Crimson Rivers \ Багровые Реки

Впервые Регулус приглашает Джеймса на чай только через несколько месяцев после того, как узнает о смерти родителей. Джеймс не может его за это винить, в конце концов, его родители мертвы. Пожар в доме, якобы. Но Джеймс, как и Сириус с Регулусом, прекрасно понимает, что за этим стоял Риддл. Мэрия провела формальную проверку, но все, что сказали, это неисправная проводка, трагическая случайность. Никто не задался вопросом, почему они даже не пытались выбраться. Никто не спросил себя, а могли ли Вальбурга и Орион вообще это сделать. Эффи сказала, что все произошло ночью, пока они с Монти спали, и к тому моменту, когда они проснулись от запаха гари на улице — было уже поздно. Регулус, как и следовало ожидать, после этого был не в порядке. Сириус тоже, хотя у него это смешалось с его представлением о морали. Однажды, поздно ночью, он признался Джеймсу, что мысль о смерти родителей приносит ему облегчение, и от этого он чувствует себя плохим человеком. Хотя и он иногда срывался. Примерно через две недели после гибели родителей у Сириуса случился жуткий срыв — он вдруг испугался, что, может быть, были в их детстве и хорошие воспоминания, а он просто забыл. В тот день единственный, кто смог ему помочь — это Регулус, хотя он сам тогда едва держался. Он объяснил Сириусу, что нет, их детство не было счастливым, да, их родители были ужасными людьми, но они умерли, и от этого все равно больно. Похорон, поминального вечера — ничего не было. Джеймс почти уверен, что Сириус и Регулус провели ту ночь, вдрызг напившись. Сириус не вернулся домой, и Джеймс слышал крики через улицу. На следующий день — точнее, уже днем — Сириус ввалился в дом с похмельем, с разбитыми костяшками и бурчанием про «сумасшедших младших братьев». И все же, что бы ни случилось между ними в ту ночь, Сириус продолжает навещать Регулуса, как раньше. Единственный другой частый гость — к ужасу Джеймса это Барти Крауч-младший, который заходит в дом Регулуса так, как будто живет там. А Джеймс… Джеймс все еще просто приносит цветы. И он не был даже разочарован, когда однажды увидел вчерашний цветок все еще лежащим на ступеньке. Ну, не совсем не разочарован — сердце сжалось, но не от обиды. Просто он вспомнил, как Регулус говорил, что цветы помогают ему встать с постели. А значит, в тот день Регулус даже не встал. Совсем. Тогда Джеймс поставил на крыльце цветочный горшок, чтобы цветок не увял, чтобы дождался того дня, когда Регулус будет готов его забрать. И однажды тот исчез. Джеймс снова принес новый. Так и пошло. Иногда Регулус не забирал цветок. А иногда — руку протягивал еще до того, как Джеймс успевал перейти улицу, выхватывал его, как будто это единственное, чего он ждал в этом дне. Прошло почти три месяца, прежде чем дверь открылась, когда Джеймс поднялся на ступеньки. Он не ожидал этого ни в тот день, ни вообще. Какая-то часть его была уверена, что он виноват. Может, мог сделать больше, мог сильнее стараться, сыграть лучше, и тогда Вальбурга с Орионом выжили бы. Он понимал, что это не так, что виноват Риддл. Но чувства никуда не уходили. Стыд съедал его, убеждая, что Регулус больше никогда с ним не заговорит. Шторы в окне всегда были плотно задернуты. Но в один из дней, без предупреждения, дверь открывается, как только Джеймс наклоняется, чтобы положить цветок. И Регулус, каким бы красивым он ни был всегда, выглядит… плохо. Для Джеймса, который не видел его так близко уже несколько месяцев, разница кажется резкой. Он похудел, под глазами — глубокие тени, как будто он не спит неделями. Джеймсу хочется немедленно накормить его, уложить в постель. Но Регулус стоит там, смотрит на цветок в его руке и чуть хрипло спрашивает: — Хочешь зайти на чай? Джеймс хочет. И заходит. С тех пор прошло два месяца. Почти пять с тех пор, как они вернулись домой и узнали, что Вальбурга и Орион погибли. Не просто погибли, их убили, и Джеймс никогда не забывает об этом. Никогда не забывает, как легко Риддл их уничтожил — тайно, ночью, не как предупреждение, а как наказание. С того самого первого дня Джеймс пьет с Регулусом чай каждый день. Он больше не оставляет цветы на крыльце, а стучит в дверь, если только Регулус сам не открывает еще до того, как он поднимает руку. И каждый раз он вручает ему цветок, а тот принимает его с таким бережным вниманием, как будто это что-то бесценное. Он всегда заменяет старый цветок в вазе на кухне, уносит прежний к себе в комнату, возвращается и ставит чайник. Иногда Регулус даже не смотрит на него, будто весь в каком-то далеком мире. Тогда Джеймс молча сидит рядом, слушает звуки — звон чашек, мягкие шаги, их тихое дыхание, и понимает, что трогать его в такие дни не стоит, и знает, что его присутствия уже достаточно. Бывают дни, когда Регулус выглядит лучше. Он идет на контакт, смотрит Джеймсу в глаза, двигается чуть медленнее, когда заваривает чай. В такие дни Джеймс говорит с ним, и чаще всего только говорит. Ленивая, бессмысленная болтовня о том, что приходит в голову. Иногда цель — просто рассмешить его, и Джеймс доволен, когда это удается. В такие моменты Джеймсу кажется, что он может быть ближе, дотронуться, и Регулус позволит. Обычно он не решается, но иногда сдержаться невозможно — ладонь на руке Регулуса, лежащей на столе, или шаг вперед, и он уже окажется у него в объятиях — и в хорошие дни Регулус принимает это. Всегда. Иногда тяжело самому Джеймсу. Он тащится на кухню к Регулусу и не может вспомнить, как это — улыбаться. Когда болит нога сильнее обычного, он раздражен от боли. Когда случайно убивает пчелу, ухаживая за цветами, за час проживает все стадии горя — дело не в пчеле, дело в Вэнити. У него тоже бывают плохие дни, когда хочется свернуться в комочек и рыдать, или, наоборот, крушить все вокруг, орать до хрипоты, пока не кончится дыхание. В такие дни Регулус старается быть рядом. Джеймс это знает. Видит. Регулус не умеет хорошо обращаться с чужой уязвимостью, Джеймс это понимает, но он всегда спрашивает, хочет ли Джеймс поговорить, выговориться, выпустить пар, если видно, что ему плохо. Слушает, когда Джеймс соглашается — не всегда, но со временем он понял, что ему действительно становится легче, когда он позволяет себе немного разгрузиться. А если он не хочет говорить, Регулус делает чай чуть слаще, и этого как будто достаточно, чтобы стало лучше. Сегодня у них обоих хороший день. Это уже не такая редкость, как раньше, в самом начале. Теперь они случаются чаще, особенно с тех пор, как Регулус, похоже, окончательно смирился со смертью родителей — насколько вообще возможно смириться. Он о них не говорит, по крайней мере, с Джеймсом — может, с Сириусом, но тот ничего не упоминал, так что Джеймс не знает. Но Регулус выглядит лучше. Все еще усталый. Все еще красивый. Сегодня Регулус в таком настроении, что к чаю добавляет бублики — как Джеймс про себя прозвал это время. Когда Регулус хочет проводить с ним больше времени, он добавляет бублики. И Джеймс уже, сам того не замечая, приучен любить их именно по этой причине. Во-первых, он может наблюдать, как Регулус мажет их сливочным сыром, что является зрелищем само по себе: он держит тупой кухонный нож с той же ловкостью, с какой когда-то управлялся кинжалами на арене. — Ты тот еще выпендрежник, знаешь? — с усмешкой говорит Джеймс, когда Регулус ловко прокручивает нож между пальцами. — Как Сириус, только скрытный. Не думай, будто я не замечаю. — Я не выпендриваюсь, — бормочет Регулус, подносит мизинец ко рту и слизывает с него мазок сливочного сыра, нахмурившись с таким сосредоточением, что Джеймс едва не стекает по кухонной стойке. — То есть ты просто не умеешь держать нож нормально? — поддразнивает Джеймс. Регулус неопределенно гудит, еще раз прокручивает нож, потом кладет его и подвигает Джеймсу его бублик. — Возможно. Не знаю. Это уже на автомате. Привычка. — Научишь меня? — А ты хочешь? Джеймс долго думает, потом берет половинку бублика и признается: — Не особо. Мне просто нравится смотреть. Красиво. — Красиво это не то слово, которое ты хотел использовать. — Нет. Не то. Регулус качает головой, губы чуть дергаются, он начинает разрывать свой бублик на кусочки вместо того, чтобы просто откусить, как делает Джеймс. Он всегда так ест — аккуратно, вежливо, как, несомненно, его учили в детстве. Сириусу понадобилось много времени, чтобы избавиться от тех же привычек. — Тебе бы поразмыслить над своей тягой к ножам, Джеймс, — замечает Регулус, кидая в рот кусочек бублика и медленно пережевывая, с поднятыми бровями. — А мне и не нужно. Они сексуальны, — Джеймс пожимает плечами, совершенно без стыда. — Этого достаточно. — Вот как? — Я человек простой, Рег. Регулус закатывает глаза. — Да уж. Что-то в этом есть. Джеймс широко улыбается и вгрызается в бублик, жует нарочито громко, будто может вдохнуть в этот дом жизнь одной лишь улыбкой и готовностью дурачиться. Он всегда так делает, когда может, в свои хорошие дни. Смеется звонко, слышит, как эхом разносится по дому, и надеется: может, этот смех пропитает стены и согреет дом, когда его здесь не будет. Каждый день, оставляя после себя обрывки разговоров и легкий хаос, он чувствует, что пустоты становится чуть меньше. Сириус тоже вносит свою лепту. Он мастерит мебель и просто… оставляет ее по всему дому Регулуса. Ставит рамки с фотографиями — с собой и Джеймсом, с собой, Регулусом и Джеймсом в детстве, с собой и Регулусом еще до появления Джеймса. Даже поставил фото их родителей, скорее для Регулуса, чем для себя, но все равно — сам жест важен. Эффи регулярно приносит еду и всякие разные вещи, чтобы у Регулуса никогда не пустела кладовка. Монти принес книги — и Джеймс точно знает, что Регулус их читает, потому что видел, как между страницами лежат цветы, которые он сам ему дарил — как закладки. Мэри каким-то образом поняла из бессвязной болтовни Джеймса, что они пытаются сделать дом Регулуса чуть более настоящим, и прислала прекрасную картину — полную света и ярких, счастливых красок. Она действительно делает дом теплее. И, конечно, в кухне Регулуса всегда стоит ваза с цветами. Но… Пустота все равно чувствуется. Джеймс знает почему. Трудно сделать домом место, где живет призрак. И в некоторые дни единственное настоящее здесь — это то, как Регулус тенью бродит по комнатам. Но что внушает Джеймсу настоящую надежду — Регулус тоже начинает стараться. Он видит это: уборка, переставленная мебель — потому что теперь Регулус сам решает, где ей стоять, а не оставляет все, как решил Сириус. Он видит это в обуви у двери, в рецептах, прилепленных на холодильник, в том, как Регулус больше не вздрагивает от звука воды, когда включает кран. И занавески у него снова распахнуты. Это мелочи. Но они важны. — Значит так, — говорит Джеймс позже, когда оба доедают бублики, и визит близится к концу. Но есть то, о чем хочется поговорить, и он надеется. Что может, в этот раз услышит согласие. — Я тут подумал… — Мм, опасно, — отзывается Регулус рассеянно, унося свою тарелку и чашку к раковине. — Не знал, что ты на такое способен. Ужасное открытие, конечно. Джеймс фыркает, не в силах сдержаться. И это еще одна деталь — Регулус снова бывает с ним язвителен. В хорошем смысле. Джеймс не может объяснить, почему это делает его счастливым, но чувствует это каждый раз, когда Регулус отпускает подкол. И он даже не понял сразу, что скучал по этому, пока это не вернулось. — Ну да, размышления это занятие непростое, — с довольным смешком говорит он, ставя свою посуду рядом. — Ты же сегодня будешь смотреть трансляцию Квартального Мемориала? Регулус косится на него, но берет его тарелку и чашку, чтобы вымыть вместе со своими. — Да… — Мы все будем смотреть через дорогу. Мама, папа, Сириус и я, — медленно говорит Джеймс, опираясь на столешницу и с надеждой глядя на него. — Если вдруг… если ты не хочешь смотреть один, можешь прийти к нам. Посмотреть вместе. — А… я… Не уверен, что это будет хорошей идеей, — осторожно отвечает Регулус. — Ты бы точно не помешал, — говорит Джеймс, наклоняясь ближе, пытаясь поймать его взгляд. — Честно. Мама с папой и сами считают, что ты должен быть там. Зачем тебе смотреть в одиночестве? Сириусу, скорее всего, тоже было бы спокойнее, если бы ты был рядом. Мы могли бы… ну, ты мог бы поужинать с нами и остаться… — Я не… не знаю… — Регулус замолкает, выдыхает, выкладывает посуду сушиться, выключает воду и поворачивается к Джеймсу. Брови сведены, взгляд сосредоточен. — Давай так: посмотрим, как я себя буду чувствовать. Я подумаю. Джеймс кивает, не настаивает. Его взгляд цепляется за выбившийся локон на лбу Регулуса. Он долго на него смотрит, потом медленно поднимает руку. Замирает, прежде чем коснуться, и смотрит в глаза — не раздражает ли это, не ранит ли. Но Регулус просто смотрит на него в ответ — ясно, остро, с привычной серьезностью. Осторожно Джеймс заправляет прядь назад, пальцы слегка касаются дуги брови. Сердце у него грохочет так, будто готово выбить себе выход сквозь грудь, потому что Регулус тянется навстречу. Становится ближе, выдыхает — тихо, почти неслышно — как только Джеймс осмеливается провести пальцами по его щеке. — Эй, что тут происходит? Джеймс подпрыгивает на месте, рефлекторно отдергивает руку и восклицает: — Черт тебя побери, Сириус! Да твою ж мать, не пугай так, я чуть не описался от страха! — Ты не можешь, блядь, постучать?! — рявкает Регулус, сверля брата взглядом, но тот, как обычно, выглядит совершенно невозмутимым. — Обычно ведь не стучу, правда? И сейчас рад, что не стал. Ну и что тут у нас? — Сириус размахивает рукой между ними, морщит нос. — Прекратите это немедленно. Мне плохо и одиноко, так что теперь вы тоже обязаны быть несчастными и одинокими из солидарности. Я так решил. — Прекрати драматизировать, — бурчит Регулус. — Ты вовсе не несчастный и не одинокий. — Абсолютно верно, — торжественно соглашается Джеймс. — Я прилагаю все усилия, чтобы ты был счастлив, и я тебя очень люблю. — Не заставляйте меня чувствовать вину, идиоты, — стонет Сириус, протискивается на кухню и облокачивается на столешницу, глядя на них с самым жалобным видом. — Я скучаю. Безумно скучаю. Уверен, я умираю, настолько сильно я скучаю. — Осталось недолго, — слабо говорит Джеймс, подходя и хлопая его по плечу. Он уже все сказал о скучании по Римусу — все утешения перебраны по кругу, раз за разом, и он почти уверен, что Сириусу надоело их слушать. Сириус тяжело вздыхает, выпрямляется. — Я на него наброшусь, когда увижу. Сразу. Прямо губами. Просто вобью его в себя, поглощу нахрен — так он со мной останется, когда я в следующий раз уеду. Это безумие? По-моему, я псих. — Ты Блэк, — сухо замечает Регулус. — Конечно, псих. — Плохие новости для тебя, Реджи, — осклабляется Сириус, и Регулус тихо фыркает, отворачиваясь. Тогда Сириус переключается на Джеймса. — Вы уже закончили свой чаепитное свидание? Нас Мэри ждет, Джеймс. — Это не свидание, — одновременно выдают Джеймс и Регулус. — Ну конечно, — ровно отвечает Сириус, абсолютно не впечатленный. — Главное, чтобы вам самим от этого легче спалось. Так, можем идти? — Да, можете, — бурчит Регулус, кивая на дверь, щеки пылают. — Вон из моего дома. — А проводить Джеймса до двери не хочешь, Регулус? Так-то вежливо после свидания, знаешь ли. — ВОН! Сириус смеется на весь дом, уходя, а Джеймс, сдерживая собственный смех, идет следом. На прощанье оборачивается и замечает, как Регулус качает головой с маленькой, почти застенчивой улыбкой, а затем разворачивается к окну и кончиками пальцев нежно касается цветов на подоконнике. ~•~ — Твою ж мать, Поттер, ты тяжелый, — ворчит Сириус, останавливаясь и подпрыгивая, чтобы перехватить Джеймса повыше на спине, вынужденный наклониться вперед, чтобы не потерять равновесие. — Эй, вообще-то это была твоя идея. Терпи, мой благородный скакун, — радостно объявляет Джеймс, щелкая языком и поднимая трость в воздух, смеется, когда Сириус тяжело вздыхает. Тем не менее, Сириус продолжает нести его дальше, потому что, да, это действительно была его идея, а раз уж начал, то нужно довести до конца. Сейчас стало холоднее, зима близко, и в такие дни Джеймсу особенно тяжело с ногой, особенно если он был чересчур активен. Сегодня он бегал с детьми во дворе, пока Сириус — от лени, и не скрывает этого — предпочел сплетничать с Мэри на скамейке. К вечеру Джеймс уже заметно прихрамывает, даже с тростью, так что Сириус — а вот когда речь идет о тех, кого он любит, он вовсе не ленится — решает, что нести Джеймса на спине будет логичным выходом. Его спина, правда, с ним не согласна, потому что Джеймс это сплошная мышечная масса, свалившаяся сверху. — Я прям чувствую, как ты поворачиваешься посмотреть на его дом, — сухо замечает Сириус, таща Джеймса к себе. — Он за столом, — легко отвечает Джеймс. — Наверняка снова пишет депрессивную поэзию, но, думаю, мы только что окончательно испортили ему настрой. Он смеется над тобой, прям в голос. — Мелкий ублюдок, — бурчит Сириус, но злости в голосе нет. Регулус в последнее время держится лучше, и это огромный прогресс по сравнению с тем, в каком состоянии он был после смерти родителей. Если честно, Сириус и сам справлялся не лучшим образом, так что ему не с чего судить. Просто это было так внезапно. Конечно, они все знали, что такое может случиться, это стало ясно с того момента, как Риддл появился на их пороге. Но одно дело — понимать это, а совсем другое, когда это происходит на самом деле. Сириус и сам не знает почему, но часть его просто не верила, что это случится. Может, потому что он столько лет мечтал, чтобы они наконец сдохли, будто это могло стереть все то, что те с ними сделали. А в итоге это произошло, но ничего не стерлось. Месяцами после этого в нем бушевала война. Одна часть — полный клубок стыда и какого-то болезненного желания вернуть ту Вальбургу и того Ориона, которых никогда не существовало. Другая — просто облегчение, каким бы ужасным оно ни было. Потому что смерть родителей не отменяет их прошлое, но хотя бы гарантирует, что они больше ничего не сделают. Война утихла со временем, но никто не победил. Он просто… отпустил. Или старается это сделать. Каждый день — понемногу. А вот Регулус… Он их любил. До сих пор любит. Он не хотел их смерти — несмотря на все причины, по которым имел бы полное право этого желать. Это ударило по нему сильно и прямо. Без сложностей. Вальбурга и Орион мертвы, и он не хочет, чтобы они были мертвы. Так что Сириусу… легче, когда он видит, что брату становится лучше. Он почувствовал, как камень свалился с груди, когда в первый раз Джеймс не вернулся домой сразу после того, как оставил очередной цветок, и Сириус застал их вдвоем за чаем в полной тишине. Он оставил их, надеясь, что это хороший знак. И оказался прав. Регулус понемногу, но все же приходит в себя. Не только после родителей, а вообще. Пару дней назад Сириус заскочил без предупреждения, и они сцепились, как в старые времена, с руганью, подколами, в итоге сорвались на гонку по лестнице с толчками и оскорблениями. Наверху Сириус по привычке обнял брата за плечи и стал тереть кулаком по голове, забыв на секунду, как Регулус ненавидит прикосновения. Тот, конечно, возмутился, увернулся, но не оттолкнул его, даже чуть прислонился, когда они пошатываясь шли дальше. Как будто это было… нормально. И это гораздо лучше, чем в ту кошмарную ночь, когда они решили, что по-семейному запить горе это отличная идея. Тогда Регулус швырял в него всякое, орал, что тот ужасный сын, брат и человек, все из-за того, что Сириус — на нетрезвую голову — заметил, что рад, что родители мертвы и больше никому не навредят. В ответ Сириус, такой же пьяный, заорал в ответ, обвинил Регулуса в том, что он бесчувственный ублюдок и тоже не брат ему. Возможно, он несколько раз ударил стену — лучше, чем ударить Регулуса, потому что желание было, и немалое. Кажется, если бы они тогда начали драться, все бы закончилось либо реанимацией, либо похоронами. Но в итоге, оба оказались на полу в куче слез, извинений и признаний, о которых, скорее всего, больше никогда не заговорят. О том, как они скучали друг по другу за эти десять лет. О том, как Регулус до сих пор тоскует по Вальбурге и Ориону, и сам уже не понимает, по кому именно. Как Сириус шепчет, что жалеет, что помнит их так плохо, даже если бы это были только плохие воспоминания, он все равно хочет хоть что-то. Они уснули прямо на полу в гостиной, а утром, от похмелья и стыда, не могли смотреть друг другу в глаза. И все же Сириус пришел снова, как и обещал. И Регулус впустил, не колеблясь ни секунды. — Знаешь, он сказал, что подумает, не прийти ли к нам на ужин и посмотреть мемориал вместе, — говорит Джеймс, медленно сползая с его спины у двери, опирается на трость, и заходит следом, когда Сириус открывает дверь и придерживает ее. — Да ну? — Ну, он ничего не пообещал, конечно… но и не отказался. Так что… Отсутствие «нет», это еще не «да», и Джеймс это прекрасно понимает, как и Сириус, особенно когда дело касается Регулуса. Но Сириус все равно видит, что Джеймс надеется. Он и сам не будет устраивать из этого драму, как бы ни сложилось, но, честно говоря, он очень хочет, чтобы Регулус пришел. Но тот не приходит. И каждый раз, когда Джеймс мельком, с надеждой, смотрит в сторону двери, у Сириуса сжимается сердце. Это, пожалуй, одно из самых душераздирающих зрелищ, которые он когда-либо наблюдал. Джеймс так нелепо влюблен, что Сириус даже не издевается над ним, несмотря на то, что речь идет о его младшем брате. Впрочем, кто он такой, чтобы судить за слепую любовь, если сам каждую ночь забирается на крышу поговорить с луной? Можно было бы подумать, что внезапная встреча с Римусом посреди года ослабила тоску, но, кажется, стало только хуже. Он часто думает о том, как все было бы по-другому, если бы он не увидел его. Не узнал бы, почему Римус убил человека — по справедливости. Не узнал бы, что у него новый шрам. А появились ли еще? Он в порядке? Он в безопасности? Он… жив? Последняя мысль пугает до чертиков. По-настоящему. Потому что он не знает, и не узнает, пока снова не вернется в Святыню в роли наставника. Так теперь будет всегда. Это путь, который он выбрал, и снова бы выбрал, если бы речь шла о Римусе. Но от этого не легче. Все равно чертовски трудно. Остается только жить по одному дню, как сказал бы сам Римус. Так он и делает. Какие-то дни лучше, какие-то хуже, но скучает он одинаково сильно. Каждый день. Перед ужином Джеймс был в хорошем настроении, но с каждой минутой становился все тише, все угрюмее. Сириус нечасто злится на Регулуса или Джеймса из-за другого — он дал себе слово не вмешиваться. Но есть моменты, когда удержаться невозможно. Как сейчас. Он хочет пойти через улицу, схватить своего упрямого, эмоционально закостеневшего брата за ухо и притащить сюда, лишь бы увидеть, как у Джеймса снова светятся глаза. Сириус знает — так, как знает только брат, — что Регулус любит Джеймса всем, чем может. У него нет сомнений, что однажды, совсем скоро, Регулус позволит Джеймсу любить его так же. Он почти готов. Он двигается в ту сторону. Медленно, но неуклонно, они оба идут навстречу друг другу. Просто все это требует времени, а Сириусу порой не хватает терпения, особенно когда один из них грустит по другому. Что, к сожалению, случается часто. Эффи тоже это замечает. Незаметно затаскивает Сириуса на кухню помогать с посудой, пока Монти возится с экраном, а Джеймс отговаривается и уходит в душ. Когда они остаются вдвоем, она тихо спрашивает: — У Джеймса был плохой день? — Не совсем, — так же тихо отвечает Сириус. — Скорее, наоборот. Просто… Регулус сказал, что подумает, не прийти ли, но, видимо, передумал. А Джеймс… ну… — Понятно, — мягко говорит Эффи. — Может, ему просто нужно чуть больше времени. Регулусу, в смысле. Он всегда был осторожнее, чем ты или Джеймс, даже в детстве. — Иногда я с трудом вспоминаю, какими мы были детьми, — признается Сириус, сглатывая. — Особенно Реджи. Что-то помню… но не все. — Регулус был… тихим, застенчивым мальчиком. И каждый раз краснел, когда я ему просто улыбалась, — улыбается Эффи, вытирая тарелку. — Очень, очень нежный ребенок. И стал таким же мужчиной. Сириус замирает и уставился на нее: — Он?.. Регулус? — Да, — смеется она. — Мало кто так думает, но я-то знаю. Я видела, как он встал и шагнул в реку крови — с такой мягкостью, с таким спокойным принятием, что с того момента не могу смотреть на него иначе, чем с любовью. Все остальные в семье Блэк — и ты тоже — прорывались, выгрызали себе путь домой к семье, которая редко отвечала им любовью. А Регулус? Он прорвался сквозь арену, преодолел весь путь, ради Джеймса. Он куда нежнее, чем кажется. — О, — только и шепчет Сириус, чувствуя, как горло сжимает. Он с усилием сглатывает ком, моргает, откашливается. — Я… я даже не думал об этом вот так. — Нежные вещи легко ломаются. Поэтому их упаковывают особенно бережно. Их просто дольше распаковывать, — говорит Эффи, с той самой своей мудростью, которую Сириусу так повезло иметь в жизни все это время. Она улыбается ему, проводит ладонью по его волосам, наклоняется и целует в висок, а потом спокойно возвращается к мытью посуды. Некоторое время они молчат. Слышно, как из ванной доносится звук воды, как где-то вполголоса бубнит Рита Скитер и на экране начинается трансляция. Всю последнюю неделю, в преддверии объявления условий Квартального Мемориала, повторяли прошлые Игры: нарезки с арены, интервью до и после, бесконечные комментарии Риты. Они их не смотрели по понятным причинам, но сегодня у них нет выбора. Сегодня — Квартальный Мемориал. Сириус еще даже не родился, когда был убит первый Правитель Святыни — Геллерт Гриндевальд. Его убили в собственном замке через несколько месяцев после тридцать четвертых Игр. Сириус знает об этом немного, только то, что жители дистриктов тогда надеялись, что смена власти принесет облегчение. Не принесла. Следующим Правителем стал Том Риддл. Об этом Сириус тоже знает мало — все это было задолго до него, но он помнит, как люди были потрясены тем, насколько молод Риддл был, когда пришел к власти. Ему не было и восемнадцати, если Сириус правильно помнит. В дистриктах это вызвало тревогу, но Святыня его обожала. Одним из первых его указов стали особые Игры в память о предыдущем Правителе. Тридцать пятые Игры прошли по новым правилам: каждому трибуту дано право передать участие добровольцу, но только из собственной семьи. Святыне это понравилось настолько, что Риддл объявил: теперь такое будет повторяться каждые двадцать пять лет — в честь «великого наследия» Геллерта Гриндевальда. Так появились Квартальные Мемориалы. Говорят, его убил один из Победителей, но кто именно — никто не знает. Сириус предполагает, что он давно мертв. Квартальные Мемориалы. Они всегда хуже обычных Игр. Более кровавые. Более жестокие. Сложнее. Какое бы правило Риддл ни выбрал — а выбор всегда за ним, даже если чиновники и распорядители Игр подают предложения — оно будет жестоким. Тяжелым для участников, и не легче для наставников. Тяжелым для Сириуса. — Как думаешь, какое будет правило? — не выдерживает он, голос тихий, сердце начинает колотиться быстрее. — Не знаю, — так же тихо отвечает Эффи. Она моет тарелку, смотрит вперед, ее взгляд расфокусирован, как будто она снова там, в прошлом, и до сих пор не вернулась. ~•~ Регулус приходит к выводу, что уставиться на дверь и думать о том, чтобы постучать — это совсем не то же самое, что действительно поднять руку и постучать. Он не понимает, почему это так сложно, но сам факт — просто сделать первый шаг оказывается почти непосильным. И ведь он уже все успел испортить. Хотя нет, первый шаг был прийти вовремя, и с этим он тоже не справился, по своей вине. Он не ожидал, что выбор одежды окажется таким важным, иначе начал бы собираться раньше. Но все обернулось мини-кризисом: весь шкаф оказался вывернут наизнанку, наряды сменились раз шесть, если не больше, а потом он и вовсе сидел на полу с головой между колен, пытаясь не расплакаться от осознания, что уже опаздывает и до сих пор не нашел ничего, в чем чувствовал бы себя достаточно… достойным, чтобы просто появиться. Он сам не понимает, почему так. Разве что потому, что ему небезразлично, что подумает о нем Джеймс. И это глупо. Джеймс уже видел его в худших состояниях, и все равно чувствует к нему то, что чувствует. Так что Регулус опоздал, а потом решил, что раз уж опоздал — можно и вовсе не идти. Но потом снова подумал о том, как искренне Джеймс хотел, чтобы он пришел, и правда в том, что он сам тоже очень хотел. Чем дольше он думал об этом, тем сильнее это желание укоренялось. Он не хочет смотреть трансляцию Мемориала один. Он хочет быть рядом хотя бы один раз. Поддержать Сириуса. Сегодня особенно, ведь именно ему будет тяжелее всего. Так что Регулус все-таки заставил себя собраться и прийти. И теперь, вот он, стоит у двери… и не может постучать. А дверь, к его глубокому разочарованию, не собирается распахиваться сама собой. Именно в этот момент она, разумеется, распахивается. Без предупреждения. Монти замирает с пакетом мусора в руке, явно собираясь отнести его к контейнеру у края участка. Регулус моргает. Монти моргает в ответ. — О, — говорит Монти. — Привет, Регулус. — Здравствуй, Монти, — глухо отвечает Регулус, и чувствует, как у него полыхает все лицо. Чудесно. Просто позор. — Заходишь? Ужин ты пропустил, но я могу подогреть тебе тарелку, если хочешь. — А, спасибо, но я… я поел, — признается Регулус, опустив глаза. И правда, перед выходом он торопливо закинул в себя два бутерброда, чтобы не доставлять неудобства своим опозданием. Да, он почти расплакался из-за крошек на рубашке. И да, он почти уверен, что его родители перевернулись бы в… ну, в образных могилах, потому что настоящих у них нет, если бы видели, с каким варварством он их съел. — Ну тогда проходи, — спокойно говорит Монти, отступая и впуская его в дом. И тут же, с едва заметной усмешкой, зовет вверх по лестнице: — Джеймс, вылезай из душа, Регулус пришел! — ЧТО?! ОН ТАМ?! — раздается сверху, и следом — грохот, топот, приглушенная ругань. Монти тихо смеется, потом смотрит на Регулуса с добротой: — Бедный мой ребенок. Я скоро вернусь. Сириус с Юфимией на кухне, если хочешь к ним заглянуть. — Спасибо, — бормочет Регулус, и Монти подмигивает ему перед тем, как уйти по своим делам. Регулус не успевает сделать и шага, как из кухонного проема высовывается голова Сириуса. Он моргает: — Реджи? — Нет, ты просто галлюцинируешь. Иллюзия, так сказать. — Вполне возможно, учитывая, что мой мозг любит подсовывать всякое дерьмо. — Зачем твоему мозгу что-то выдумывать, если можно просто посмотреть в зеркало? Сириус уже открывает рот, чтобы парировать, но тут в дверях появляется Эффи с мягкой улыбкой: — Голоден, милый? Я могу подогреть тебе еды. — Я уже поел, но спасибо, — быстро отвечает Регулус, все еще краснея от неловкости из-за того, что пропустил ужин. Если Эффи сейчас начнет угощать его чем-нибудь, он, пожалуй, сгорит от стыда прямо на месте. — Хочешь чаю? — предлагает Эффи. — На улице ведь прохладно. Или, может… горячего какао? — Да! — тут же врывается Сириус. — Да, Регулус бы очень хотел какао, потому что Сириус тоже хочет какао! Уголки губ Регулуса дрожат. — Чай подойдет. Сириус хмурится, Эффи смеется и машет им рукой, приглашая на кухню. Когда она предлагает какао еще раз, Регулус сдается, и соглашается, и Сириус тут же перестает бурчать под нос. Регулус отходит в сторону и наблюдает в тишине, как Эффи и Сириус готовят напитки, двигаясь рядом легко, с той простотой и теплом, которых у Регулуса никогда не было ни с кем. Эффи болтает с ним, просит подать кружку, отчитывает Сириуса, когда тот прыскает сливки прямо в рот. И это… хорошо. Он немного ощущает себя в стороне, но он почти всегда так себя ощущает, и обычно его это не тревожит. Вот и сейчас, это не зависть, не тоска, просто спокойное наблюдение с краю, просто радость быть рядом. Джеймс появляется в дверях — волосы еще мокрые, глаза светятся, и становятся еще ярче, как только он видит Регулуса. Он шумно вдыхает, замирает, потом разом выдыхает и входит в кухню. Трость глухо постукивает при каждом шаге — ритм, который неожиданно звучит для Регулуса как музыка, отбивающаяся внутри. — Рег, — радостно говорит Джеймс, тепло, искренне. И Регулусу нравится этот взгляд, эта простая радость — видеть его. — Джеймс, — тихо отвечает Регулус, и сердце в груди отзывается тихим, но уверенным «я здесь». — Ты опоздал, — говорит Джеймс, но с усмешкой, без укора. Прислоняется к столешнице рядом, разворачивается всем телом, весь во внимании. Очки слегка запотели, Регулус догадывается, что это после душа и от прохлады в комнате. — А, да, я… — Регулус открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Он же не может признаться, что опоздал из-за попыток выбрать рубашку. — Ну… я пришел. Прости, что не успел к ужину. — Все в порядке. Главное, что ты здесь. Но ты точно не голоден? Я могу разогреть что-нибудь. — Нет, я поел, спасибо, — отвечает Регулус, сдерживая улыбку. Поттеры. Они все одинаковые. — Но Эффи не может отпустить его с пустыми руками, так что у нас будет какао! — ликует Сириус, прижимая кружку к ладоням. — Регулус, тебе придется приходить чаще, — говорит Джеймс, протягивая руки с нетерпеливой улыбкой. Сириус смеется, ставит свою кружку и передает одну Джеймсу, а вторую Регулусу. Эффи не особенно скрывает, что пора бы выйти из кухни, и это срабатывает, хоть Сириус и не сразу понимает намеки. В конце концов, она просто мягко хлопает его по плечу и практически вытаскивает за собой. Регулус прячется за кружкой какао, краснея, и впервые Джеймс тоже выглядит смущенным не меньше него. — Прости за… — Джеймс откашливается, неуклюже машет рукой, ставит кружку и чешет висок. — Я не хотел, чтобы ты почувствовал себя как в засаде. Я правда просто хотел, чтобы ты пришел посмотреть Мемориал, а не… застрял здесь со мной. — Я не чувствую себя в засаде, — спокойно говорит Регулус. — И не чувствую, что застрял. — О… хорошо, — выдыхает Джеймс, облегченно. Он немного расслабляется, берет кружку, делает глоток, и все напряжение сходит с него, как по волшебству. Поэтому он и говорит дальше с такой искренностью: — Я рад, что ты здесь. — Я тоже, — шепчет Регулус. И это правда, вот в чем суть. Он чертовски счастлив быть здесь, рядом с Джеймсом, близко к Джеймсу, смотреть на него, слушать его, просто быть с ним в одно и то же время. Это какое-то невыносимо хорошее, необъяснимое ощущение, просто быть рядом. И от этого Регулус счастлив. По-настоящему счастлив. Это ощущение — будто он сейчас развалится на части, но уже не в том смысле, как раньше. Раньше он не выносил прикосновений, а теперь все, чего он хочет, чтобы Джеймс прикасался к нему. Просто коснулся. Пожалуйста. Как угодно, как получится — Регулусу все равно. Он жаждет этих рук, как не жаждал ничего с тех пор, как оказался на арене. И вот он здесь. И он не забыл. Он не забыл, каково это — тянуться к Джеймсу. Он по-прежнему знает, как это — хотеть его до безумия, до такого отчаяния, что он был бы готов встать на колени перед алтарем по имени Джеймс Поттер и умолять. Ползать на коленях, если потребуется. Все, лишь бы доказать свою преданность. Он живое воплощение желания, которому некуда деться. Он хочет. Тянется. Жаждет. Это накапливалось медленно, особенно с тех пор, как он стал приглашать Джеймса в дом каждый день, но теперь он точно знает. Каждый раз, как они оказываются в одной комнате, все, чего он хочет, это чтобы Джеймс его коснулся. И, может быть, никогда не прекращал. А шрамы… ну, он почти уверен, что придется показать их. План — просто умолять Джеймса привыкнуть к ним как можно быстрее, не задавать вопросов и сделать вид, будто ничего не изменилось. Потому что, если быть честным, либидо Регулуса, похоже, догнало его, и теперь каждый вдох Джеймса рядом вызывает в нем дикое, почти животное желание трахаться до изнеможения. И самое безумное, что он мог бы просто это получить. Все. Все, чего он хочет, стоит только попросить и Джеймс бы согласился. Регулус это знает. Но именно с «попросить» все и сложно. Он думает об этом все время. Так громко, как только может: прикоснись ко мне, пожалуйста. Смотрит на Джеймса и почти надеется, что тот научился читать мысли. Хотя, если бы мог… он, наверное, испугался бы того, сколько грязи уже успело пронестись в голове Регулуса за одну только последнюю неделю. Джеймс не может сделать буквально ничего, чтобы Регулусу не захотелось сорвать с него одежду. Но больше всего — он хочет его рук. Вес, тепло, касание. Где угодно. Пожалуйста. И Джеймс, конечно же, ничего не замечает. Что, по-человечески, даже немного обидно, потому что если бы знал, то сделал бы это, Регулус уверен. Он и правда старается как-то это донести, но не знает как. Можно, конечно, просто сказать, только каждый раз, как собирается — слова не складываются. Он даже думал написать письмо или стихотворение, но перспектива дать Джеймсу заглянуть в свою голову настолько пугает… Нет, к этому он еще не готов. Когда-нибудь, но не сейчас. Так что пока остается только ждать, когда Джеймс либо сам заметит, либо осмелеет на столько, чтобы что-то предпринять, а Регулус с радостью подхватит. Мысль о том, что он сам может что-то сделать, даже не приходит ему в голову, до того самого момента, когда они допивают какао в уютной тишине, и Джеймс, встав с кружкой, идет к раковине. Регулус следует за ним почти машинально. Джеймс вдруг разворачивается, говорит: — А, черт, давай я и твою отнесу, если ты… — и замолкает, потому что Регулус буквально врезается в него грудью. Отскакивает чуть-чуть, моргает. Джеймс… твердый. — Ой, извини, — начинает Джеймс, и снова не заканчивает. Потому что Регулус все еще стоит вплотную, держит его за руку, и смотрит на это прикосновение, будто только что осознал, что может. Сжимает пальцы, как будто проверяя, работает ли это на самом деле. Джеймс ставит свою кружку рядом, молча. Регулус отчетливо чувствует, как тот затаил дыхание. Вот он я. Я снова дома, думает Регулус. Или не думает, а чувствует. Джеймс рядом, под его пальцами, так близко, и все равно недостаточно. Регулус хочет ближе. Ему нужно ближе. Это одновременно и просто, и ужасно сложно — скользнуть ладонью вверх по руке Джеймса, сделать шаг вперед, прижаться к нему всем телом. Он даже не замечает, что тоже затаил дыхание, пока не выдыхает, резко и дрожащим вздохом, уткнувшись в его тепло, в то, что Джеймс несет с собой повсюду. Прошло столько месяцев с тех пор, как он был в этих объятиях, со времен Святыни. Это было слишком давно. Он обвивает его за шею одной рукой, потом второй, закрывает глаза и растворяется в этом касании. — Рег? — шепчет Джеймс, не двигаясь, не обнимая в ответ. Его руки по-прежнему висят по бокам, в ожидании. — Можешь, Джеймс. Можешь прикасаться ко мне. Пожалуйста, — говорит Регулус, сам не ожидая, что последнее слово сорвется с губ, но этого уже не остановить, и, кажется, он и не хочет. Потому что в следующую же секунду Джеймс обнимает его — резко, всем телом, искренне. Здесь все иначе. На кухне Джеймса, без чужих глаз, без ожиданий, где только они вдвоем. Все иначе после времени, которое у них было, чтобы привыкнуть. После того, как они дошли до точки, где «попробовать» уже не кажется пугающим прыжком в бездну, а светлой возможностью, в которую хочется нырнуть с головой. Джеймс никогда бы не дал ему утонуть, Регулус это знает. Он и не дал, но дело было не в этом. Дело всегда было в том, что Регулусу нужно было научиться плавать самому, а теперь он умеет, и он готов. — Ты дрожишь, — шепчет Джеймс, проводя ладонью по его спине, мягко, успокаивающе. — Я… я просто очень счастлив сейчас, — выдавливает Регулус и прячет лицо у него на плече, когда осознает, что, как ни жалко это признавать, он плачет. Но Джеймс, в своей безусловной доброте, не делает из этого сцену, не задает вопросов. Он просто держит его крепко, гладит по спине, дает ему плакать, дрожать, а потом прийти в себя. — Помнишь, как я сказал, что буду продолжать надеяться на нас? — тихо спрашивает Джеймс. — Помню, — хрипло отвечает Регулус. — Я все еще надеюсь, — говорит Джеймс, и Регулус, сдавленно хохотнув, прижимается к нему крепче. Джеймс целует его в висок, в волосы, и Регулус почти тает в этих объятиях, готов застонать от облегчения. — Сейчас, как никогда, у меня есть на это причина. Правда ведь? Есть? — Да, — выдыхает Регулус. — Есть. Всегда была. Джеймс шумно выдыхает и сжимает его сильнее. И они стоят вот так, в объятии, которое на самом деле куда больше, чем просто жест. Это — начало чего-то, что они, наконец, могут себе позволить. ~•~ Позже Джеймс усаживается рядом с Сириусом, а Регулус — с другой стороны. Сириус мотает головой между ними, в итоге останавливается на Джеймсе, потому что Регулус делает вид, что его вовсе не существует. Он поднимает бровь, Джеймс с силой прикусывает щеку, но это не спасает — улыбка все равно прорывается наружу. Сириус фыркает и отводит взгляд. Ну да, может, Джеймс сейчас и парит где-то над землей, но он абсолютно спокоен. Честно. Он ведет себя вполне нормально, если не считать того, что все внутри покалывает, а руки, кажется, забыли, как быть чем-то, кроме как формой под тело Регулуса. Ему кажется, что он вот-вот взлетит. Это чувство резко меняется, когда Монти убирает звук с экрана, и появляется Рита Скитер — кадр, где Регулус и Джеймс прижимаются друг к другу в пещере, наконец, исчезает. Рита улыбается и говорит: — А теперь, особое обращение от самого Правителя Святыни. — Спасибо, Рита, — произносит Риддл, как только появляется в кадре. Он сидит за столом, пальцы сцеплены, лицо спокойно, даже дружелюбно. Но в глазах — в этих пустых, обычно безжизненных глазах — блестит что-то, что заставляет у Джеймса сжаться все внутри. — Как и каждый Квартальный Мемориал, я хочу начать с минуты молчания в память о погибшем Правителе, предшественнике, которым я по-настоящему горжусь. — Ну уж нет, — бурчит Сириус, и, пока идет «минута молчания», нарочно болтает в жизнерадостном тоне, доводя всех до хохота. Замолкает только тогда, когда Риддл снова поднимает голову. — Пятьдесят лет назад прошли первые Игры с измененным правилом, и так родился Квартальный Мемориал, — продолжает Риддл. — Каждые двадцать пять лет после первых измененных Игр мы проводим Мемориал в память о Правителе, которого у нас отняли слишком рано. Особое событие в его честь, которое, уверен, он счел бы достойным. — Очаровательно, — безжизненно бросает Джеймс. Сириус усмехается, скрестив руки. Он напряжен, челюсть сжата. — Он не был таким, — тихо говорит Монти. — Гриндевальд, я имею в виду. Я был еще ребенком, когда его убили, но помню, как мои родители облегченно вздохнули. Он был молод, ему было двадцать шесть, кажется. Восемь лет был Правителем до смерти. Молодой, но Риддл был еще моложе. — Подожди, а кто был Правителем до Гриндевальда? — спрашивает Джеймс, моргая и глядя на отца. Он никогда не задумывался об этом и тем более не интересовался — во время прошлого Квартального Мемориала он был еще младенцем, но его мама была наставницей. Наверное, ему стоит знать. — Его не было, — говорит Монти. — Первые двадцать шесть Голодных Игр были совсем другими. В Святыне когда-то была демократия, ей управлял совет, а не один человек. Но Гриндевальд сумел это изменить, и сами Игры тоже. Раньше это было... — Мои родители говорили, что это не были праздники, — тихо произносит Эффи. — Никого не жертвовали из дистриктов. Никто не мог вызваться добровольцем. Все начиналось с того, что людей просто выбрасывали на поле с оружием и приказывали убивать друг друга, иначе убьют их. Это не... не вызывало восторга, если можно так сказать. Никто не мог превратить это в шоу, которое хотелось бы смотреть. Но, видимо, Гриндевальд сумел. — Честь тому, кто его прикончил, — резко говорит Сириус. — Надеюсь, эта тварь не нашла покоя. Я бы с удовольствием прикончил и Риддла. Как будто услышав угрозу, Риддл смотрит прямо в камеру и одним объявлением выключает весь шум. — В этом году, — спокойно продолжает Риддл, — в память о Геллерте Гриндевальде, который был несправедливо убит Победителем, чтобы напомнить всем Победителям, что их преступления против Святыни не останутся безнаказанными, принято решение, что в этом году жертвы будут выбраны из числа действующих Победителей каждого дистрикта. Джеймсу требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного. Он не понимает, почему, но это настолько невероятно, что разум просто отказывается воспринимать. Действующие Победители. Выбраны из числа Победителей... У него звенит в ушах. Риддл все еще говорит на экране, но Джеймс не может разобрать ни слова. Звон все громче, сильнее, оглушительнее. Он просто смотрит, как Риддл шевелит губами, а потом на экране появляется Рита — с расширенными от ужаса глазами, глядит прямо в камеру. Экран внезапно гаснет. — Флимонт... — хрипит Эффи, но Монти уже вскакивает, швыряет пульт в стену с такой силой, что тот разлетается на куски и падает на пол. На стене остается вмятина. — Нет. Нет, только не снова. Не... — он захлебывается словами, опускает голову и уходит из комнаты, поднимается по лестнице. Вдалеке хлопает дверь. Через мгновение хлопает другая, ближе. Джеймс оборачивается — Регулуса уже нет. ~•~ Как только Сириус осознает, что значит это правило, он исчезает. Мгновенно. Будто щелкнул выключатель, и его уже нет. Он не знает, сколько времени прошло, когда он возвращается, но он уже не там, где был. Он на кухне, рядом с Джеймсом, Эффи ходит туда-сюда, молча. Сириус моргает, смотрит на Джеймса — тот бледен, в глазах откровенный страх, он не сводит взгляда с матери. Сириус оглядывается — Монти нет, Регулуса тоже. — Где Регулус? — резко спрашивает Сириус, вскакивая. — Я почти уверена, что он пошел домой, — тихо говорит Эффи, останавливаясь и поворачиваясь к ним. — Сядь, Сириус. Мне нужно кое-что сказать, прежде чем ты пойдешь к нему. Сириус садится, хоть все внутри кричит: иди к брату. У Джеймса есть Эффи и Монти. Есть и он, Сириус. А у Регулуса — никого. Он нужен ему. Сириусу нужно, чтобы Регулус нуждался в нем, потому что сам он нуждается в брате. — Никаких добровольцев, — резко заявляет Эффи. Джеймс и Сириус замирают одновременно, а она сжимает челюсть. — Никаких добровольцев. Ни один из вас не имеет права идти вместо меня, если назовут мое имя. Поняли? — Мам... — шепчет Джеймс. — Никто из вас не пойдет вместо меня, — отчеканивает Эффи. Каждое слово — твердое, точное, не терпит возражений. Сириус смотрит на нее с ужасом. Только теперь до него в полной мере доходит, что Эффи не только наставница. Она Победитель. Она в списке. Как и все. Он так долго видел в ней только мать, что даже не мог подумать о возможности ее потерять. А настоящую мать потерять невозможно. Невыносимо. — Если назовут ваши имена, я пойду вместо вас, — продолжает Эффи спокойно. — И... нет, Джеймс Поттер, не перебивай меня… — Это нечестно, мам! — выкрикивает Джеймс, вскакивая. — Ты не можешь запретить нам идти вместо тебя, а сама собираешься идти за нас! — Могу. И собираюсь. Сядь, — отрезает Эффи, и Джеймс опускается обратно в кресло. Она сверлит его взглядом. — Ты мой сын. А я твоя мать. Я твоя мать, и я... — Но не моя, — тихо говорит Сириус. И тут же съеживается, когда Эффи поворачивается к нему. Ее взгляд пронзает насквозь — жесткий, яркий, незнакомый. Сильный. — Еще как твоя, — резко отвечает она. Они никогда не говорили этого вслух, но он всегда знал. — Ты мой ребенок. И если придется, я пойду вместо тебя. Сириус сглатывает. — Я не могу позволить тебе это сделать, Эффи. — А ты не сможешь и не должен меня останавливать, — спокойно отвечает она, переводя взгляд с Сириуса на Джеймса. — Я пойду за любого из вас, и я прослежу, чтобы тот, кто пойдет со мной на арену, вернулся домой, понятно? И я не хочу слышать ни слова возражений. И вы оба не имеете права идти вместо меня. Пообещайте. Сейчас. Оба. Они молчат, и тогда она с грохотом бьет ладонью по столу — они вздрагивают. — Пообещайте. — Мам... — Сейчас, Джеймс. Джеймс зажмуривает глаза. Весь воздух выходит из него разом. — Обещаю. — Сириус? — жестко требует Эффи. — Обещаю, — шепчет Сириус. Эффи обводит их взглядом, тяжело выдыхает и откидывается назад. — Хорошо. А теперь, если позволите, мне нужно утешить мужа. И больше ни слова. С прямой спиной, сжатыми губами и твердой поступью она выходит из комнаты. Сириус и Джеймс молчат, долго. Потом смотрят друг на друга, и этого достаточно. — Нет, — сразу говорит Сириус. — Я пойду, Джеймс. — Это моя мама, — огрызается Джеймс. — Ты сам слышал: она и моя тоже. Она… Джеймс, она была моим наставником. Я бы не выжил без нее, — голос Сириуса срывается. — Пожалуйста, только не делай этого… — Я не позволю ей вернуться, — процедил Джеймс. — И не позволю тебе идти вместо нее, Сириус. Просто нет. Сириус выпрямляется, глаза сужаются. — Тогда надейся, что окажешься быстрее меня, потому что, если назовут ее имя, я вызовусь добровольцем. — И бросишь брата? — холодно спрашивает Джеймс, не отводя взгляда. Сириуса будто бьют в живот. В голове будто обрыв — он забыл. Он забыл, что Регулус тоже Победитель. Регулус. Его младший брат. Всегда его младший брат. Джеймс с трудом сглатывает. — Прости. Я… не должен был. Я… — Пошел ты, Джеймс, — сипит Сириус, отталкивая стул и поднимаясь. Глаза жгут, горло сжимает, он едва дышит. Все внутри ломается, тело дрожит. Ему нужен Римус. Он скучает по Римусу. — Как ты мог… зачем ты это сказал?.. Пошел ты… черт тебя побери… — Сириус, подожди, подожди, — быстро шепчет Джеймс, бросаясь вперед, хватает его за руку, глаза полны ужаса. — Я… я не хотел. Я просто… я напуган, хорошо? Мне страшно. И прости. Я не хочу, чтобы она возвращалась, не хочу, чтобы он возвращался, и не хочу, чтобы ты возвращался. Прости. Прости меня. И наконец до Сириуса доходит, что Джеймс тоже Победитель. Он всегда знал, конечно, но до каждого осознания доходишь отдельно, и Джеймс оказался последним. Только не Джеймс, думает Сириус в панике. Только не Джеймс, не Джеймс, не... — Сириус? — зовет Джеймс, голос дрожит как у ребенка. В его глазах столько вины, что больно смотреть. Сириус знает, что Джеймс не хотел его ранить. Он просто хотел защитить, занять место матери, не пустить Сириуса в это. Просто другим способом. Но Сириуса не уберечь. Ни его, ни Регулуса, ни Эффи, ни Джеймса. Четыре выбора, два названных имени, шесть возможных комбинаций, и десятки путей, если учесть добровольцев. Два человека не вернутся на арену, го Сириус может пойти вместо Эффи, Джеймса или Регулуса, и все равно кто-то из них будет там вместе с ним. — Никаких добровольцев, — шепчет Сириус, и Джеймс замирает. Сириус с усилием выдыхает. — Пообещай, что не вызовешься вместо меня. Если назовут мое имя… — Ты не можешь просить меня об этом, — хрипит Джеймс, глаза полны слез. — Ты не можешь... — Могу. И прошу, — отвечает Сириус, и Джеймс отдергивает руку, горло дергается, он еле сдерживается. — Я не смогу жить с этим, если ты пойдешь. Понимаешь? Если арена меня не убьет, то это убьет. Джеймс открывает рот, потом закрывает. Хрипло: — Сириус… — Это убьет меня. Ты убьешь меня. Я... мне нужно, чтобы ты не делал этого. Мне нужно, чтобы ты пообещал. — А как же… — голос Джеймса срывается, застревает в горле. — Как же Регулус? — Я не знаю, — шепчет Сириус. — Мне нужно поговорить с ним. Я заставлю его пообещать тоже, но сейчас я здесь, с тобой, и не уйду, пока ты не пообещаешь. — Ты тоже должен пообещать, — говорит Джеймс, смотрит прямо в глаза. — Если я обещаю, то и ты должен пообещать, что не вызовешься вместо меня. И не просто сказать, а по-настоящему иметь это в виду. Между ними нависает тяжесть. Неуловимое, но общее, то, что невозможно выразить словами, как больно оказаться в такой ситуации. Как невозможно быть здесь, без возможности разорваться надвое, чтобы защитить всех сразу. Оба хотят одного и того же, и это разрывает. Смотреть друг на друга с желанием уберечь — мучительно. Но еще хуже видеть в глазах другого то же отчаянное желание уберечь не себя, а Эффи и Регулуса. И это — как худший из кошмаров. Не вызваться добровольцем, это против их самой сути. Сириус уже делал это однажды и сделал бы снова, за каждого из них. Джеймс тоже сделал это по-своему — был готов умереть, чтобы Регулус вернулся с арены, и только чудом все сложилось иначе. Но Сириус чувствует: в этот раз чуда не будет. Выхода нет. Они — беспомощные существа, зажатые в пасти жизни. Бежать некуда. Освободиться невозможно. Они не справятся. И все же они должны, и все, о чем может думать Сириус — как это убьет его, если Джеймс пойдет вместо него. Он не переживет этого. Это сломает его навсегда. Это будет худшее, что Джеймс может для него сделать. И он знает: если сделать наоборот — это будет тем же самым для Джеймса. Это его уничтожит. Поэтому Сириус сглатывает, моргает, вытирая глаза, и говорит: — Обещаю, Джеймс. — Ладно, — выдыхает тот, часто моргая, не замечая даже слез, текущих по щекам. — Тогда и я… и я обещаю тоже. Никаких добровольцев друг за друга. — Мне нужно идти, — шепчет Сириус, перед глазами все плывет, и Джеймс кивает, склоняет голову в ладони. Сириусу хочется его утешить, но он должен добраться до Регулуса. Он должен вырвать обещание и у него. И он уходит. Просто так. Оставляя Джеймса сидеть, тихо плачущего. ~•~ Сириус сидит за кухонным столом Регулуса, перед ним — два полных стакана виски, того самого, дорогого, который Орион всегда держал про запас. Именно в этот момент Регулус возвращается домой. После объявления он просто… побежал. Не знал куда, пока не оказался у дерева на краю участка мэра. Кажется, он плакал, кажется, кричал. Он точно помнит, как бросался на это дерево снова и снова, пытаясь вскарабкаться, цепляясь за кору, срываясь и падал вниз, в изнеможении оставаясь на земле. Потом вцепился зубами в руку так сильно, что прокусил кожу. Он проглотил кровь — будто все еще, спустя все эти годы, пытается выжить. Этот вкус он не забыл. После его вырвало, и он в жалком отчаянии пожелал, чтобы тогда, в реке, он все-таки умер. Но не умер, он все еще здесь, и впереди — еще больше боли. Он ничего не может изменить, поэтому поднимается, собирается и идет домой. Сириус ждал его все это время. Регулус смотрит на него, и вспоминает себя пятнадцатилетним, с детским лицом, в тот день, когда его впервые выбрали. Он сделал шаг в центр площади, а его старший брат вышел следом, спотыкаясь, с дрожащим голосом вызвался вместо него. Прошло почти одиннадцать лет. И зачем все это было? Какой смысл? Вот они, здесь. Каждое решение — даже те, что они принимали совсем юными — привело их сюда. Регулус молча садится напротив, Сириус берет ближайший стакан. Держит его так же, как когда-то держал отец — небрежно, лениво. Регулус никогда не скажет ему об этом. Если бы Сириус знал, держал бы иначе, но почему-то, даже сейчас, в этом есть утешение. Они пьют молча, глядя друг на друга. Регулус думает — кто из них сломается первым? Он не ожидает, что это будет он. Но это он. — Ты не можешь сделать это снова, — сипит Регулус, горло горит, все тело ноет. — В прошлый раз я едва простил тебя. В этот — не прощу. — Регулус, — тихо говорит Сириус. — Ты не можешь, Сириус, — шепчет он, голос срывается, становится маленьким, почти умоляющим. Он раскрывается, ломается перед братом, беззащитный, как когда-то. — Пожалуйста, не вызывайся за меня снова. Пожалуйста. Сириус закрывает глаза, прижимает стакан ко лбу, лицо его искажено. Молчание тянется мучительно долго. Сердце Регулуса бьется все быстрее. Такой страх он чувствовал только однажды — тогда, в пятнадцать. Такой же страх: что все, через что пройдет Сириус, — снова будет его виной. Как всегда. Вся боль Сириуса тянется к одному источнику. К одному человеку. К Регулусу. С детства — все побои, наказания, которые он принимал на себя, чтобы уберечь младшего. Вся боль, вся арена — кровь, убийства, сломанная жизнь. Все, чтобы Регулус остался жив. — Сириус. Сириус, — захлебывается он, уже в панике. Не помнит, как встает, но вот он уже обходит стол, опускается на корточки рядом, хватается за его руку, трясет его за рукав, как в детстве. — Посмотри на меня. Посмотри, Сириус, прошу тебя. Сириус сжимает веки сильнее, глотает тяжело, болезненно. Выдох вырывается из него прерывисто, будто с боем. Он открывает глаза, поворачивает голову, встречается взглядом с Регулусом. — А если… — Нет. Мы не говорим ни о чем другом. Ни о каких «если». Мы говорим об этом. О том, что будет, если назовут мое имя. Пообещай мне, Сириус. Сириус молчит. Ни единого движения, ни трещины в выражении лица. Таким он был на арене — в бою, в боли, в тишине. — Ты не можешь сделать это снова. Пожалуйста, не делай этого, не выходи за меня, потому что я… я… — я люблю тебя, я тоже люблю тебя, думает Регулус, пытается вытолкнуть слова наружу, но они не идут. Он едва дышит. — Я не смогу простить тебя на этот раз, Сириус, если ты это сделаешь. Все, что мы только-только вернули, все, за что боремся каждый день — все это исчезнет. Мы снова потеряем друг друга. Ты потеряешь меня. Так что, прошу, просто… просто выбери сохранить меня в этот раз. Пожалуйста. И вот оно — крошечная трещина в его лице, боль вспыхивает в глазах. Сириус тяжело выдыхает, ставит стакан на стол с глухим стуком и сдавленно говорит: — Ладно. — Ладно? — переспрашивает Регулус, дрожит так сильно, что еле держится, страх еще слишком свежий, и он не знает, способен ли вообще снова почувствовать, что значит быть в безопасности. — Ладно, — повторяет Сириус, кивает резко, неуверенно. — Обещаю, Реджи. Регулус с шумом выдыхает, склоняется и прижимается лбом к его руке, шепчет снова и снова: — Спасибо, спасибо, спасибо. Сириус на мгновение кладет ладонь ему на затылок, она теплая, тяжелая, успокаивающая. Регулус чувствует, как от этого жжет глаза. Они замирают вот так, в этой тишине, пока Сириус не дергает его за волосы, заставляя поднять голову. Смотрит ему в глаза и говорит твердо: — Теперь ты. Твоя очередь. Пообещай мне то же самое. Теперь молчит Регулус. Он даже не думал об этом, о том, что могут назвать имя Сириуса. Его никогда не называли. Мысль, что это может случиться теперь, — за гранью восприятия. Он даже не может представить, как это прозвучит, и что он почувствует. — Регулус, — резко говорит Сириус. Так резко, что в голосе слышится их мать. И самое страшное — Регулус и правда об этом не подумал. Голова была полна других страхов, других тревог, но это может случиться. Это реальность, перед которой он не знает, как выстоять. Имя Сириуса могут назвать, а он должен… что, молчать? Ничего не делать? Даже не вернуть долг? Сириус сделал это ради него. Регулус должен… он должен… — Если ты не пообещаешь, я тоже не буду, — говорит Сириус, опуская руку с волос Регулуса, сжимает его плечо и встряхивает. — Ты понимаешь, что я говорю, Регулус? Это должно быть равным. Мне нужно, чтобы ты пообещал. И не вздумай, черт возьми, лгать. Конечно. Конечно, так это и должно быть, иначе все рухнет. Регулус понимает, что это значит — стараться и требовать того же в ответ. Весь последний год они только этим и занимались. Они шли к этому, шаг за шагом, и сейчас им обоим приходится бороться с каждой клеткой своего существа, чтобы не разрушить все снова. Он вдыхает. Выдыхает. И борется. Поднимает глаза на Сириуса, смотрит, и снова верит, по-детски, что имя Сириуса не назовут. Он кивает. Сглатывает. — Ладно. — Обещаешь? — спрашивает Сириус. — Обещаю, — шепчет Регулус. И это ощущается как самый страшный его грех. — Ты знаешь, что я тебя люблю, правда? — спрашивает Сириус, голос дрожит, слова мягкие, как перо, но с такой тяжестью, с такой искренностью, что они будто прямо из сердца. Регулус отворачивается, чувствуя, как по щекам бегут слезы, и все, что он может ответить: — Знаю. Потому что, несмотря ни на что, несмотря на все, что с ними было — он знает. Я тоже тебя люблю, думает Регулус. Даже сейчас эти слова так и не слетают с его губ.