Следом — Эли, трибут вместе с Марлин. И он пьян. Так пьян, что у Доркас сжимается сердце. Он едва выходит, плюхается в кресло, мажет рукой мимо рта. Рита морщится, и понятно: от него несет алкоголем. — Итак, Эли, — бормочет она. — Давненько ты не был в Святыне. Лет пять, верно? — Долго, — тянет он, качая головой. Икает, глядя в зал. — Все искал Альфарда, но… я… я не нашел его. Искал-искал, долго-долго. — Альфард?.. — брови Риты взлетают. — Вы имеете в виду Альфарда Блэка, Эли? — Именно его. — Кем он был для вас? — Всем, — просто отвечает Эли, моргая сонно и даже не замечая, что на него смотрят с недоверием все, включая семью Блэков, сидящую в зале. — «Всем» — вы имеете в виду… в романтическом смысле? — Рита явно сбита с толку. Эли щурится, пытаясь разобраться в ее словах, потом просто кивает. — Он был вашим любовником? — Да, — выдыхает Эли, и морщины на его лице будто становятся глубже. Глаза прикрываются. — Да, был. Но мы не могли быть вместе. Когда Святые узнали, нас разлучили, заставили его уйти с места наставника. Говорили, он спился и так и не отказался из бутылки. Думаю, я сделал то же самое, когда он оказался в могиле. — Ох, — мягко произносит Рита, прочищая горло и переводя взгляд на других трибутов. — Эли, вы… вы в курсе, что племянники и племянницы Альфарда сейчас здесь? — Я скучаю по нему, — шепчет Эли. — Все еще скучаю. — Эли? — зовет Рита, но он уже отключился. Он просто заваливается на кулак, рот приоткрыт, и начинает похрапывать. Зал погружается в тяжелую, гнетущую тишину. Даже Эли, сам того не ведая, поддержал общий накал. Рита тщетно пытается разбудить его, но он спит. В итоге встает Марлин, потому что наступает ее очередь, и помогает Эли вернуться на место. Он просыпается на секунду, недоуменно глядит вокруг, но снова засыпает, как только оказывается в кресле. Марлин похлопывает его по плечу и подходит к Рите. У Доркас дыхание замирает в груди всякий раз, когда она смотрит на Марлин, и весь этот вечер — не исключение. Ее стилист была не Доркас, но она знает, что Марлин прекрасно выглядит в чем угодно. Только вот в этом платье ей явно некомфортно. Может, если бы оно не было таким коротким, она чувствовала бы себя иначе. Но по тому, как Марлин нервно дергает подол и как неуверенно сидит, Доркас понимает, что она ненавидит этот наряд. Слишком много открытой кожи. Слишком много чужих глаз, которым нельзя доверять. Это делает ее напряженной, и Доркас от этого бесится. Потому что Марлин всегда красива, но она не должна чувствовать себя обнаженной и беззащитной. Мода может быть выражением, но она может быть и защитой. Марлин комфортнее в одежде, где есть простор, где вещи подстраиваются под нее, а не наоборот. Она всегда носила одежду как броню, и имеет на это право. Она заслуживает быть в безопасности. Марлин должна быть в безопасности. И Доркас сделает все ради этого. Или умрет, пытаясь. Все, чего она хочет, — чтобы Марлин прошла через это, не подвергая себя еще большей опасности. Неужели это слишком много? Видимо нет, потому что Марлин даже не пытается скрыть ярость от того, что снова оказалась здесь. Даже сбросив каблуки и по привычке дергая вниз неудобное платье, она прорывается сквозь свой дискомфорт и ясно дает понять, что она в бешенстве. Рита это чувствует, и, как дура, решает озвучить. — Ты выглядишь очень… напряженной, Марлин. Дело в наряде? А ведь ты выглядишь потрясающе. В прошлый раз у тебя не было стилиста, который подчеркнул бы твою красоту. — Ну, платье явно не помогает, но, поверь, Рита, это не основная причина моего раздражения. — Ах, может, дело в семье? Или в возлюбленном? Или… — Знаешь, в чем дело? — резко перебивает Марлин, плечи ее каменные, глаза сверкают той же яростью, которую Доркас впервые увидела в день, когда погибли Вэнити и Ходж. — Я скажу тебе, в чем дело, Рита. — Погоди, — начинает Рита, наконец почувствовав опасность. Но слишком поздно. — Нет, заткнись, — бросает Марлин. Рита отшатывается, пораженная, но Марлин плевать. Она разворачивается к залу, толпе, которой нужна лишь искра, чтобы вспыхнуть. — Жатва… знаете, чем она всегда была? Игра в шансы. «Пусть удача всегда будет на вашей стороне», так? А где, черт возьми, были мои шансы, когда на сцене остались только мы вдвоем?! Это не игра. Называйте вещи своими именами. Это… — Так, все! На этом хватит! — резко обрывает ее Рита, видя, что толпа снова закипает. — Нет уж, мы только начали, — отвечает Марлин. — Знаете, что это на самом деле? Чем всегда было? Казнь. Только с лишними шагами. Вы слепы, потому что нас разодевают, выставляют на камеры и внушают вам, будто наши смерти ничего не значат. Сколько детей уже казнили ради этого? Кто сказал, что следующими не будут ваши? Кто сказал, что не вы сами? — Довольно! — кричит Рита, вцепившись в кресло, но зал уже гудит все громче. Волна страха проходит по толпе, потому что Марлин расставила все по местам и заставила их смотреть правде в лицо. — Ваш драгоценный Правитель уже нарушил обещание, что Победители больше не выйдут на арену. Кто сказал, что он не нарушит и обещание, будто вы в безопасности? — бросает Марлин. Она вскакивает, сбрасывает каблуки, лицо пылает. — А когда это будете вы? Ваши возлюбленные? Ваши друзья? Ваши семьи? Ваши дети? Что тогда? Встанете? Конечно встанете! Так встаньте сейчас! Встаньте, мать вашу! Встаньте! Первым поднимается Сириус. Следом Эммелина. Потом Регулус. А затем и все трибуты на сцене встают разом. Толпа подхватывает, и зал срывается в хаос: бунт, крики, волны авроров, протесты. Все трибуны стоят, выпрямившись, даже Эли — его поддерживает Эммелина, он, похоже, не понимает, что происходит, но стоит с ними. — Уберите камеры! Немедленно уберите… — голос Риты тонет в гуле толпы, и объективы послушно опускаются. Но реальность — это не кино и не сон, который можно выключить кнопкой. Она продолжается, даже когда камеры выключаются. Доркас оказывается втянутой в происходящее: вокруг все встают, и у нее только два варианта — подняться самой или оказаться сбитой с ног. Не то чтобы она не хотела бы участвовать, еще как хотела. Но она не может позволить себе рискнуть своей ролью в том, что должно случиться дальше. Она задерживается ровно настолько, чтобы увидеть, как Святые, возможно впервые в жизни, бросаются в драку с аврорами, ослепленные яростью. Настолько, чтобы заметить, как трибутов быстро выводят со сцены — прямых, гордых. Настолько, чтобы убедиться. что Марлин в безопасности, хотя бы сейчас. А потом уходит как можно дальше, как можно быстрее. Она успевает выскользнуть всего за мгновения до первых выстрелов. ~•~ — Я хочу их смерти. В кабинете повисает тишина. Ровная, холодная. Риддл не шутит. Он и не из тех, кто вообще способен шутить. Если этот человек произносит слова «хочу смерти» — смерти будут, всегда. Разве что… в редких случаях его удается переубедить. Северус знает его достаточно давно, чтобы помнить, что единственная, кто хоть раз сумела этого добиться, это Минерва МакГонагалл. И именно с ней он сейчас говорит. Севрус позволяет себе надежду, что она справится и во второй раз. Потому что на кону двадцать четыре трибута, уже снова обреченных, которые прямо сейчас томятся в закрытом крыле здания, всего в одном приказе от казни. — Завтра начнем этим заниматься, — спокойно произносит Минерва. Она сидит напротив, за столом Риддла, спиной к Севрусу. Кажется расслабленной, хотя поводов для страха у нее более чем достаточно. И все же, ни малейшего дрожания, даже Крестражный Шершень в стеклянной банке на столе сидит тихо. Риддл… Севрус видел его разным: злым, сосредоточенным, скучающим, недовольным. Но вот таким — взбешенным и потерявшим равновесие — еще никогда. И это, надо признать, доставляет странное, мрачное удовлетворение. — Я хочу, чтобы они мучились, — шипит Риддл, сверкая глазами и подаваясь вперед. — Это не может остаться безнаказанным. Такое откровенное неповиновение должно обернуться показательной карой. Минерва выдерживает паузу и отвечает все тем же ровным голосом: — Думаю, арена станет достаточной карой. Господин, восстание, свидетелями которого мы только что стали, уже унесло жизни жителей Святыни. Ваших людей. Любая открытая расправа вызовет новый взрыв ярости. А молчание, если только вы не решите вовсе отменить правило, скажет само за себя. Игры начнутся, как всегда, и это само по себе докажет бессмысленность сопротивления, как всегда. — Этого мало, — отрезает Риддл. — Значит, вы желаете вывести их на площадь и расстрелять? — холодно спрашивает Минерва. — Может, даже показать в прямом эфире, чтобы разозлить толпу еще сильнее? Убьем всех трибутов и устроим новую Жатву? — Она выдерживает паузу. Риддл молчит, только сжимает кулак на столешнице. Тогда Минерва коротко кивает: — В этот раз, полагаю, единственное решение, это довести начатое до конца. В любом случае, уверяю вас. что на арене они испытают все муки. Риддл надолго умолкает, расслабляет пальцы, начинает медленно постукивать ими по дереву. Наконец произносит: — Победитель будет один. И мне плевать, чего это будет стоить, но вы не позволите, чтобы им оказался ни Сириус, ни Регулус Блэк. Поняли меня? — Да, господин. — А девчонка МакКиннон… Я хочу, чтобы она страдала, пока не сдохнет. Чтобы она прочувствовала каждую секунду. Отрежьте любое, даже малейшее, финансирование. Не дайте ей ни капли покоя. — Да, господин. — Севрус. — Да, господин? — тут же откликается он, шагнув вперед, рука привычно ложится на рукоять пистолета. — У этой МакКиннон есть семья? — Родители. Есть тетка, дядя. И кузина с мужем и младенцем. — Убей их всех. — Да, господин. — Я хочу, чтобы ее родителей привели сюда в ее последние минуты, перед тем как вывести на арену. Пусть казнят их у нее на глазах, — говорит Риддл холодно, как о чем-то обыденном. Те же методы, что и с Пруэттами. В этом человеке есть последовательность. — Остальную родню убейте в их дистрикте. Бунты были? — Пока только один. — Когда? — Сегодня. Час назад, — отвечает Севрус: он только что получил донесение от главного аврора Одиннадцатого дистрикта. И, разумеется, все вспыхивает после того, как МакКиннон в своем интервью встает и зовет людей подняться. Ее земляки не воспринимают это как пустые слова — бунт выходит таким масштабным, что придется отправлять новых авроров вместо погибших. Губы Риддла кривятся в злости. — Немедленно отправь кого-то и сделай прививки аврорам. На всякий случай. Нет, сделай так, чтобы все авроры, и в дистриктах, и в Святыне, были привиты. — Да, господин, — кивает Севрус. Воспоминание об этой «иммунизации» все еще жжет кожу. Она защищает от яда крестражных шершней, но ощущения отвратительны. Укол обжигает руку так, что приходится стискивать зубы, чтобы не закричать. Потом тело горит изнутри, кожа зудит, неделями держится слабость и тошнота, но со временем организм все же привыкает. Севрус мало что знает об этом. Альбусу он не может рассказать ничего ценного: неизвестно, как вывели формулу защиты, какими ингредиентами ее добыли. Известно только одно — на это ушли месяцы экспериментов и смертей, пока кто-то наконец не выжил. И только потом яд удалось подавить настолько, чтобы прививка стала массовой — как раз вовремя, чтобы Шестой дистрикт исчез с лица земли. Севрус входит в число первых, кому делают укол — слишком близок он к Риддлу, слишком значим. Шесть лет назад именно его назначают главным среди авроров. Молодым, но для Риддла возраст не имеет значения: он сам пришел к власти еще раньше. Севрус работает ради этой должности с упрямством обреченного. Для уроженца Второго дистрикта, где из каждого растят аврора, это неудивительно. Там это почет, цель, мечта. Но он никогда не мечтал быть аврором. Он хочет лишь заботиться о матери. Что хорошего это дает ему в итоге? Иногда он думает: а помнит ли Риддл ее имя? Ответ очевиден — конечно, нет. Ему все равно. На имена, на жизни, на чужую боль. — Трибуты, — шипит Риддл. — Они еще под замком? — Да, господин. — Выпустите. У них последняя ночь. А утром, еще до рассвета, заберите. Без прощаний. Без завтрака, без душа. И пусть ни один наставник не провожает. — Да, господин, — вновь склоняет голову Севрус. — Свободен, — Риддл лениво машет пальцами. Севрус разворачивается. Приказов — лавина. Нужно организовать казни, подавить новые вспышки бунтов, подготовить легенды для семей погибших, выпустить трибутов, которых держали в напряжении, и начать иммунизацию всех подчиненных. Это уже не предвестие войны. Это сама война, которая начинается прямо сейчас. И еще нужно связаться с Орденом, передать Альбусу сведения, предупредить. Может быть, тот успеет спасти семью МакКиннон до того, как Севрус со своими людьми добирается до них. Но судьба ее родителей уже решена.