Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймсу предстояло тащиться на эту идиотскую встречу наставников, где он обязан был заводить знакомства со спонсорами и распорядителями Игр, пока другие наставники вокруг занимались тем же. Сириус бывал на таких приемах не раз и устроил Джеймсу подробнейший инструктаж, вплоть до подозрительно скрупулезного списка всех спонсоров по именам. Он знал о них такие подробности, что Джеймс только диву давался: имена родителей, супругов, детей; любимые напитки; чего они добиваются в жизни и как заставить их чувствовать себя особенными. Джеймс всегда знал, что Сириус умеет ладить с людьми, умеет нащупывать их слабые места и оборачивать это себе на пользу, но даже его потрясала та подготовка, которую тот провел. Казалось, Сириус знал все возможные углы, с которых можно надавить, чтобы управлять этими людьми, словно марионетками. Это было поразительно. И немного жутко. Так или иначе, Джеймс покорно слушал и старался как мог — ради Сириуса и еще одного другого, которым нужно было, чтобы он справился. А значит, приходилось терпеть, позволять людям умиляться его положению, выносить неприятные вопросы о том, кого из близких он предпочел бы видеть выжившим. Прием длился два часа. Джеймс выдержал тридцать семь минут и сорок четыре секунды, ровно до того момента, когда Люциус подошел и ядовито заметил: — Удивлен, что ты вообще пришел, Джеймс. Думал, ты будешь слишком занят тем, что трахаешь Регулуса, пока у тебя еще есть время. А оно ведь заканчивается, не так ли? Он ухмылялся, говоря это открыто, нагло, прямо перед толпой спонсоров, и было видно, что те только рады скандалу. Джеймсу было плевать. Он лишь потянулся за тростью, крепко сжал рукоять и со всей силы ударил Люциуса по лицу так, что тот рухнул в ряд стульев. В зале раздался общий вздох, Люциус зажал лицо и выплюнул кровь. Фрэнк оказался рядом почти сразу, схватил Джеймса за руку и рывком оттащил, пока Люциус вскакивал на ноги с раздувшимися ноздрями и кровавой ухмылкой. Джеймс успел показать ему средний палец, но Фрэнк тут же резко прижал его руку вниз. По залу прокатился гул. К месту происшествия уже направлялись авроры, и Фрэнку пришлось задержаться, чтобы успокоить их и пообещать, что он лично отведет Джеймса в апартаменты. — Так нельзя, Джеймс, — цедит он, быстро уводя его прочь. — Наставник обязан держать себя определенным образом, не только ради своих трибутов, но и ради себя. Как бы тебе ни хотелось, ты не можешь разбивать людям лица тростью только потому, что они тебя злят. Так можно лишить Сириуса и Регулуса спонсоров. Да и у тебя самого будут проблемы. — Я просто… — Джеймс резко останавливается, стискивает челюсти и зажмуривается. — Фрэнк. — Что? — откликается тот. — Я так, блядь, зол, — шепчет Джеймс, — и не знаю, как это остановить. — Я слышал про Регулуса. Что он вызвался вместо тебя, — мягко говорит Фрэнк. Джеймс скрипит зубами. — Я понимаю. Моя мать… я просил ее не делать этого, но она все равно пошла. Это… я понимаю, как бесит, когда любимый человек поступает так. Особенно если рядом еще и лучший друг — еще один, кого ты любишь. Я понимаю эту злость, Джеймс, правда. Но… — он тяжело выдыхает, — для нас это тоже арена. Мы тоже сражаемся, за их жизнь и за свою. А злость? Она никого не спасает. Джеймс опускает взгляд и молчит. Фрэнк только вздыхает и кладет руку ему на плечо, мягко доводя его до апартаментов. Джеймс дожидается, пока он уйдет, и лишь потом заходит внутрь. ~•~ Сириус стонет и сильнее сжимает пальцы в волосах Римуса, наклоняя голову, чтобы рассмотреть свежий след, проступающий на его груди. Он тут же зажмуривается и дергает Римуса за волосы, требуя еще. — Жаль, что ты не можешь выцарапать на мне мое имя, — мечтательно говорит Сириус, но сразу резко шипит и дергается, когда Римус пускает в ход зубы, царапая кожу на ребрах. О да, Сириус обожает, когда он подключает зубы. — Думаю, этих следов и так достаточно, чтобы намекнуть, — бормочет Римус у него на груди, облизывая распухшую кожу. Сириус вздрагивает. — Все равно ведь никто их не увидит: сомневаюсь, что ты собираешься разгуливать без рубашки. Но это определенно… заявление. Ты… — он откидывается назад, оглядывает торс Сириуса и поднимает бровь. Тот в ответ только ухмыляется. — Честно говоря, ты выглядишь так, будто подрался с пылесосом, и невероятно доволен этим. Тебе это правда нравится? — Да, — со слишком искренней поспешностью заверяет Сириус и почти силой прижимает лицо Римуса обратно, молча умоляя продолжить. И Римус продолжает. Они все еще заняты этим, когда до них доносятся крики, и оба замирают. Медленно, одновременно поднимают головы, смотрят на дверь, потом друг на друга. В следующую секунду уже хватают рубашки и вылетают из комнаты. Дело в том, что Регулуса дома нет, он ушел в тренировочный зал. Джеймса здесь быть не должно, но это определенно его голос, перекрываемый криками Пандоры. Сам факт, что Пандора и Джеймс спорят, это очень плохо. И совершенно сбивает с толку. Влетев в гостиную, они видят, как Пандора стоит прямо перед Джеймсом, почти тычет ему пальцем в лицо, глаза сверкают, и видно, что она его совсем не боится. — Ты вообще с ума сошел?! — Может, и сошел! — огрызается Джеймс, глаза у него тоже горят. — Эй, что тут происходит? — выпаливает Сириус, бросаясь вперед и осторожно оттаскивая Пандору, потому что она трясется от ярости так, как он еще никогда не видел. — Джеймс напал на Люциуса! — шипит Пандора. — Огрел его тростью по лицу. — О, круто, — вырывается у Сириуса на автомате, но он тут же съеживается под уничтожающим взглядом Пандоры. Кашляет. — То есть… нет, я хотел сказать — ужас какой! Джеймс, ну как ты мог? Римус прыскает, но тут же сглаживает выражение, когда Пандора сверлит взглядом и его. — Ты хоть понимаешь, что только что натворил? — резко спрашивает она, в упор глядя на Джеймса. Тот даже не моргает. — Думаешь, ты первый наставник, которому хочется врезать другим наставникам? Нет. Но они этого не делают. Знаешь почему? Потому что это опасно. Тебя могут наказать. И не только тебя, Сириуса и Регулуса тоже. А если даже чудом все обойдется, Люциус все равно найдет способ испортить вам жизнь. Достаточно подкупить нужного распорядителя Игр, и Сириусу с Регулусом придется еще хуже. Если раньше он еще сомневался, стоит ли натравить своих подопечных и других Пожирателей на Регулуса и Сириуса, то теперь, уж точно это сделает. И вот это заставляет Джеймса дрогнуть. — Хватит, Пандора, — бурчит Сириус, тяжело вздыхая и бросая взгляд на Джеймса. В его глазах уже распускается ужас. — Не… Джеймс, все нормально. Ну, то есть, повторять точно не стоит, она права, тебя могут наказать. Вряд ли уже будут, раз сразу после этого ничего не случилось, но все же. Что произошло? — Я… — Джеймс сглатывает и хрипло выдавливает: — Я просто говорил со спонсорами, и… Люциус подошел. Он сказал… прямо при всех сказал что-то про… твоего брата. Я… я так разозлился, что… что… — Авроры вмешались? — спрашивает Сириус. — Хотели, но Фрэнк все разрулил, — шепчет Джеймс. Сириус прикусывает губу изнутри и через мгновение кивает: — Ты слишком любим Святыми, чтобы тебя наказали прямо сейчас, особенно если драка толком и не началась. К тому же ты защищал Регулуса, верно? А это Святым понравится. Они проглотят это с восторгом, так что спонсоров ты не потеряешь. Просто… обычно им нравятся наставники, которые выглядят собранными. Спокойными. Не жестокими. Не сломленными. Им неприятно видеть, что арена делает с человеком, поэтому держать себя в руках жизненно важно, Джеймс. А то, что ты сделал это ради Регулуса, это нормально. Так и подай это, ладно? — Ладно, — глухо отвечает Джеймс, глядя в пол. — Видишь? Все в порядке. Пандора, все в порядке, — говорит Сириус, потому что она все еще пылает от злости. — Отстань. Я серьезно. Он старается. Пандора постепенно смягчается. Проходит несколько минут, и она тяжело вздыхает, ее плечи опускаются. — Джеймс, я… я знаю, как тебе тяжело. Прости, что накричала. Просто я вся на нервах. — Прости, — бормочет Джеймс, голос у него хриплый и надорванный. Он поднимает глаза на Сириуса. — Я… я подвергаю тебя и его опасности? Скажи честно, Сириус. — Все не так просто, — тихо отвечает тот. — Люциус не может заставить Беллу и Цисси делать то, чего они не хотят. Если они решают, что идут против меня и Регулуса, значит, так и будет, что бы он ни говорил. Если решают не идти, значит, не пойдут. Остальные Пожиратели и так нацеливаются на нас, если у них есть хоть немного ума. Да, Люциус может попробовать подкупить распорядителя Игр, но наибольшая власть у Минервы МакГонагалл, а она совсем не выглядит женщиной, которую можно подкупить. Мы с Регулусом все равно в опасности на арене, и когда придет время — справимся. А ты просто продолжай делать все, что можешь. Этого достаточно. — Я же говорил, — сдавленно выдыхает Джеймс. — Говорил, что не справлюсь. И вот, я все порчу. Я вас погублю. Я… — Эй. Хватит. Нет, не погубишь, — мягко перебивает Сириус, быстро обнимает его и выводит из комнаты, когда тот срывается и начинает плакать. Римус и Пандора не идут за ними. Сердце Сириуса сжимается, когда он укладывает Джеймса в кровать. Сам забирается рядом и беспомощно смотрит, как тот захлебывается рыданиями. Он понимает. Он сам много плакал в свой первый год наставничества. И много лет после. Каждый год, если быть честным. Вот в чем дело, никто, кроме наставников, не знает, насколько это тяжело — быть наставником. Это ад для нервов, у тебя буквально жизни людей в руках, и на тебе лежит обязанность сделать все, чтобы их спасти. Каждое движение, каждое слово — все отзывается на судьбе твоих трибутов. Ошибаешься, и подвергаешь их опасности. Ошибаешься, и лишаешь поддержки, которая могла бы подарить им жизнь. А самое страшное — можно сделать все абсолютно правильно, и все равно смотреть, как твои трибуты умирают. Это невыносимая тяжесть. Бремя, которое невозможно сбросить. Просто другая арена, и не та, из которой можно вырваться боем. На Джеймса, который отчаянно стремится помочь, спасти Регулуса и самого Сириуса, этот груз давит особенно жестоко. Сириус не может ничего, кроме как утешать его, шептать слова поддержки, и он это делает. Не останавливается, пока Джеймс, вымотанный и опустошенный, наконец не засыпает. Сириус тяжело вздыхает, осторожно снимает с него ботинки, натягивает одеяло, на миг замирает, глядя на него с такой болью в груди, что перехватывает дыхание от мысли: совсем скоро Джеймсу больше не на кого будет опереться. С трудом сглатывая, он выходит и идет к себе, весь дрожа. В комнате его ждет Римус, в глазах которого стоит печаль. — Ты… ты должен… Римус, прошу, позаботься о нем, — выдыхает Сириус, плечи его трясутся. — Тсс, любимый, иди сюда, — шепчет Римус, протягивает руку и притягивает его ближе. Сириус устраивается между его ног на краю кровати, обнимает его и вжимается, заскользив дрожащими пальцами в волосы. Римус откидывает голову, кладет подбородок ему на живот, смотрит мягко. — Конечно, я позабочусь. Тут и вопросов нет. — Он… он и о тебе позаботится, — сипло говорит Сириус. — У него это первый инстинкт — заботиться обо всех. Только не о себе. Так что ты… пообещай?.. — Да, Сириус. Обещаю, — тихо отвечает Римус. — Так же, как ты заботился обо мне? — спрашивает Сириус, проводя пальцами по его брови со шрамом. Римус улыбается — тихо, только для него. — Ну… не совсем так же, но… — Ясно. Лучше, наверное, без поцелуев, — хрипло усмехается Сириус. — Не знаю… Уверен, он отлично целуется. — О, заткнись, — фыркает Сириус. Римус тихо смеется, и Сириус тоже позволяет себе улыбнуться в ответ. Внутри его что-то отпускает — уверенность в том, что у Джеймса будет Римус, а у Римуса будет Джеймс. В этом они будут вместе. Это немного, но это единственное утешение, которое есть у Сириуса. ~•~ Регулус выдыхает и отпускает кинжал. Тот летит по воздуху и с глухим тхук вонзается прямо в центр мишени, точно в сердце. За его спиной кто-то начинает медленно хлопать. Черт. Зал для тренировок был пуст. Регулус оборачивается через плечо, опускает руку и замирает, когда в комнату входит большая группа. Пожиратели. Толпой, будто специально собрались вместе. Среди них Беллатриса и Нарцисса. И Диксон тоже. Беллатриса, Нарцисса, Яксли, Рабастан, Торфинн, Алекто и Диксон сразу направляются к центру, туда, где лежит оружие, небрежно переговариваясь между собой. Они выглядят спокойными, отстраненными, совершенно в своей тарелке, и при этом ясно дают понять, что они группа, что они — нынешние Пожиратели, и что они заметили его, когда вошли. Регулус невольно думает: кто из них хлопал? Сердце уходит в пятки, когда он видит, как Беллатриса подбирает несколько кинжалов и легко перекатывает их между пальцами, с той же легкостью и отточенностью, с какой это делает он. Он надеялся… В детстве Беллатриса была его любимицей, именно она первой взяла в руки кинжалы. Поэтому они так нравились ему, потому что нравились ей. Эту мысль он потом будто бы загнал внутрь и старался не вспоминать. В глубине души он надеялся, что она увлеклась каким-то другим оружием или за годы растеряла хватку, но, глядя на то, как она обращается с кинжалами сейчас… да, она все еще мастер. Черт. Нарцисса берет лук и стрелы, и видно, что знает их превосходно. Уилла хорошо стреляла из лука. Нарцисса? Она лучше. Торфинн и Рабастан идут на маты, похоже, для спарринга. Диксон с Яксли расходятся по станциям. Алекто и Нарцисса остаются у оружия. Белла же направляется прямо к Регулусу — формально к стойке, но сомневаться не приходится. Конечно, дело не только в этом. — Привет, карапуз, — улыбается Беллатриса, подходя к стойке рядом. — Белла, — откликается Регулус, плечи его напряжены. — Смотрю, Сириуса тут нет, — лениво замечает она, и он даже не отвечает. Беллатриса облокачивается о перегородку и, не глядя, запускает кинжал. Тот красиво втыкается прямо в центр головы мишени, и у Регулуса скручивает желудок. — Зато ты здесь. Регулус выдыхает и поворачивается к ней лицом. — Чего ты хочешь? — Что, я не могу поговорить со своим любимым кузеном? — После того как я всадил в тебя вилку, я все еще любимый? Беллатриса усмехается: — Ну, что было, то было. Честно говоря, ты мог бы и убить меня, все равно я бы предпочла тебя Сириусу. Он же неблагодарный, вечно дерзящий щенок. А ты тогда защищал своего парня. Это мило, правда. Прямо трогательно. Регулус молчит. Он не понимает, чего она добивается. Знает лишь, что ей что-то нужно, слишком уж характерный блеск появляется в ее глазах, эта легкая нотка безумия, свойственная всем в их семье, когда они что-то замышляют. Даже ему самому. Это семейная черта. — Жаль, конечно, — говорит Беллатриса, поворачивая голову к мишени. В ее голосе звучит горечь. — Что тебе пришлось вернуться. Должно быть особенно тяжело. Я слышала, ты был в ярости, когда Сириус пытался занять твое место, и вот — ты все равно здесь. И даже не знаешь, вернешься ли обратно к Поттеру. — Чего. Ты. Хочешь? — выдавливает Регулус сквозь зубы. — Поттеру, похоже, тоже нелегко, — легко продолжает Беллатриса, по-прежнему разглядывая кинжал. — Он, между прочим, двинул Люциуса тростью. Ты слышал? Регулус моргает. — Он… что? Когда? Почему? — Значит, не слышал. Наверное, сидел здесь. — Беллатриса качает головой, усмехаясь. — Люциус примчался в апартаменты, в бешенстве, и все орал про Поттера. Говорит, тот ляпнул что-то про то, что у вас с ним мало времени, и Поттер двинул его по лицу. Теперь у Люциуса чудный синяк и губа распухла. Это уморительно. — Уморительно, — повторяет Регулус, сузив глаза. Беллатриса довольно мурлычет: — Ага. Когда он бесится, лицо у него становится все краснее, как у виноградины. Хочется просто раздавить. — Она бросает на него ухмылку. — В любом случае, теперь он жаждет расплаты. Для тебя и для Сириуса. — Уверен, ты в восторге, — бурчит Регулус. — За Сириуса — да. За тебя меньше, — отвечает Беллатриса, вертя кинжал в пальцах и не сводя с него взгляда. — Почему, кстати, Сириуса здесь нет, карапуз? Просто бросил тебя одного? — Ну и что? — огрызается Регулус. — А то, что видно, что вы двое справляетесь куда хуже, чем мы с Цисси, — фыркает Беллатриса. Регулус приподнимает бровь. — И как же вы справляетесь? — Доведем друг друга до конца, а там посмотрим, кто быстрее, — заявляет Беллатриса с широкой ухмылкой. Она наклоняется ближе и подмигивает. — Между нами, я уверена, это буду я. Ей еще стрелу доставать, а у меня кинжал уже в руке. — Рад за вас, что нашли решение, — холодно отзывается Регулус. — Но все еще не понимаю, зачем ты пристаешь ко мне. — Ты в опасности, карапуз, — говорит Беллатриса, — и, похоже, Сириусу до этого нет дела. Он всегда был эгоистичным мелким ублюдком. А ты его ненавидишь, я вижу это в тебе. Поверь, я знаю, как это выглядит. Регулус сжимает губы в тонкую линию. — А ведь мы могли бы быть семьей, — продолжает Беллатриса мягко, не отводя взгляда. — Настоящей семьей в финале. Я, ты и Нарцисса. С нами тебе было бы безопаснее, Регулус. Никто не посмел бы тронуть тебя, если бы ты держался рядом с нами. — Ты… предлагаешь мне стать Пожирателем? — тихо спрашивает Регулус. Беллатриса замирает, крепче сжав кинжал. — Я говорю, что если ты хочешь выжить, то послушаешь меня, когда я объясню, почему для тебя лучшее решение, это присоединиться к нам. Регулус смотрит на нее. Сердце грохочет в груди, кончики пальцев покалывают. Медленно он переводит взгляд на мишень с кинжалом, торчащим из головы, а затем обратно на Беллатрису и шепчет: — Я слушаю. Торжественная улыбка расплывается на лице Беллатрисы. ~•~ Сириус ненадолго задерживается в тренировочном зале. Он останавливается у станции, где учат разводить огонь, лениво вспоминая навык, который, впрочем, не успел забыть. С первой же попытки у него все получается, и он надолго замирает в мечтах о Регулусе, который вышел, едва Сириус вошел. Как же ему хочется… — О, палочки трешь, потому что двух мозговых клеток на трение не нашлось? — раздается за спиной. — Отвали, Марлин, — бросает Сириус. Алиса прыскает: — Нет, правда, это так впечатляет. Сделай это еще раз. Сириус тяжело вздыхает и встает на ноги, решив проигнорировать их. Вокруг его уже собралась небольшая толпа — исключительно ради того, чтобы поидеваться над ним. Марлин успела подколоть его не раз, Эммелина без конца смеется, а Августа даже слова не сказала, и так ясно, что она вовсе не впечатлена и уж точно не считает его опасным. — О, Сириус, научи меня разжигать огонь, умоляю, — Марлин театрально складывает руки на груди, глядя на него глазами побитой сироты. Улыбка до ушей, конечно, все портит, но ей-то какое дело. — Такой талант, — жеманится Алиса, хлопая ресницами и накручивая короткую прядь на палец. — Сириус, а что нужно, чтобы ты защищал меня, бедную даму, которой грозит беда? — с притворной мольбой спрашивает Эммелина. — Жги огонь только для меня. Выбери меня. Спаси меня. — Вы ведь все наброситесь и прикончите меня, как только останемся одни, так? — ровно спрашивает Сириус. — Да. — Абсолютно. — Без вопросов. — И быстро, — добавляет Августа, когда остальные уже ответили. Ни тени смущения. Сириус закатывает глаза и отворачивается, туша огонь носком сапога. Они хохочут и сюсюкают за спиной, а он думает, что хорошо хоть им приносит удовольствие, иначе было бы просто до жути скучно. В зале сейчас довольно пусто, и таким он остается с тех пор, как Регулус ушел. Следом пришли Августа с Алисой. Августа подошла сразу и прямо спросила, будут ли они с Регулусом союзниками. Получив утвердительный ответ, кивнула и пообещала не трогать их до поры. Что ж, пожалуй, это можно назвать… милостью. Когда подтянулись Марлин, Эли и Эммелина, Августа задала им тот же вопрос и так же согласилась. Эли, уже мертвецки пьяный, отправился в угол и там же вырубился, после того как сколотил союз. Никто его не тревожит. Про Диксона Августа тоже спросила. Эммелина только губы в ниточку сжала и призналась, что вряд ли он будет союзником. Скорее всего, примкнет к Пожирателям. Вельвет, Мэйвис, Лестер и Анри еще не появлялись. Алоуин и Уорик заглянули ненадолго, но стоило кому-то к ним подойти, они тут же шарахались в противоположную сторону. Коэн с Камиллой тоже зашли, но тут же сцепились и в итоге были выволочены аврорами. Никто из Пожирателей пока не показывался. Сириус думает, что могло бы быть хуже. Союз у него с Регулусом, можно сказать, подтвержден. Впрочем, это и так было предсказуемо. На арене, полной опасных игроков с реальным опытом, иметь союзников это единственный умный шаг. Чем больше, тем лучше, особенно когда против вас целая стая Пожирателей. А их будет немало, в этом Сириус не сомневается. К счастью, он хотя бы знает, к кому готовиться. «Знай врага своего», или как там говорится. Зато его точно не застанут врасплох. ~•~ Джеймс приходит в себя медленно, с трудом, глаза саднят, челюсть щелкает на зевке. Все тело сводит, когда он тянется, и, черт возьми, как же ему был нужен этот сон. Он и не помнит, когда в последний раз вырубался так крепко, и без единого кошмара. Скорее всего, потому что это был короткий отдых, час-два, не больше. Такие сны он любит больше всего, они спасают его, когда сил совсем нет. А сил у него в последнее время не бывает почти никогда. С шумным выдохом Джеймс переворачивается, и застывает. На стуле у кровати сидит Регулус. Улыбка вспыхивает автоматически: кривая, теплая, по-домашнему искренняя. Мгновение он живет в мире, где одно лишь присутствие Регулуса приносит радость, легкость, любовь. Но реальность быстро возвращается, и улыбка гаснет. Регулус сидит на краю стула, локти уперты в колени, руки сцеплены, губы сжаты в тонкую линию. Взгляд острый, колючий. Он пришел ругаться. Ну что ж. Джеймс не против. — Какого хрена ты творишь? — резко бросает он, поднимаясь. — Убирайся. Я не хочу… — Заткнись, — обрывает Регулус ледяным тоном. — Ты правда напал на Люциуса? У Джеймса в груди все сжимается, дыхание на миг перехватывает. Это было… не то, чего он хотел. Он не собирался подставлять их еще сильнее. Просто злость рвет его изнутри, он все время на грани срыва, а Люциус не умеет держать свой чертов язык за зубами. Может, теперь научится. От этого хочется завыть. Сириус уверял, что сумеет обернуть все в их пользу, и Джеймс постарается. Ради них обоих он сделает что угодно. Но злость не уходит, она только гниет внутри, разъедает его. Удар по Люциусу ничего не изменил. Он ничего не меняет. — Слушай сюда, Джеймс, — голос Регулуса натянут, как лезвие. — Ненавидишь меня? Отлично, ненавидь. Но стоит этой ненависти начать влиять на тебя и это уже проблема. Ты мог вляпаться. Что угодно делай, но возьми себя в руки. Понял? — Мне не нужны твои нравоучения, — шипит Джеймс, садясь на край кровати напротив него. — Я знаю. Я, блядь, знаю! — Правда? Тогда какого черта ты бросаешься на людей только потому, что тебя колотит от злости? Возьми себя в руки. — Я работаю над этим! — Работай усерднее. — Думаешь, я не стараюсь, бесчувственный ты ублюдок?! Как ты смеешь? Ты хоть понимаешь, что это такое? Хотел бы я глянуть, как ты справился бы на моем месте. Ах да, это ведь должно было быть твое место, если бы не… — Господи, да заткнись же! — срывается Регулус, вскакивая. Лицо вспыхивает от гнева. — Сколько можно пережевывать одно и то же?! Да, я солгал. Да, я пошел вместо тебя. Все! Это свершилось! Ты не изменишь прошлого, не сможешь ничего исправить… — Из-за тебя! — кричит Джеймс. — Это все из-за тебя! Этого можно было избежать, если бы ты… — Избежать?! — перебивает Регулус, глаза сверкают, щеки горят. — Ты идиот? Этого нельзя было избежать! Как ни крути, мы все равно оказались бы здесь! — Нет! Есть разница! Ты солгал мне! — рычит Джеймс, резко вскакивая. Грудь тяжело ходит, руки разлетаются в стороны. Он делает шаг вперед и тычет пальцем в грудь Регулуса. — Это все ты! Ты эгоистичный, лживый ублюдок, и я ненавижу тебя. Я… я ненавижу тебя! Я… Слова срываются. Джеймс дрожит всем телом, кровь гулко стучит в висках. Их взгляды не размыкаются, как будто это схватка. Воздух в комнате густой, тяжелый, готовый вспыхнуть от искры. Одно неверное движение. Одна ошибка. Всего один шаг. И Джеймсу хочется исчезнуть. Если бы он мог, он бы просто растворился в воздухе, чтобы оказаться где-то еще, лишь бы сбежать отсюда, потому что он знает, что будет дальше. Он чувствует это в дрожи пальцев. В жаре, бегущем под кожей. В воздухе между ними — хрупком, зыбком, готовом разорваться, стоит только сократить расстояние. И самое худшее — злость никуда не уходит. Даже сквозь этот липкий, жгучий вихрь желания, который кружит в нем, как буря, ярость остается. Она трясет его, рвет на части. И он хочет. Он хочет. Он хочет… — Я ненавижу тебя до чертиков, — сдавленно вырывается у Джеймса, потому что это единственное объяснение. Это все, что это может быть. Слова едва срываются с губ, как он хватается за лицо Регулуса и целует его отчаянно, яростно, жалко. Руки Регулуса тут же цепляются за него, тянут ближе, и пространство между ними вспыхивает и исчезает, пока они не прижимаются друг к другу. Поцелуй — резкий, жесткий, безжалостный, полный тех чувств, что они не могут ни выразить, ни принять. Зубы, языки, сдавленное рычание, Джеймс и сам не понимает, от кого оно, от него или от Регулуса. Может, от обоих сразу. Джеймс не думает, только действует. Он рвет на Регулусе рубашку, цепляясь судорожными руками, лишь бы избавиться от этой чертовой ткани. Он ненавидит ее. Он ненавидит все. Пуговицы разлетаются по полу, когда он хватает ткань и рвет ее, не тратя времени. Регулус глухо выдыхает прямо в поцелуй, и Джеймс отвечает еще более жестким напором, стаскивая с него эту дурацкую рубашку. Стоит только коснуться кожи, Джеймс уже не может остановиться. Его ладони скользят по плечам, по груди, вцепляются в талию, пока он пятится, увлекая Регулуса за собой. Тот поддается, охотно, даже жадно. Они валятся на кровать, Джеймс не удерживается, падает вместе с ним, и поцелуй прерывается впервые. Регулус не медлит. Он хватает Джеймса за футболку, рвется, пока тот, наконец, не поднимает руки, позволяя сорвать ее. Очки запутываются в вороте, остаются криво висеть на лице, но когда Джеймс тянется их снять и отбросить, Регулус перехватывает его запястье и, не дав, тут же оседает к нему на колени, снова вжимаясь в губы. Джеймс вздрагивает, когда пальцы Регулуса скользят в его волосы, сжимают, тянут. И на миг Джеймс сдается. Он растворяется в этом, обнимает Регулуса за спину, сжимает плечи так, словно пытается удержать его здесь навсегда. Но не сможет. Горькая мысль прорывается и только сильнее бесит. Джеймс рывком откидывается назад, увлекая Регулуса за собой. Он наваливается на него, прижимает к кровати, ловит его руки и прижимает к подушкам. — Джеймс, — срывается у того. Пальцы дергаются, будто хотят дотянуться. Щеки горят, губы распухли и блестят, зрачки расширены. Он прекрасен. До боли прекрасен, так что Джеймсу хочется его запечатлеть, унести с собой в вечность. И он хочет. Он хочет слишком многого. — Нет. Держи их там, — хрипло велит Джеймс. Его голос низкий, глухой, обжигающий горло. Он сжимает запястья Регулуса, показывая, что имеет в виду, а потом отпускает. Регулус не двигает руками. — Хорошо. Не трогай. Если дотронешься, то я остановлюсь. Регулус дергается, дыхание сбивается. Из его груди вырывается стон, дикий, и отчаянный одновременно. Его пальцы вцепляются в простыню, и этого Джеймсу хватает. Это знак. Он будет слушаться. И тогда Джеймс опускается к его шее, под подбородок, и медленно, неторопливо начинает скользить ниже, в своем темпе. Он делал это раньше. Он целовал Регулуса везде, но ему никогда не бывает достаточно. Никогда не хватит Регулуса под его руками, под его губами, разомкнутого, желающего. Даже вечности будет мало. Шрамы его не пугают. Никогда не пугали. Они рвут сердце, да. Но не делают Регулуса менее желанным. Джеймс по-прежнему уверен: никого красивее, чем Регулус Блэк, он не видел. Есть одно место без шрамов. Правая бедренная кость, изгиб таза — там Джеймс оставлял любовные метки. В этот раз он вцепляется зубами. Он помнит, как хотел сделать это еще тогда, на арене. Тогда он тоже был в ярости. Регулус резко втягивает воздух сквозь зубы, его бедра дергаются вверх, и Джеймс вжимает ладони в них, удерживая на месте. Изо рта Регулуса срывается поток ругательств, сбивчивых, прерывистых, которые быстро сменяются захлебывающимися мольбами. Они делали это… слишком часто. Настолько часто, насколько могут двое за каких-то два дня. В их оправдание можно сказать одно — напряжения накопилось слишком долго. Целое десятилетие. И двух дней катастрофически мало. Два дня даже не надломили этот груз. И все же они успели переспать бесчисленное количество раз, пробуя разные позы, меняя ритм, но не успели всего. Времени не хватило. Но вот это они уже делали: Джеймс тянется к ремню Регулуса, а рот у него занят другим. Обычно Регулус участвует активнее — его пальцы путаются в волосах Джеймса, ногти оставляют царапины на плечах и спине. Не со зла, а просто так выходит. Джеймс никогда не возражал. Ему нравилось жжение. Нравились следы. Доказательства. От этого он ходил довольный, почти самоуверенный. А теперь Регулус лишь судорожно терзает простыню и твердит его имя — как молитву, как заклятье, как клятву. Тогда он тоже клялся, и все равно нарушил эту клятву. Джеймс ненавидит его. И жаждет его так сильно, что теряет голову. Все происходит быстро, лихорадочно, с отчаянным надрывом, пока дыхание Регулуса не срывается, пока он не выгибается, стонет, но не отпускает ткань, даже потом, когда тяжело оседает на кровать. Джеймс поднимает голову, медленно проползает по его телу вверх и смотрит в лицо. А Регулус смотрит снизу, глаза затуманены, как звезды, губы приоткрыты, дыхание сбивается. Он ищет чего-то. Прощения, думает Джеймс. Но не получит. И все же — он держался, не поднял рук, не коснулся. А за это положена награда, не так ли? Джеймс наклоняется и целует его мягко. Регулус выдыхает в этот поцелуй, тихо, сладко, постепенно успокаиваясь. Джеймс тоже тонет в этом мгновении, разрешает себе один поцелуй, в котором можно притвориться. Один поцелуй без злости. Настолько, насколько он способен забыть. И это срабатывает до того момента, как он медленно отстраняется. Глаза Регулуса приоткрываются, и на секунду они просто смотрят друг на друга. Все возвращается. Джеймс мотает головой и откатывается в сторону, тянется к трости, поднимается. Нога затекла от неподвижности. Он глушит возбуждение, требующее внимания, и, не оборачиваясь, направляется к ванной. — Джеймс? — зовет Регулус, голос срывается. — Убирайся, — глухо отвечает Джеймс, уставившись в дверь ванной. — Джеймс… — едва слышно шепчет он. И тогда Джеймс все-таки оборачивается. Останавливается у двери, встречается с его взглядом. И говорит одно: — Что, не узнал прощальный подарок? Глаза Регулуса смыкаются, и Джеймс оставляет его так, захлопнув дверь прямо перед этим выражением боли. Да… прощальные подарки редко бывают настоящими подарками. ~•~ Сириус поднимает взгляд в тот момент, когда Регулус выходит из комнаты, и от его глаз — от этого слишком знакомого блеска — у Сириуса тяжелеет сердце. После своей короткой тренировки он сразу вернулся к Римусу. Тот как раз расчесывал ему волосы, они переговаривались вполголоса, когда в комнату тихо проскользнула Пандора. Смущенно сказала, что Регулус ушел к Джеймсу еще до того, как вернулся Сириус, и призналась, что боится: не вмешаться ли им? Как ни велико было искушение сунуться, Сириус дал себе слово держаться в стороне. И сдержал его. Заставил и Пандору пообещать то же самое. Римус заметил, что ничем хорошим это не кончится, а он ведь никогда не ошибается, правда? В итоге Пандора осталась с ними, и все трое слышали, как за дверью началась перебранка. А потом — тишина. Больше ничего разобрать было невозможно. И все же Сириус до последнего надеялся: может, просто выговорились, может, остались рядом друг с другом, а то и заснули, как раньше. Он понимал, что это наивная мечта, но так хотелось верить, что они справятся. Но они не справились. Это стало ясно сразу: Регулус заперся в своей комнате и не открывал никому, даже Римусу. Джеймс не пытался вовсе, и это говорило о многом. На осторожный вопрос Сириуса он сухо бросил, что они, мол, затеяли глупый, безрассудный секс «по ненависти». После этого Сириусу до боли захотелось оттаскать обоих за уши: идиоты, одержимые единственным — сделать друг другу больнее. Больше всего его злило, что Регулус не подпускал даже его. Не хотел видеть, не хотел слышать. Злился на брата так же, как на Джеймса. Сириус видел в этом полное лицемерие, но Регулусу, похоже, было все равно. Хотя это ведь другое… между ними, как между братьями, и между Джеймсом с Регулусом, как между… кем бы они ни были. Или кем могли бы быть. Но это все потеряно, для всех троих, и ничем не отличается. Все, черт возьми, разрушено. В конце концов Регулус так никого и не впустил до самых испытаний, и появился лишь тогда, когда пришла пора идти в зал. С каменным лицом, сжатыми губами, ни слова, ни взгляда в сторону Сириуса. И теперь, после своей оценки, в его глазах сверкает что-то дикое, неукротимое. — Сириус Блэк, — раздается в динамиках. Сириус выдыхает, плечи его опускаются. Все это — сплошная путаница. Сложно. Он качает головой и идет туда, куда должен. Входит в зал и сразу поднимает взгляд: распорядители Игр, чиновники, спонсоры — вся верхушка, что прорвалась сюда. Все смотрят на него. Жадно. Кроме МакГонагалл. Она смотрит иначе: спокойно, сосредоточенно, но не хищно. Ждет. Сириус переводит взгляд на остальных, и разница бросается в глаза — они словно пенятся у рта, готовые пожрать все, что он им покажет. Как будто он их собственность. Всегда был их. Они верят в это. И он позволял им верить, долгие годы. Но вдруг — озарение, легкость, свобода: он больше не обязан подыгрывать. Они ошибаются. Он не принадлежит им. Медленно Сириус обводит глазами зал. Оружие? Может, взять копье… но нет, пока рано. Есть тысячи способов показать силу, мастерство выживания, умение драться. Столько лет его не видели в этом качестве, и теперь жаждут наверстать. И вдруг дыхание перехватывает, сердце гулко бьется в груди. Испытание Регулуса было коротким, и теперь Сириус понимает почему. На полу, прямо вмонтированные в покрытие, лежат тренировочные маты, толстые, синие, неподвижные. Они растянулись через весь зал, и на них огромными рваными буквами, вырезанными кинжалом, оставлено послание:

Святыня пуста

Авроры тщетно пытаются выдрать маты из пола, пальцы у них рвут ткань, но она держится мертво, и Сириус, глядя на вырезанные слова, чувствует, как сердце у него одновременно сжимается и расправляется, и думает: ох, Реджи… Он ведь давно замечает этот тихий, но все нарастающий гнев, который стелется среди Святых, но не только среди них — среди всех Победителей, которых снова бросили на арену, и даже среди Пожирателей, и это невозможно не видеть, стоя рядом с ними, ожидая своей очереди и вглядываясь в лица, потому что ни один из них не рад вернуться, ни один, даже те, кто когда-то жил ради этих игр. Все они знают, что это значит, все они знают цену, которую платишь, когда выходишь с арены, и все понимают, что возвращаться туда не должны были никогда, и именно это общее знание, это немое, ни словом не выраженное согласие на мгновение объединяет их, и от этого у Сириуса опускаются руки, потому что он понимает: это не продлится, оно не может длиться, потому что стоит только прозвучать пушке, и все они снова станут врагами, готовыми рвать друг друга на части. И в этот момент он думает: к черту все это, к черту Святых, к черту Риддла, распорядителей Игр, спонсоров и всех, кто имеет к этому отношение, потому что они уверены, что держат все под контролем, но это не так, не сейчас, и не до того самого момента, когда поднимутся платформы, прозвучит отсчет и прогремит пушка. Он поднимает глаза на тех, кто наблюдает за ним сверху, и видит их взгляды, полные жадного требования и собственного права на него, словно он принадлежит им, словно они имеют власть над каждым его движением, каждой мыслью, каждым вдохом, и он думает: дураки. И дело даже не в вожделении, хотя и оно в избытке, но ведь есть и другие — те, кому не нужно его тело, зато нужно все остальное: его ум, его подчинение, его присутствие, его готовность играть по их правилам, и они жаждут не просто обладать им, но обладать его самим фактом существования, чтобы иметь право сказать: он наш. Но он принадлежит только одному человеку. Римусу. Сириус медленно поднимает руки и начинает расстегивать рубашку, пуговица за пуговицей, и толпа, за исключением МакГонагалл, подается вперед, шумно переговаривается, смеется, жадно ловит каждое его движение, думая, что он устроит для них спектакль, и замолкает только тогда, когда ткань соскальзывает с плеч и обнажает кожу, еще свежую от следов, оставленных Римусом. Он разводит руки в стороны и делает медленный круг, позволяя всем рассмотреть его, позволяя им гадать, и он чувствует, как волна раздражения пробегает по их рядам, как любопытство и возбуждение уступают место зависти и злобе, потому что они верили, что он принадлежит им, а эти отметины говорят об обратном, и хотя им хотелось бы думать, что их оставил кто-то из Святых, они знают — нет, это не так, и знают, что никогда не узнают правды. Это похоже на то, как ребенок, тянущийся к игрушке в песочнице, вдруг обнаруживает, что ее уже трогали чужие руки, и теперь игрушка не его, она принадлежит другому, а сама песочница охвачена огнем, и значит, ему больше никогда не добраться до нее. Смотрите, думает Сириус, смотрите и знайте, что я не ваш и никогда не буду вашим, я принадлежу только себе, и я сам отдал себя ему, и вы ничего не сможете с этим поделать. Он поднимает рубашку, надевает ее снова и улыбается — широко, дерзко, и в этой улыбке звучит вызов, он чуть кланяется, превращая ее в усмешку, скользит взглядом по каждому из них и выходит прочь. А когда объявляют результаты, его балл оказывается самым низким из всех, самым низким, какой только возможен, и которого прежде не получал никто, и в то время как остальные потрясенно молчат, Сириус смеется. ~•~ Регулус выходит из своей комнаты только спустя два часа после объявления оценок. Его результат высокий — всего на балл ниже, чем в прошлом году. А вот Сириус получил самый низкий балл за всю историю. Сириус, почему-то, посчитал это до ужаса смешным, Пандора пришла в отчаяние, Римус побледнел, а Джеймс только потер виски, словно от головной боли. Сам Регулус никак не отреагировал, даже не удостоил брата взглядом, и сколько бы его ни спрашивали, Сириус не сказал никому, что именно он устроил на своей оценке. Зато у него не возникло ни малейших проблем выдать всем, что сделал Регулус. Будто стукач, он пересказывал все Пандоре и Джеймсу, а Регулус в это время только мрачно хмурился, пока Пандора его отчитывала, а Джеймс… Ну, Джеймс просто смотрел на него. Впервые с того момента, как оставил его в своей постели с холодным прощальным подарком, что осел в костях Регулуса тяжелым грузом. Его челюсти были сжаты, ноздри раздувались, глаза полыхали злостью и жаром. У Регулуса сердце забилось так сильно и быстро, что он понял: Джеймс хочет выебать его до потери чувств. И, честно говоря… да, Регулус был бы не против. Эти прощальные подарки, как выяснилось, не приносят ничего, кроме боли. Эмоциональной. А он, жадный, хочет еще. В итоге Джеймс только коротко, резко бросил: «Перестань быть идиотом», — и отвел взгляд, пальцы нервно сжимающиеся и разжимающиеся. А Регулусу хотелось забраться к нему на колени и позволить этим пальцам сжиматься у себя на горле. Может, он и правда сходит с ума. Джеймс сводит его с ума. Скоро стемнеет, но пока еще светло, и у него есть дела. Сначала кажется, что уйти будет просто, но на пути его перехватывают Сириус и Римус, которые, как назло, сидят в общей комнате и вместе складывают белье, разговаривают и смеются так, будто это сцена из какого-то домашнего фильма. — Куда это ты собрался? — спрашивает Римус, когда Регулус пытается проскользнуть мимо. Сириус благоразумно молчит — все равно ответа от брата он не дождался бы. А вот Римус… ему позволено. — Просто пройтись, — бурчит Регулус. — Устал пялиться на одни и те же четыре стены. — Можешь помочь нам с бельем, — предлагает Римус. — Спасибо, но, пожалуй, обойдусь, — холодно отвечает Регулус. Сириус щелкает языком и запускает пальцы в волосы Римуса: — Ты попробовал, любовь моя, — говорит он, — не переживай. Я буду складывать с тобой белье столько, сколько пожелаешь. Регулуса чуть не выворачивает. — Тебе не стоит сейчас шляться, — мягко добавляет Римус, посмотрев на него. — Завтра тяжелый день, интервью. Лучше бы отдохнуть. — Да, я ненадолго. Просто хотел подняться на крышу, — отзывается Регулус и идет дальше, не объясняясь. Он входит в лифт. Но лифт едет вниз, а не вверх. Вниз, вниз, вниз — до самого первого этажа. Не подземный уровень, не парадный вестибюль, а именно первый этаж, где расположены апартаменты делегации из Первого дистрикта. Двери звякают, разъезжаются, и Регулус выдыхает разом, расправляет плечи и идет по коридору. Он останавливается у нужной двери, сжимает челюсти и стучит. И хорошо, что он подготовился, потому что при виде Люциуса, открывающего дверь, его чуть не прорывает на смех. Скулу перекрывает багрово-фиолетовый отек, уродливый синяк расползается на пол-лица, такой яркий на мраморно-белой коже. Регулусу хочется захохотать в голос. Джеймс вмазал ему как следует. — Регулус, — произносит Люциус, и в его голосе звучит легкая горечь. — Люциус, — отзывается Регулус, уголки губ кривятся в насмешливой улыбке, пока он откровенно разглядывает багровый синяк на скуле, а затем поднимает взгляд и встречает злой прищур. — Тяжелый денек? Люциус выглядит так, будто во рту у него что-то кислое, но, видно, Нарцисса все-таки успела на него повлиять, потому что он держит себя в руках, молча отступает в сторону и пропускает Регулуса внутрь. — А вот и он! — восклицает Беллатриса, и разговоры в комнате замирают, когда она вскидывает руки и широко улыбается. — Я всегда знала, что ты умнейший из братьев, малыш! — Велика новость, — лениво тянет Регулус, нарочито медленно обводя взглядом присутствующих. — Сириус всегда был и всегда останется сраным идиотом. Собрались все Пожиратели, да еще и некоторые их наставники. Беллатриса стоит рядом с Родольфусом Лестрейнджем, почти прилипнув к нему так вызывающе, что у него на лице написано явное удовольствие. Младший брат, Рабастан, устроился неподалеку, привалившись к стене, и с любопытством наблюдает за Регулусом. Нарцисса у окна, с сигаретой, и тоже смотрит на него, но с легкой, печальной улыбкой. Остальные держат в руках бокалы — явно были посреди светской болтовни, пока он не вошел. — Ну же, проходи, проходи, — Беллатриса машет ему рукой, откидывая пряди с лица. — Возьми выпить, устройся, пообщайся с нами. Привыкай к компании. Потом, за ужином, поговорим серьезнее. Регулус — может, по-детски, но целенаправленно — направляется к Нарциссе, потому что ее он знает лучше всех здесь, разве что кроме самой Беллы, которая, судя по всему, еще несколько минут и потащит старшего Лестрейнджа к себе в постель. И это она-то называла его похотливым ублюдком. — Похоже, она решила уйти со сцены громко, — сухо замечает Нарцисса, стряхивая пепел и бросая на него усталый, до боли узнаваемый взгляд младшей сестры, у которой тоже есть старшая — вечная головная боль. — Еще бы, — бурчит Регулус. — Хочешь? — Нарцисса протягивает ему открытую пачку сигарет, подняв брови. Регулус качает головой. — Нет, спасибо. Я не курю. — Мм, значит, Сириус так и не втянул тебя в это, — задумчиво произносит она, снова ставя пачку на подоконник. — Он начал только после своих Игр… а мы тогда, ну… мягко говоря, не ладили, — мямлит Регулус. Нарцисса глубоко затягивается, тонкие струйки дыма вырываются из ее губ, пока она внимательно его изучает. В конце концов, она просто мягко улыбается и тихо говорит: — Знаешь, каждый Блэк, кто входил на арену, всегда выходил обратно. Ты будешь первым, с кем этого не случится. — Я знаю, — шепчет Регулус. — Жаль, правда? — почти беззвучно произносит Нарцисса, закрывая глаза, и ее лицо искажает напряжение. Как и все остальные, она по праву зла на весь этот кошмар. Регулус сглатывает, колеблется и, наконец, признается: — Андромеда пришла проводить меня на поезд. — Глаза Нарциссы тут же распахиваются и впиваются в него, сердце у Регулуса сжимается. — Думаю, она тогда еще не знала, что вы с Беллатрисой тоже возвращаетесь, но сказала одну вещь, которая, кажется, подходит для всех нас. И мне кажется, тебе бы тоже следовало ее услышать. — Какую? — резко спрашивает Нарцисса, всматриваясь в него, пальцы нервно подрагивают вокруг сигареты. — Когда я сказал ей, что победитель будет только один, она ответила: «Заставь их заплатить за это», — говорит Регулус. Секунду Нарцисса молчит, а потом слабо фыркает и выдыхает короткий смешок, ее лицо смягчается. Она отводит взгляд, ресницы дрожат. — Конечно, она это сказала. — Я собираюсь так и сделать, — твердо признается Регулус, не отводя глаз, когда она снова смотрит на него. — А ты? — Да, — мягко говорит Нарцисса, и ее взгляд снова скользит по комнате, на мгновение задерживаясь на Беллатрисе, а потом возвращается к Регулусу, и в нем появляется острота — хрупкая, как осколки стекла, которое никогда не должно было оказаться в чьих-то руках, но не потому, что оно слишком ломкое, а потому что режет глубже всего на свете, если его сломать, и вот теперь оно разбилось. — Да, думаю, мы все. — Отлично, — твердо произносит Регулус. Больше они ничего не обсуждают, и Беллатриса так и не успевает утащить Родольфуса, потому что ужин подают раньше, чем ей представляется такая возможность. Люкс-апартаменты совсем не рассчитаны на такое количество гостей — их двенадцать, — и приходится тесниться за столом, который максимум смог бы вмещать половину. Регулус оказывается зажат между Беллатрисой и Рабастаном, чувствуя себя словно в ловушке, а Нарцисса напротив откровенно веселится, наблюдая за этим. В целом его никто не трогает. Рабастан немного разговаривает с ним, и он… приятный? Странно, но да, он довольно приятный, располагающий, держится тепло и с каким-то естественным обаянием. Внимательный и наблюдательный, но без навязчивости. Красивый, в персикового оттенка рубашке с вырезом, из которого выглядывает серебряная цепочка с каплей-рубином, сверкающей на смуглой коже. Голос у него удивительный — низкий, густой, настолько глубокий, что хочется переспросить, только чтобы услышать снова; такой голос будто вибрирует в груди каждый раз, когда он говорит, и, протяни руку, можно почувствовать эту вибрацию кожей. И улыбка у него красивая, открытая. Регулус понимает, почему Святые его любят. С ним легко разговаривать, его приятно слушать, он остроумен, но без напора, и держится уверенно и собранно; Регулус не сомневается, что Святые уважали его раньше и будут уважать снова. Сам Регулус думает, что, кроме Беллатрисы и Нарциссы, скорее всего, и сам потянется к Рабастану — еще и потому, что тот понимает, каково это быть младшим братом. На миг он смотрит, как Рабастан смеется после его сухой шутки о том, что без вина эту компанию не вынести, и внутри у него все обрывается, потому что накатило мучительное дежавю — сразу вспоминается Эван. В прошлый раз он тоже завел друга — лучшего друга, как бы он ни отрицал это, — а потом именно он привел его к смерти. И вдруг Регулус понимает, что, пожалуй, не хочет иметь с Рабастаном ничего общего на арене. Он смотрит на него, на всех вокруг и осознает: через несколько дней они, скорее всего, все будут мертвы. А они сидят, едят, разговаривают так, словно этот приговор где-то далеко, словно стены не сжимаются вокруг них. От этой мысли его выворачивает. После этого Регулус в основном молчит и слушает, остается наблюдателем. Нарцисса тоже. Но остальные… они обсуждают будущее, строят догадки о том, какой будет арена, разбирают других трибутов, их слабые стороны, и особенно подробно рассуждают о тех, кого нужно убрать в первую очередь. Предсказуемо, Сириус — цель номер один, и все сходятся во мнении, что его необходимо уничтожить как можно раньше, пока есть численное преимущество, потому что, какими бы отвратительными они ни были, глупцами их не назовешь — они знают, что Сириус опасен, и понимают, что его убийство потребует усилий. Эммелину тоже называют среди первых целей, как и Марлин, Ашер и Маджести. Про Алису они знают мало, Августу не считают угрозой, а Эли вызывает у них лишь насмешки. Остальные — это те, кого, как им кажется, они уберут по ходу дела. Сириус — главная цель, тот, на кого они пойдут, как только представится случай, желательно всем вместе. И каждый раз, когда разговор возвращается к нему, на Регулуса бросают взгляды, как будто ждут его комментария, но присутствие Беллатрисы и Нарциссы, видимо, достаточно пугающе, чтобы никто не рискнул заговорить. Ну, почти никто. — Значит, у тебя нет ни единого слова по поводу того, что мы собираемся убить твоего брата, Регулус? — с презрением спрашивает Яксли, скривив губы. — Неловко, — бормочет Рабастан себе под нос. Регулус берет салфетку, вытирает губы, кладет ее на стол и устало вздыхает: — Корбан, а что именно ты ожидаешь от меня услышать? — Советую держать язык за зубами, — холодно предупреждает Беллатриса, сверля Яксли взглядом. — Он сумеет расправиться с тобой даже вилкой, и я тоже, а на этом столе их предостаточно. Так что осторожнее. — Но вы же не собираетесь всерьез утверждать, что мы должны сидеть тут и делать вид, будто можем ему доверять? — шипит Яксли. — Доверять в Играх никому нельзя, — лениво парирует Аллекто, изогнув бровь. — Ни один из нас не может доверять другому. В какой-то момент, Корбан, мы все обернемся друг против друга. — Да, это ясно, — процедил Яксли. — Но это случится тогда, когда придет время, и ни минутой раньше. А как мы можем быть уверены, что он не предаст раньше? Это же его брат. Лояльность — вот что вызывает опасение. Если бы на его месте оказался твой, Аллекто, ты так легко отказалась бы от него? Убила бы? А ты, Рабастан? Даже вы, Белла, Нарцисса — вы же здесь вместе. И мне что, верить, будто Регулус отвернулся от Сириуса и теперь будет для нас союзником? — Я бы свернул Родольфусу шею при первой же возможности, — легко бросает Рабастан, обмениваясь с братом ухмылкой; тот отвечает ему неприличным жестом и закатывает глаза. — Думаю, опасение вполне справедливое, — бормочет Долохов, глядя в свой бокал с мрачным видом. — Доверьтесь мне, сам факт, что Регулус здесь, это уже доказательство, — резко обрывает Беллатриса. — Его бы здесь не было, если бы он не был готов сделать все необходимое, чтобы оказаться тут. Вы забываете, что у него есть и другая семья. У него есть я и Нарцисса. Вы не знаете его так, как знаем мы, и потому не видите очевидного: он ненавидит Сириуса. Он здесь потому, что сам этого хочет. — Простите, но мне трудно поверить, что вы двое для него важнее, чем собственный брат. К тому же, разве вы не виделись уже много лет? — язвительно бросает Яксли. — Хватит, — твердо говорит Регулус, и взгляд Яксли тут же цепляется за него. Не только его — многие головы поворачиваются к нему. — Хочешь сомневаться во мне? Пожалуйста. У меня нет ни малейшего желания утешать тебя. Ты меня боишься. Сейчас ты это ясно показал каждому за этим столом. И как думаешь, что это значит для тебя? Ноздри Яксли раздуваются. — Я тебя не боюсь. — Тогда тебе не о чем беспокоиться, верно? — Регулус чуть склоняет голову. — В конце концов, какую я могу представлять для тебя угрозу, если ты не так слаб, как сам себя сейчас выставляешь? Или ты все-таки опасаешься, что я лучше тебя, Корбан? — Нет, — резко отрезает Яксли. Регулус держит его взгляд. — А вот стоило бы. — Ты не лучше меня, — выплевывает Яксли, голос его хриплый от злости. — Лучше, — просто отвечает Регулус. — И Сириус лучше. Он сильнее тебя и всех остальных за этим столом. Он убьет вас легко, без усилий, не дрогнув ни на секунду. Никто из вас не сможет победить его. Единственная слабость Сириуса на арене — это я. Если бы ты был умнее, ты бы понял, что именно я тебе нужен. — Вот как? — скалится Яксли. — И ты просто будешь стоять в стороне и позволишь нам убить его? — Нет, — говорит Регулус, и все смотрят на него. Он не отрывает взгляда от Яксли, когда произносит, без малейшей дрожи в голосе: — Единственный, кто может убить Сириуса, это я. Ответа на это не находится. Регулус берет вилку и возвращается к еде, и спустя несколько мгновений остальные тоже делают вид, что все в порядке. Беллатриса выглядит довольной. Нарцисса смотрит на него, смотрит, смотрит… а потом отводит глаза. Регулус больше не произносит ни слова. Ему и не нужно. Он сказал достаточно.