Crimson Rivers \ Багровые Реки

На двадцать шестой день рождения Регулуса на его пороге появляется Джеймс, но не с цветком, а с шапкой. Очень, очень старой шапкой с пушистым помпоном и когда-то звенящим колокольчиком, который давно уже не звенит. Регулус не видел ее ровно одиннадцать лет, до этого самого дня. На улице холодно, снег ложится мягким покрывалом, а Джеймс стоит с этой шапкой, хранившейся у него все эти одиннадцать лет, как будто ничего между ними не изменилось. Но все изменилось. Теперь все по-другому. После того самого объявления им обоим было тяжело. Джеймс целую неделю не выходил из дома, не отходил от родителей ни на шаг, и, по словам Сириуса, Монти был в полном раздрае. У Регулуса все было не лучше. Даже если бы Джеймс тогда пришел, он бы не встал с кровати, чтобы впустить его. Единственная причина, по которой он вообще встал, это потому что Барти его уговорил. В конце концов Джеймс все же вернулся — на этот раз с цветком. Регулус не открыл дверь, не пустил его. Цветок умер на пороге, а Джеймс просто принес новый. Регулус злился на то, что тот все еще, черт возьми, пытается. Как бы ни обернулось все это, их шанс — он ушел. Регулус наивно поверил, что у них будет возможность, что они получат то, чего так хотели, и все исчезло, едва он это осознал. Он не понимал, как Джеймс вообще выдерживает, как может продолжать приносить цветы, продолжать надеяться, когда нет ни капли надежды. Злость в нем кипела. Но и это прошло. Рассыпалось в покорность и бескрайнее сожаление. Превратилось в острую, звенящую внутри решимость: пока все окончательно не рухнуло — он хочет получать каждый цветок. Когда он начал снова их принимать, он открыл дверь, впустил Джеймса, и они провели очень, очень тяжелый разговор. — Ты не можешь вызваться добровольцем за меня, — сказал Регулус. Это было первое, что он сказал. Единственное, что надо было сказать. Это висело между ними — тема, которую они до сих пор обходили. Это была ссора. Почти. Джеймс больше умолял, стоял на грани внутреннего срыва, хотел все замять, закрыть, отвернуться. Злился, что Регулус требует от него такого. Обещания. Обещание, которое он должен исполнить, глядя Регулусу в глаза. Обещание, в которое он вложит все. Но Регулус — упрямый, как всегда — не уступил. Даже когда Джеймс плакал. Даже когда тянулся к нему, умолял. Он стоял, разбивал Джеймса на куски, добирался до самого сердца и вытаскивал из него клятву, которая ему была нужна. Он получил ее. А когда Джеймс потребовал то же самое от него, Регулус просто шагнул в его объятия, уткнулся лицом в его плечо и тоже пообещал. С закрытыми глазами, с сердцем, рвущимся на части. Это был их последний разговор, последнее прикосновение. До сегодняшнего дня он больше не открывал дверь. И вот теперь они здесь. Джеймс стоит на его пороге с шапкой, а Регулус — напротив, с желанием впустить его, с тоской такой острой, что нечем дышать. — Я… я просто подумал, ты, может, хотел бы ее обратно, — хрипло говорит Джеймс, теребя шапку в руках. — Я знаю, ты не хочешь меня видеть… — Хочу, — перебивает Регулус. — Хочу, Джеймс. Джеймс будто не верит. — Правда? — Я скучаю, — шепчет Регулус. Джеймс сразу начинает плакать. Мгновенно. Его лицо искажается, он опускает голову, выдыхая судорожно. Стоит, ломается весь сразу, и Регулус чувствует, как в его сердце трещины расходятся еще шире. — Джеймс, — мягко говорит Регулус. — Джеймс, заходи. — Х-хорошо, да, — сдавленно отвечает Джеймс, задыхаясь от слез, и делает шаг вперед, прижимая шапку к груди, будто держится за нее изо всех сил. Регулус ведет его внутрь и поднимается с ним по лестнице, по пути протягивая руку, чтобы взять Джеймса за ладонь — помогает удержать равновесие, ведь сегодня у него нет трости. Видимо, нога его не беспокоит, но лестницы, как Регулус заметил, все равно для него всегда проблема. Он даже собирался попросить Сириуса установить в доме кресло-подъемник, чтобы Джеймсу было проще, но теперь в этом, наверное, уже нет смысла. Джеймс никогда не был в его комнате, хотя и видел ее в окно. Сейчас он не в состоянии обращать внимание на детали — весь в слезах, да и смотреть особо не на что. Регулус бережно забирает у него шапку и кладет ее на стол, потом садится на кровать и мягко притягивает Джеймса к себе. Тот послушно идет за ним. — Прости, — выдыхает Джеймс сквозь всхлипы, даже когда подбирается ближе. — У тебя день рождения, а я... — Тсс, не думай об этом, Джеймс. Иди ко мне, — шепчет Регулус, устраивается поудобнее и прижимает его к себе. Джеймс сворачивается у него под боком, зарываясь лицом в грудь, дрожит, плачет. Регулус гладит его по спине, медленно, успокаивающе, и снова и снова перебирает пальцами его волосы. Проходит какое-то время, прежде чем Джеймс начинает понемногу успокаиваться. Наконец он просто дышит, спокойно, поворачивает голову, чтобы устроиться удобнее. Регулус поправляет ему очки. — Я не знаю, как мне с этим справиться, — хрипло говорит Джеймс. — Как я должен просто стоять в стороне, если назовут твое имя? А если Сириуса... — Ты дал обещание, Джеймс, — жестко перебивает Регулус, тянется вниз, берет его за подбородок, поднимает лицо. — Мы все поклялись. Джеймс тяжело сглатывает. — Знаю. Я не вызовусь добровольно. Но что бы ни случилось — мое сердце все равно будет разбито. Я надеюсь, что выберут меня. Я хочу, чтобы это был я. — А я не хочу, — тихо говорит Регулус. — Я тебя люблю, — шепчет Джеймс. — Может, тебе больно это слышать, но я тебя люблю. До безумия. Так, что больше некуда, Регулус. Так, что душу рвет. — Джеймс... — Я просто люблю тебя. Все, что я умею — это любить тебя. Я... Регулус резко тянется вперед и закрывает его рот поцелуем, потому что не может иначе, потому что слишком хочет, потому что зачем себя сдерживать, если и так все теряет смысл. Какой смысл в том, чтобы не целовать его, если сам этот смысл давно исчез? Кроме. Кроме жара его губ, этого дрожащего вздоха, того, как все внутри вздрагивает от прикосновения. Так хорошо. Боже, как же это хорошо. Может, в этом и есть весь смысл. Все остальное не имеет значения, только это, только они. Регулус был готов тогда, и он готов сейчас. Если это все, что ему остается — значит, пусть будет это. Он столько времени упустил впустую. — Черт, — срывается с губ Регулуса вместе с хриплым, болезненным смешком. Он отстраняется, тяжело дышит, смотрит прямо на Джеймса, который отвечает тем же, смотрит, умоляя. — Это будет больно. И будет. Конечно будет, потому что они великая, большая трагедия. Такими они были всегда, такими и останутся. И никакие поступки, никакие усилия уже не смогут это изменить. Но они все равно собирались попытаться. — Прости. Прости меня. Я не должен был этого делать... — хрипит Джеймс, зажмуривая глаза. — Это был я. Джеймс, это был я, — говорит Регулус, потому что так и есть. Конечно, Джеймс винит себя. Он и правда, кажется, не понимает — не допускает даже самой мысли, что это Регулус мог поцеловать его просто потому, что захотел. Его глаза распахиваются — полны непонимания, и Регулус чувствует, как в нем поднимается ярость. На самого себя. За то, что когда-то допустил: чтобы Джеймс мог сомневаться в том, насколько сильно он ему нужен. — Ты…? — Джеймс вглядывается в его лицо. — Почему? — Потому что я хотел. Потому что я хочу тебя, — отвечает Регулус. Он слишком устал, чтобы разбираться в том, насколько это сложно. Особенно сейчас. Он просто отбрасывает все и, впервые за долгое время, разрешает себе жить только этим моментом. Здесь и сейчас он хочет того, чего им не дано будет получить. Хочет хотя бы кусочек, хотя бы что-то, что принадлежит только им. — Даже сейчас? — шепчет Джеймс. — Всегда, малыш. Всегда, — шепчет в ответ Регулус, снова прикасаясь к его лицу, к щеке, к линии подбородка. — Я хочу поцеловать тебя еще. Если ты не против. — Пожалуйста, — выдыхает Джеймс, почти с мольбой. Тянется всем телом, хочет большего, нуждается в этом. — Пожалуйста, пожалуйста, по... Регулус не дает ему договорить. Тянется и снова целует, лишая его слов, оставляя только дыхание. Только этот поцелуй, медленный, нежный, но глубокий с самого начала, как будто их глубины широко распахиваются, и они сами бросаются в это, без остатка. Это нарастает, как такие вещи обычно и нарастают, когда им позволяют, — и Регулус позволяет. Он откидывается на кровать, тает под каждым прикосновением Джеймса, принимает все, что тот дает, просит о большем без слов, и Джеймс дает. Он отдаст ему все, а Регулус хочет все это принять, и в ответ отдать тоже — всего себя, без остатка. Когда он целует Джеймса, он теряет из виду все остальное. Есть только он. Только Джеймс. Джеймс. Джеймс. Джеймс. — Нет, нет, все в порядке. Я... — дыхание Регулуса сбивается, когда Джеймс машинально запускает руку под его рубашку, а потом замирает, осознав, что делает. Он даже не касается шрамов, но, наверное, боится, что мог. Регулус чуть отстраняется, встречаясь с его испуганным взглядом. — Я позволю тебе посмотреть. Просто… ты должен пообещать, что… что притворишься, будто я… — Что? — Джеймс снова не понимает. Регулус качает головой, и Джеймс хмурится. — Тебе не нужно, правда. Послушай, мы не обязаны ничего делать. Хорошо? — Но я хочу, — говорит Регулус. И добавляет: — И у меня день рождения. Джеймс моргает, потом слабо смеется: — Ну, с этим не поспоришь. Аргумент железный. — Знаешь, в свой пятнадцатый день рождения я загадал на рассвете, чтобы ты меня поцеловал, — шепчет Регулус. Джеймс целует его сразу же, просто тянется и делает это, и Регулус довольно мурлычет, как будто говорит, что желание исполнено. Какое-то время все сводится только к этому. Только поцелуи. Пока Регулус не отрывается, не отталкивает Джеймса назад — мягко, но настойчиво. Джеймс оказывается на боку, опирается на локоть, смотрит на него, очки сбились. У Регулуса сжимается сердце — он садится, дышит. Просто дышит. Медленно тянется к подолу своей рубашки. Пальцы дрожат. Он долго не может заставить себя двигаться. Закрывает глаза, сжимает веки, потом все же снимает одежду. Тишина. Они оба не дышат. Регулус не открывает глаза. Он не хочет видеть реакцию. Проходит несколько ударов сердца. Потом он слышит, как Джеймс выдыхает, вдыхает, снова выдыхает. — Регулус? Посмотри на меня. Он поднимает взгляд. Медленно. Джеймс смотрит прямо, не отводя взгляда. — Ты правда думаешь, что это делает тебя менее прекрасным? — мягко спрашивает он. — Это не так. Не делает. И все. Джеймс Поттер разрушает весь его страх тремя предложениями, и взглядом. Регулус не собирался плакать, но плечи вздрагивают, и он почти там. Еще немного, и он не сдержится. Вся сила уходит из него в одно мгновение. Он оседает, захлебываясь тяжелым, неровным выдохом — то ли это смех, то ли рыдание, то ли все сразу. Джеймс придвигается ближе, осторожно берет его за руку, наклоняется и целует шрамы на внутренней стороне предплечья. Они уже поблекли, почти исчезли, но вмятины от когтей, врезавшихся в кожу остались навсегда. Губы Джеймса — теплые, живые — прижимаются к ним. Регулус не сдерживается и начинает плакать, потому что эти шрамы всегда были для него смертью, выжженной на коже, знаком, от которого не избавиться. А Джеймс — он вдыхает в него жизнь. Он целует выше, по всей длине руки, не пропуская ни одной полосы. Осторожно укладывает Регулуса на кровать, забирается сверху, чтобы дотянуться дальше, и между каждым поцелуем, между каждой отметиной шепчет: «Ты красивый, Регулус. Такой красивый». И Регулус может только плакать. Его руки, ноги, грудь, спина, бока, бедра, внутренние, внешние — все покрыто старыми, почти исчезнувшими шрамами. Даже шея. Почти все — бледные, тусклые, вымытые временем. Почти все. Самый страшный — на груди, прямо над сердцем. Там, где холодная рука пыталась вырвать его, и часть Регулуса долго верила, что ей это удалось. Но каждый раз, когда он смотрит на Джеймса, он вспоминает, что ей это не удалось. Шрам остался уродливым: вздутый, грубый, вязаный узелками. Джеймс целует его точно так же, как и все остальные. — Ты все еще… ты не… — Регулус не может договорить ни одно из предложений. Но и не нужно. Джеймс поднимает голову, ловит его взгляд. — А ты смотришь на меня по-другому из-за моей ноги? — Регулус качает головой. — Тогда почему я должен смотреть иначе, любовь моя? — Потому что ты умолял меня не делать этого, — хрипит Регулус. — Ты сказал, ты говорил, что никогда меня не простишь. А теперь смотришь на меня, и видишь… всегда видишь... — Я смотрю на тебя, и вижу тебя, — перебивает Джеймс. Он накрывает ладонью тот самый шрам, даже не глядя на него. — Я не хотел… — Он замолкает, глотает, выдыхает. — Я мог бы винить себя. Мог бы винить тебя. Но правда в том, что ни ты, ни я не были виноваты в том, что с нами произошло в той арене. В конце концов, ты — Регулус. — Не тот, что был раньше, — едва слышно шепчет Регулус. — Но ты всегда мой Рег, — говорит Джеймс тихо. За это Регулус должен его поцеловать. Он запускает пальцы в его волосы, притягивает к себе резко, судорожно, срывается в поцелуй, задыхаясь от наплыва чувств, которые готовы вылиться наружу. Он вспоминает, как Джеймс когда-то говорил, что арена — Святыня — могут изменить их, но не могут отнять того, кто они есть, и мысль о том, что он, Регулус, для Джеймса все тот же, сводит его с ума. Со всеми шрамами, он всегда будет Джеймса Рег. В этом что-то окончательное, что-то твердое, надежное, настоящее. Следующие минуты пролетают как вихрь. — Прикоснись ко мне. Пожалуйста. Где угодно. Везде. Просто… просто... — Хорошо, только… у меня, вообще-то, всего две руки, любовь моя. — Джеймс… — Подожди секунду. Это… ну, сложно, когда ты не можешь лежать спокойно. Нужно хотя бы… — Джеймс… — Я же говорю: у меня только две руки, а нога… В конце концов Регулусу приходится смириться с тем, что у Джеймса нет возможности вдруг отрастить еще пару рук. Что, конечно, несправедливо и жестоко. Он хочет, чтобы Джеймс касался его везде, чтобы стирал прикосновением смерть, оставленную чужими, холодными пальцами. Джеймс касается. Не сразу, не быстро, но касается, и оставляет на коже обжигающие отпечатки, полные жизни, той самой, которую может почувствовать только Регулус. Регулус не знает, как потом сможет смотреть себе в глаза — ненавидеть то, что увидит в отражении, зная, что там останутся ласки жизни, которыми его одаривает Джеймс. Сейчас, с руками Джеймса на своем теле, он чувствует себя красивее, чем когда-либо. Нет, он вообще впервые чувствует себя красивым. Сначала все дается тяжело. Секс — это трудно. Они долго не могут найти удобную позу, чтобы не тревожить ногу Джеймса. Путаются в одежде, в простынях, едва не скатываются с кровати, когда Регулус лезет в нижний ящик стола в поисках нужного, про себя благодаря Барти за то, что тот всегда держит все в запасе. Безопасный секс важен для Барти, и сейчас это играет Регулусу на руку. Потом становится легче. Когда все наконец встает на свои места, когда все — их тела, дыхание, прикосновения — складывается, и мир исчезает. Тогда они замирают, молча, без движения. Просто замирают. Джеймс прижимает лоб к его лбу, и они дышат в тишине, в тепле, в нежности, пронизывающей каждую клетку кожи. — Все хорошо? — шепчет Джеймс. Регулус сверкает на него глазами, и голос срывается в хрип: — Нет, и с тобой тоже не будет, когда я тебе, блядь, глаза выцарапаю, если ты сейчас же не начнешь двигаться… — Да, да, да, — смеется Джеймс, коротко, возбужденно, и, ухмыляясь, засовывает ладонь под его колено, подтягивает ногу выше, и Регулус сразу замолкает. — Такой нетерпеливый. — У нас мало времени, — бормочет Регулус, всхлипывая сквозь зубы, пытаясь сдержать стон, когда Джеймс, наконец, начинает двигаться. — У нас целая вечность, — лжет Джеймс, и продолжает, как будто это правда — медленно, бережно, с любовью, будто не существует ничего, кроме этого. Сейчас Регулус позволяет себе в это поверить. ~•~ Когда Пандора приходит, она бросает один взгляд на Сириуса, и сразу же начинает плакать. Сириус тяжело выдыхает. — Мне так... так жаль, — захлебывается Пандора, глаза полны слез, грудь сотрясается от рваных, сдавленных всхлипов. — Сириус... — Перестань, Пандора. Ну же, хватит, — мягко говорит Сириус и обнимает ее. — Это не твоя вина. Не надо. — Это я. Я — жнец, — сипит Пандора, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза, опухшие от слез. — Это я. Я называю имена. Я выбираю. Я... Сириус сжимает ее плечи и склоняется к ней, глядя прямо в глаза: — Никто из нас тебя не винит, Пандора. Ты не виновата. Прости, я понимаю, как это тяжело, но мне нужно, чтобы ты сейчас держалась. У тебя есть новости, которые мы должны услышать, верно? — Да, — кивает она, всхлипывая. — Ну, пойдем, — говорит Сириус, обнимая ее за плечи и ведя вперед. Они направляются в кабинет мэра, где их уже ждет Эффи. Сириус с удивлением замечает, что и Джеймс с Регулусом пришли раньше, чем ожидалось. Он был уверен, что они… заняты тем, о чем Сириусу бы не хотелось думать, но, к сожалению, приходится, потому что Джеймс счел необходимым ему все рассказать. Буквально два дня назад, в день рождения Регулуса, Сириус зашел к ним домой, громко окликнул брата, в ответ раздалось приглушенное ругательство, грохот и, неожиданно, смех Регулуса. На лестнице появился Джеймс с растрепанными волосами, в рубашке, надетой наизнанку. И еще до того, как тот расплылся в улыбке и бодро сообщил: «Я только что переспал с твоим братом. Четыре раза», Сириус все понял. И ведь Джеймс звучал так гордо. Как бы там ни было, они с Регулусом с энтузиазмом пользуются... своим новым статусом, и Джеймс не забывает держать Сириуса в курсе. Кажется, он просто любит смотреть, как у Сириуса корежит от отвращения лицо. Сириус мстит, называя его «инцестник», но это не работает — Джеймс только усмехается и отвечает: «Ага, только это твой брат», и мгновенно уворачивается, когда Сириус лениво тянется, будто собирается его стукнуть. Сегодня утром Джеймс глянул ему прямо в глаза и без тени стыда заявил: — Я сейчас пойду весь день трахать твоего брата и делать вид, что мы не в полном дерьме. Увидимся позже, ладно? На это Сириус только вздохнул и сказал: — Ладно. Так что, да, он совершенно точно ожидал, что Джеймс с Регулусом опоздают. И, признаться, мысль о том, что они явятся на Жатву с опозданием, потому что были заняты сексом, вызывает у него мрачное, полусмешное удовлетворение. Его раздражение все равно меркнет на фоне искренней гордости за то, какие они... озабоченные. Он бы предпочел, чтобы они были такими не друг для друга, но что уж — главное, что они счастливы. Хотя это счастье не продлится долго после сегодняшнего дня. Сейчас они уже не счастливы, и это понятно. Сириус не счастлив, Эффи — тоже, Пандора и подавно. Все в комнате тяжелое, сдержанное, будто воздух стал гуще. Все собрались, чтобы услышать, как все теперь будет. Пандора сначала обнимает Джеймса и Регулуса, потом — Эффи, которая никогда не отказывается от объятий. Затем она откашливается, выпрямляется, вдыхает, выдыхает. Руки дрожат. — Итак... Начнем с наставников. Святыня принимает только троих кандидатов — Регулуса, Сириуса и Джеймса. Юфимия, они... они хотят, чтобы наставником был кто-то из них, вне зависимости от того, кто из вас станет трибутом. — Я все равно буду трибутом, — просто говорит Эффи. — Подожди, это... что это значит? — тихо спрашивает Джеймс. — Это значит… — Пандора сглатывает. — Это значит, что если, например, твою маму и... и Сириуса выберут трибутами, тогда тебе с Регулусом придется решить, кто из вас станет наставником. — Я, — сразу говорит Джеймс, глядя на Регулуса. Регулус не возражает. Молчит. — А если... если выберут твою маму и Регулуса, тогда выбирать будешь ты и Сириус, — продолжает Пандора. — Я, — тут же заявляет Сириус и не отводит взгляда, когда Джеймс поворачивается к нему. — Если я не трибут, то я наставник, Джеймс. Я хорошо справляюсь со Святыми. Джеймс уступает, потому что знает, что это правда. — Ладно. — Значит, насколько я понимаю, — осторожно говорит Пандора, — Регулус ни при каком раскладе не станет наставником? Разве что Юфимия... — Я буду, — перебивает Эффи. — Нет, Регулусу не придется быть наставником. И трибутом будет только один из них. Я собираюсь быть добровольцем чье бы имя ни вытянули, а если вытянут мое, то никто из них не станет добровольцем за меня. Пандора медленно кивает. — Поняла. Тогда поговорим о добровольцах. — Для этого есть правила? — удивленно вырывается у Джеймса. — Есть обычное правило, — медленно отвечает Пандора. — Тот, кого выбрали, не может отказаться от добровольца, если тот заявил о себе первым. Второй доброволец после первого невозможен. И тот, кто вызвался, не может взять слова обратно. — Есть… новые правила? — бормочет Джеймс, морщась. — В этот раз — да. Некоторые обычные правила не действуют, потому что нет ограничения по возрасту и есть условие, что трибут должен быть Победителем, — объясняет Пандора. — Суть в том, что если кто-то вызывает себя добровольцем, его имя исключается из жеребьевки. Если я тяну его имя, то я должна тянуть снова. То есть, если я вытяну Джеймса, а Юфимия вызовется за него, и потом я снова вытяну ее имя, то мне придется отбросить его и тянуть дальше. И еще, человек, которого изначально вытянули, но за которого вызвался доброволец, тоже исключается из жеребьевки. То есть его имя больше не может быть вытянуто, но он сам может вызваться добровольцем за кого-то другого. Например, если Юфимия вызовется за тебя, Джеймс, то твое имя больше не вернется в жеребьевку, но ты сможешь вызваться добровольцем за Сириуса или Регулуса. — Это неважно, — тихо говорит Эффи. — Единственная, кто будет вызываться, это я. Пандора смотрит с сомнением. — Правда, — подтверждает Джеймс устало. — Мы с Сириусом и Регулусом не будем вызываться друг за друга. Мы так договорились. — Хорошо, — шепчет Пандора, часто моргая. Ее губы дрожат. — Я просто… Я хотела сказать, что если бы был хоть какой-то способ избежать этого, хоть как-то не выбирать… Я бы… — О, милая, это не на тебе, — мягко говорит Эффи, протягивая руку. Пандора цепляется в нее, лицо у нее дергается, и в следующую секунду она снова плачет. — У нас... у нас совсем мало времени, — рыдает она. — Простите. Простите меня. Ни один из вас не заслуживает этого. Никто не спорит с ней. Потому что это правда. ~•~ Странное ощущение — подниматься на сцену с самого начала, думает Регулус. Путь по площади до трибуны похож на поход к виселице, на осознанный шаг к плахе. Пандора, которой не грозит эта участь, единственная из них дрожит. Регулус не боится, не в этот раз. Иронично. На всех предыдущих Жатвах он чувствовал в животе привычную тяжесть страха, но теперь, когда шансов у него меньше, чем когда-либо, он не чувствует ничего. Обычно на ежегодной Жатве страх буквально пульсирует в воздухе, пронизывает толпу в дистрикте, но сегодня — только ярость. Регулус чувствует ее привкус на языке, эту беспокойную злость, охватившую всех вокруг. Потому что, даже если им самим ничего не угрожает, это все равно несправедливо. Это извращение. Это неправильно. Победители не должны участвовать в этом снова, это единственное обещание, которое Святыня до сих пор сдерживала. До сегодняшнего дня. Это очередное напоминание о неравенстве и абсолютной власти, которая нависает над ними всегда. Особенно больно оттого, что многие знают Сириуса и Джеймса, любят Эффи и уважают Регулуса, хотя бы за его игры, за то, что он держится особняком. У Шестого дистрикта неплохие отношения с мэром — возможно, старейшим из ныне живущих, десятилетиями занимающим свой пост. Он крепко держит в узде авроров и, несмотря на ограниченные полномочия, действительно пытается бороться с бедностью. Мэр Аберфорт, возможно, единственное, что сегодня удерживает толпу от бунта. — Добро пожаловать, Шестой дистрикт, на 85-ю ежегодную Жатву, посвященную годовщине Мемориала, — говорит Пандора в микрофон, ее голос дрожит и срывается. Регулус оборачивается, чтобы посмотреть на тех, кто стоит рядом с ним на сцене. Эффи стоит прямо, расправив плечи, подбородок гордо поднят, взгляд — стальной. Внутри у Регулуса отзывается тихая, несказанная скорбь. Скорбь по той связи, которую он так и не позволил между ними вырасти. Она была бы с ним нежна — как с Сириусом, — если бы он только позволил. Он жалеет, что не позволил. Рядом с ней — Джеймс. И он боится. По-настоящему, отчаянно боится, сильнее, чем тогда, когда впервые прозвучало его имя. И это понятно — теперь он боится не только за себя. Теперь он боится за тех, кого любит. И Регулус в этом списке. Это то, чего он больше никогда не примет как должное. Между Джеймсом и Регулусом — Сириус. Он смотрит прямо перед собой, губы сжаты в тонкую линию, глаза горят. Он зол. Он выглядит так, будто готов ворваться в Святыню и сжечь ее дотла, с радостью уничтожить каждого, кто причастен к этому безумию, и Регулус его понимает. Он чувствует то же самое. Оставшаяся часть речи Пандоры и традиционное послание от Святыни — то же самое, что и каждый год — проносятся слишком быстро, и сердце Регулуса начинает колотиться все сильнее. Осталось только назвать имена. В чаше лежат четыре сложенных листка, и он не может оторвать от них взгляд. Четыре имени. Четыре человека, которые, каждый по-своему, невероятно важны друг другу. Четыре, из которых совсем скоро, неизбежно, останется только трое. Пандора подходит к чаше, будто та вот-вот укусит ее. Регулус видит слезы в ее глазах, замечает, как дрожат ее пальцы над бумагой. Тихий всхлип вырывается у нее, отзываясь эхом по безмолвному двору. Регулус замирает. Медленно, словно каждый шаг ей дается с трудом, Пандора возвращается к микрофону. Разворачивает бумажку дрожащими руками, сдавленный звук прорывается у нее из горла, когда плечи вздрагивают от нарастающего всхлипа. Пауза. А потом — ирония. Конечно. Не один раз, не два, а уже в третий, черт побери, раз. Словно это его судьба. Он бы рассмеялся, если бы мог дышать. — Регулус Блэк. ~•~ Сириус слышит имя своего младшего брата, и мгновенно возвращается в момент, когда ему было шестнадцать. Он помнит тот день четко, до мельчайших деталей. День, когда имя Регулуса впервые прозвучало на жатве. Сначала он не поверил. Тогда он еще не знал, что шансы — это иллюзия. Что сколько бы их ни было, они никогда не на твоей стороне. Тогда имя Регулуса было лишь на трех бумажках. Трех — из сотен. Так не должно было случиться. Сириус не мог поверить, что выпал именно он. Потому что ты никогда не веришь, что это случится с тобой или с кем-то, кого ты любишь, пока это не происходит. В тот день, в самый первый раз, Сириус словно выпадает из реальности. Стоит, не двигаясь, в ушах звон, в голове пустота. Леденящий страх проносится по телу, и решение броситься вперед, закрыть Регулуса собой — это даже не решение. Это инстинкт. И этот инстинкт жив до сих пор, несмотря ни на что. Он возникает мгновенно, как удар кобры: быстрый, беспощадный, ядовитый, врывается в сознание, выжигает все остальное. Но Сириус не теряется, он остается здесь, в этом моменте, привязанный к одной-единственной необходимости. Он целиком в себе, абсолютно осознан, когда — прежде чем кто-то успевает сделать хоть вдох — дергается, срывается с места, такой же отчаянный, как в тот первый раз, и выкрикивает: — Я вызываюсь добровольцем! Голос вырывается из него, громкий, захлебывающийся, наполненный мольбой. Он не может иначе. Это Регулус. Его младший брат. Всегда его младший брат. Вот и все. Заявление прозвучало. Громкое, четкое, необратимое. Никто не успел ничего сделать, даже сам Регулус не сделал ни шага вперед. Худшее в том, что Сириус сам не знал, что скажет это, пока не сказал. Еще хуже, что в глубине души он знал всегда: как бы он ни клялся, какие бы обещания ни давал, он не сможет удержаться, потому что это Регулус. Это инстинкт, он не хотел, но и не мог поступить иначе. Это выбор, который нельзя отозвать, и не такой, о котором он когда-либо жалел. Ни в первый раз, ни сейчас. И это выбор, который Регулус не может принять. Он все равно пытается. Лицо резко белеет, голос срывается: — Нет. Нет. Я... нет, я не приму это. Сириус… Сириус отводит взгляд и делает шаг вперед. Слышит, как Эффи издает задушенный всхлип. Как Джеймс, будто его ударили в живот, выдыхает с шумом. Чья-то рука хватается за его локоть, разворачивает его, и ком мгновенно подступает к горлу, когда он видит выражение на лице Регулуса. — Ты... ты должен был выбрать... ты должен был... — слова ломаются у него на губах. В глазах — предательство. Чистое, острое, без остатка. Сириусу хочется быть тем братом, который всегда поступает правильно, но он слишком часто ошибался, и он уверен, что сейчас точно один из таких моментов. Взгляд Регулуса полон бурлящих эмоций, и Сириус уже знает, что будет дальше, потому что Регулус сам ему сказал. Сириус теряет его. Уже потерял. Вот оно. Как и следовало ожидать — лицо Регулуса закрывается. Все эмоции исчезают из его глаз. До боли знакомое выражение, будто годы, что они провели по разные стороны пропасти, вдруг возвращаются. Пропасть, которую они шаг за шагом уменьшали, превращая в едва заметную трещинку, через которую когда-то перепрыгивали, играя, как дети. Но они больше не дети, и одного неверного шага хватает, чтобы трещина вновь стала зияющей бездной. Шире, глубже, чем когда-либо. Регулус — недосягаем. Сириус может пытаться снова и снова, но он больше никогда не сможет починить то, что сломано. Регулус не рискнет протянуть руку в ответ. И это нормально. Сириус принимает это мгновенно, без борьбы, потому что это не имеет значения. Он не сможет сохранить Регулуса рядом, но если это значит сохранить ему жизнь, то потеря того стоит. Она всегда того стоила. — Я люблю тебя, Реджи, — тихо говорит Сириус, с грустной улыбкой и легким пожатием плеч. Потому что все, в конце концов, сводится именно к этому. Он любит своего брата, безмерно, и где-то глубоко внутри, почти эгоистично, он лишь однажды хочет услышать это в ответ. Но Регулус молчит. Вместо этого он шепчет: — Ты мне больше не брат. Сириус почти физически ощущает, как эти слова ударяют в него, накатывают волной боли, но он заставляет себя выдержать. Говорит себе, что так будет лучше, ведь скоро он и правда будет мертв, потому что кого бы ни выбрали вместе с ним, он вытащит его. Обязательно. Ценой своей жизни, если понадобится. Молча, Регулус опускает руку и отпускает его. Дает ему пройти вперед. Занять свое место. Снова. И Сириус идет. ~•~ Джеймс чувствует, как осознание догоняет его с опозданием, как будто он до последнего отказывался в это верить, пока момент не стал реальностью. И теперь она обрушивается на него внезапно, без пощады. Сириус. Он стоит там, снова трибут, и Джеймс, наконец, понимает, по-настоящему. Сириус возвращается на арену. И теперь уже ничто не остановит это. Он идет туда сам, навстречу опасности. Туда, где может погибнуть. А Джеймс не может… он просто не может… — Подожди, — вырывается у него, и он бросается вперед. — Подожди, нет, Сириус. Нет! — Джеймс, — шепчет Сириус, поворачивая голову. Его челюсть сжата, он качает головой. — Я пойду. Можно я пойду? — хрипит Джеймс, не останавливаясь. Его голос обращен к Пандоре, чье лицо искажено болью. — Пожалуйста. Только не он. Пожалуйста, не он… Сириус разворачивается и резко хватает его за грудь, чуть отталкивая назад. — Джеймс. Джеймс, прекрати. Ты не можешь. Ты… — Сириус, — сдавленно говорит Джеймс, глаза щиплет от слез. — Сириус, не надо… пожалуйста, я не смогу… — Послушай. Тебе нужно вернуться. Просто иди и жди, хорошо? Здесь ты ничего не сможешь сделать, — Сириус говорит резко, взгляд его скользит в сторону. Джеймс прослеживает за ним, и видит, как к ступеням приближаются авроры, руки у них на оружии. Сириус тянется, сжимает его плечо, чуть встряхивает. — Все хорошо, Джеймс. Иди к Регулусу. Иди. — Сириус… — снова говорит Джеймс, потерянно. — Я знаю, — отвечает Сириус, выдыхая с усилием. Он сглатывает и резко притягивает Джеймса в крепкие объятия на короткий миг, а затем сразу отстраняет и мягко толкает назад. Джеймс отступает назад, тяжело дыша, зрение мутнеет. Он все пятится, будто может уйти от происходящего, будто расстояние сделает это менее реальным. Но это не помогает. Он чувствует, как его буквально рвет пополам. Только не Сириус, твердит он про себя. Только не Сириус. Не Сириус, не… Он налетает на кого-то. Оборачивается и видит Регулуса. Он стоит перед ним, закрывшийся, как стена. Лицо пустое, глаза мертвые. В нем ничего не осталось. Он просто стоит. Ждет. Джеймс остается рядом. Ждет с ним. Пандора снова у чаши. Смотрит вниз, на три сложенных листка. Это может быть Эффи. Может быть Джеймс. Может снова Сириус, но тогда придется тянуть заново. Все сводится к матери и сыну. По ее щекам текут слезы, но она не двигается. Просто стоит. — Пандора, — резко говорит Регулус. Она вздрагивает, как от удара, и с трудом выдыхает, поворачивая голову к ним. — Простите, — произносит она, не отводя от них глаз, и опускает руку в чашу, и вытаскивает следующий лист. Но Джеймс уже знает — не важно, чье имя там написано. Потому что его мать все равно вернется в арену. Она ясно дала понять: если выберут Джеймса, она вызовется. И несмотря на то, как сильно ему хочется нарушить это обещание, удержать ее, он не может. Не имеет права. Он не может причинить ей такую боль. Они много говорили об этом. Она однажды сказала ему слова, которые разбили ему сердце, но которые он должен был услышать: Мать не должна хоронить своих детей, Джеймс. Не ставь меня в положение, где мне придется это делать. Потому что Сириус — такой же ее сын, как и Джеймс, и если он все же вызовется, если нарушит клятву, он обречет ее на жизнь без одного из них. А может, без обоих. И когда она в слезах вновь заставила его пообещать — он пообещал. И на этот раз по-настоящему. Он не думает, что это значит. Что будет потом. С ним. С его семьей. Когда она... когда она... Он не может думать, он слишком напуган, но он знает. Смотрит на эти бумажки и знает: имя не важно. Потому что его мать все равно пойдет на арену с Сириусом, и обратно она не вернется. Он бросает на нее взгляд, глаза жгут от слез, и тут Пандора снова берет микрофон. — Второй трибут от Шестого дистрикта… — она выдыхает сквозь рыдания, дрожащими пальцами разворачивает бумажку. Голова ее склоняется вперед, из горла вырывается тихий всхлип, и Джеймс зажмуривается. Ожидаемое отчаяние обрушивается на него раньше слов. После тяжелой паузы Пандора шепчет: — Дж… — Я вызываюсь добровольцем. Джеймса пронзает холод, как будто солнце умерло, как будто огонь погас. Все вокруг погружается во тьму. Нет. Нет, только не это. Пожалуйста, только не это. Он медленно поворачивается и смотрит на Регулуса. Тот смотрит прямо на него, спокойно, непоколебимо. Последние слова все еще звучат у Джеймса в ушах: коротко, отчетливо, без тени колебания. Его голос не дрожал. Ни секунды. Пандора даже не успела назвать полное имя. Эффи в шоке. Глаза расширены. Она тянет руку, хватает Регулуса за локоть, когда он идет вперед. — Я не могу позволить тебе это, — хрипло говорит она. — Ты не можешь меня остановить, — мягко отвечает Регулус. Ее рука бессильно опускается. Она понимает, что ничего не изменить. Он был быстрее. — Нет, — срывается с губ Джеймса. Дыхание сбивается, он мотает головой и делает шаг назад, глядя, как Регулус идет вперед. — Нет, Регулус. Нет. Я не... Он бросает взгляд на Пандору, на Сириуса. В глазах паника. Сириус как окаменел. Лицо побледнело, он будто вот-вот потеряет сознание. — Я… я отказываюсь! — выкрикивает Джеймс. Пандора сглатывает всхлип и с трудом выдавливает: — Ты не можешь, Джеймс. — Нет, нет, нет, — отчаянно твердит он, бросаясь вперед и хватаясь за Регулуса за плечи, резко останавливая его. Его хватка слишком грубая, он чуть встряхивает его. — Не делай этого со мной. Пожалуйста, не надо… — Все уже сделано, малыш, — шепчет Регулус. — Ты же обещал, — выдыхает Джеймс, почти плача. Регулус улыбается. Грустно. — Я солгал. И Джеймс съезжает с катушек. Что именно происходит дальше, он не может сказать, но на сцене оказываются авроры, а вместе с ними и его мать. Она рядом, шепчет ему в ухо с нажимом, пытается оттащить его от Регулуса, но Джеймс не двигается с места. Его не увести. В конце концов, аврорам приходится просто заполонить сцену и буквально вытащить его силой. Вспыхивает драка — сразу, между всеми. В тот момент, когда Джеймс набрасывается, авроры наносят ответный удар, и тут же рядом оказываются Сириус, Регулус и Эффи. Джеймс видит, как его мать сбивает взрослого мужчину с ног и укладывает его на спину. Сириус бьет аврора так, что тот слетает со сцены. Регулус перехватывает одного из авроров, рвущегося к Джеймсу, и так резко заламывает ей руку назад, что раздается мерзкий, хрусткий щелчок и душераздирающий вопль боли — Регулус ломает ей руку, даже не моргнув. И самое пугающее, что Джеймс уверен: если бы не одно «но», они бы втроем — нет, вчетвером — вполне могли бы справиться со всеми аврорами в дистрикте. Если бы не оружие. В тот самый момент, когда дуло оказывается у его виска, все замирает. Сириус, Регулус и Эффи останавливаются мгновенно. Отпускают тех, кого били, поднимают руки и сдаются. Джеймс готов рваться дальше, он до сих пор кипит от ярости, но их внезапный страх останавливает его. Он закрывает глаза и позволяет себя утащить. ~•~ Юфимия наблюдает, как мэр Аберфорт со вздохом почесывает бороду, глядя на нее своими выцветшими, до боли усталыми голубыми глазами. Она знает его очень давно. Он старше ее на тринадцать лет и знает об истории Шестого дистрикта больше любого живущего. Ему было семнадцать, когда убили Гриндевальда, и двадцать шесть, когда Юфимию выбрали на Игры в ее тринадцать. Мэром он стал в тридцать, и вот уже тридцать три года на этом посту. Юфимия больше двадцати лет была наставницей, и за это время она провела немало часов рядом с Аберфортом. Она точно знает, что ему не все равно — он искренне заботится о жителях дистрикта, и о ней тоже. Но она также знает, что многое, почти все, не в его власти. — Ты напала на троих авроров, Юфимия, — говорит Аберфорт хрипло, как всегда. — А они напали на моего сына, — резко отвечает она. Аберфорт снова вздыхает: — Твой сын первым напал на них. — Ну и что? — Юфимия приподнимает бровь. Он глубоко заблуждается, если думает, хоть на секунду, что ей есть дело до того, кто начал. Джеймс, Сириус, Регулус — она всегда будет сражаться за них. Всегда. — Ты понимаешь, как тебе повезло, что в этом году не транслировали Жатву в прямом эфире? — Аберфорт поднимает руку, с силой проводит пальцами по брови. — Трансляцию задержали, отложили, чтобы пересмотреть. Это было сделано в преддверии… непредвиденных обстоятельств. Юфимия сухо фыркает: — Непредвиденные обстоятельства. Конечно. Это же вовсе не связано с тем, что Риддл хочет, чтобы возможные бунты или волнения не вышли за пределы дистрикта? Аберфорт продолжает, как будто ее реплики не существует: — Им удалось вырезать все, что нужно. Так что все, что случилось, осталось здесь, а значит, Джеймс, Сириус и Регулус не будут наказаны — у них важные роли в этом Квартальном Мемориале: наставник и трибуты. Я сумел замолвить за тебя слово и отговорить их от публичной казни, которую они изначально требовали. После долгой паузы Юфимия тихо говорит: — Спасибо. Она не слишком горда, чтобы быть благодарной. Не из страха смерти — нет. Просто Флимонт… он бы этого не пережил. А Джеймс… — Но, — продолжает Аберфорт с мрачным выражением, — тебя все равно ждет наказание. — Разумеется, — ровно отвечает Юфимия, не отводя взгляда. — Нельзя же допустить, чтобы кто-то подумал, что сопротивление возможно. Аберфорт снова вздыхает. — Ты сама все понимаешь, Юфимия. Так все устроено. — А когда мы перестанем это принимать, Аберфорт? — шипит она, подаваясь вперед. — Когда мы, черт побери, наконец встанем и перестанем это терпеть? Те, кого я люблю, сломлены. Ты понимаешь? Они прошли через ад, и я больше не могу молчать. Не на этот раз. Мои мальчики… — Ты угробишь себя, женщина, — ворчит Аберфорт, уставшим тоном, сдерживая злость. — Этого ты добиваешься? Я ведь пытаюсь тебя спасти. — И пусть, — бросает Юфимия резко. — Если я погибну, сражаясь за них, значит, уйду без сожалений. — А Флимонт? — тихо спрашивает Аберфорт. — Ты готова поставить его под удар? Юфимия сразу замолкает. Смотрит на него, но не может вымолвить ни слова. Одна мысль о том, что Флимонт может пострадать, что он может оказаться в опасности, вызывает в ней такой страх, что перехватывает дыхание. Но Флимонт — взрослый человек. Он сам делает свой выбор. Она не имеет права решать за него, даже из любви. Это то, чего еще не поняли Джеймс, Сириус и Регулус. Ей бы хотелось вернуть время, объяснить им, научить их, но слишком поздно. Все зашло слишком далеко. — Каково мое наказание? — говорит Юфимия, сдержанно. — Они велели тебя высечь на глазах у всего дистрикта. Присутствие обязательно для всех, — бормочет Аберфорт. Он опускает глаза, и голос его срывается в ту же сторону. — По семь ударов за каждого аврора. Всего двадцать один. Юфимия лишь тихо хмыкает и поворачивается к выходу. — Хорошо. Полагаю, все это произойдет позже, так что, если ты не возражаешь, мэр Аберфорт, я пойду попрощаюсь с детьми. — Тебе нельзя, Юфимия! — окликает он. — Они сказали… — Попробуй останови, — бросает она через плечо, распахивая дверь. — Добавь это к моему наказанию. С этими словами она хлопает дверью и уходит, не оборачиваясь. Никто не гонится за ней, никто не преграждает путь, и хорошо, что так. Первым на ее пути оказывается Джеймс. Он бросается к ней, как только видит, и с такой силой вжимается в объятия, что почти сбивает ее с ног. Он судорожно дышит, вцепившись в нее, будто боится отпустить. Бедный мальчик, он слишком многое пережил, слишком многое потерял. Если бы она могла уберечь его от всего того, что он уже перенес — и того, что еще предстоит, — она бы сделала это. Она собиралась, и Регулус… этот глупый, безрассудно влюбленный мальчишка, конечно, он все спланировал. Так быстро, так тихо, что никто ничего не заметил. Это разрушит Джеймса, а Сириус… она уже знает. Он пойдет за братом, конечно. Юфимия хотела, чтобы это была она, чтобы именно она пошла и вернула Сириуса домой. Проклятые мальчишки. Проклятые оба — за то, как любят: безоглядно, до разрушения. Это разорвет их всех, и она не сможет ничего сделать. — Мам, — хрипло выдавливает Джеймс, отстраняясь и глядя на нее с расширенными глазами и криво сидящими очками. Он выглядит таким юным, таким беззащитным. Она едва не умерла, рожая его, и вырастила его в того человека, которым так гордится — яркого, живого, настоящего. И она не может его защитить. — Джеймс, — шепчет Юфимия, поднимает руки, чтобы обхватить его лицо, вглядывается в родные черты. Он всегда больше походил на нее, чем на Флимонта, разве что комплекцией. Флимонт — добрый великан, высокий, широкий, и ни разу никого не обидел. Чуть-чуть ранимый, если честно. Джеймс унаследовал это тоже. — Что мне делать, мам? Я не знаю, что делать, — в панике говорит Джеймс, и в его голосе — страх. Юфимия с усилием сглатывает. — Ты едешь в Святыню и слушаешь советы Сириуса. Он научит тебя быть наставником. Делай все, что сможешь, любимый, для них обоих. — Но… но выживет-то только один… — Я знаю, Джеймс. Знаю. Но ты не можешь это изменить. Сириус и Регулус сами выберут, как им поступать, а ты просто помоги им на этом пути. Я понимаю, что ты боишься, но у нас мало времени. И… я должна поговорить с Сириусом. Джеймс медленно отходит, моргает, с трудом сдерживая эмоции. — Ты ведь только что была у мэра… Все в порядке? С тобой будет все хорошо? — Конечно, милый. Все просто прекрасно, — лжет Юфимия. Нет смысла заставлять его волноваться о том, что ждет ее. Он только станет винить себя. Она притягивает его ближе и держит чуть дольше, чем нужно. ~•~ Сириус смотрит на разбитые костяшки пальцев и ждет. Он ничего не чувствует. Он чувствует… сам не знает, что именно. Единственное, в чем может быть уверен, даже сейчас он скучает по Римусу. Когда дверь резко распахивается, он вскидывает голову. Волна страха накрывает его, и лишь немного отпускает, когда в комнату входит Монти. Он встречается с ним взглядом и тяжело сглатывает. — Где Эффи? — шепчет Сириус. — За нее заступается мэр Аберфорт, насколько я знаю, — хрипло отвечает Монти. — Она… она нарушила закон, как и вы все. Но Джеймс станет наставником, а ты с Регулусом — трибутами. Вас не тронут. А вот ее… ей может не повезти. У Сириуса сжимаются грудь и сердце. — Что с ней будет? — Я не знаю, — говорит Монти. Голос у него срывается. — Мэр Аберфорт хороший человек. Мы давно его знаем. Если он может хоть чем-то помочь, то он сделает все возможное. — Значит, я… я больше ее не увижу? — тихо спрашивает Сириус. Кожа вокруг глаз Монти напрягается, он понимает, что кроется за этими словами. Он закрывает глаза и склоняет голову вперед. Плечи Сириуса опускаются. — Это же мой брат, Монти. Мой младший брат. Я должен вернуть его домой. Ты же знаешь, что я это сделаю. — Я знаю, что ты сделаешь все, что в твоих силах, — мягко отвечает Монти, медленно открывая глаза. — Я так хочу… Он не заканчивает, лишь выдыхает, уставший до глубины души. Делает шаг вперед и кладет руки Сириусу на плечи, долго смотрит на него, будто запоминает. Сириус чувствует, как горло перехватывает, когда Монти поднимает ладонь и нежно, с отцовской лаской, касается его щеки. — Ты злишься на меня? — хрипит Сириус. — Я знаю тебя с детства, Сириус. И как бы тяжело ни было, но часть меня совсем не удивлена. — Я больше не ребенок. Лицо Монти смягчается. — Нет, не ребенок. Но ты навсегда останешься нашим сыном. Точно так же, как и Джеймс, сколько бы вам ни было лет. — Регулус теперь меня ненавидит. Я умру, и он будет меня ненавидеть, а я ведь… я не хотел. Я хотел сдержать обещание, клянусь, но не смог… Сириус задыхается, в глазах — слезы, которым он не может помешать. — Ты просто делаешь все, что можешь. Конечно, делаешь, — уверенно говорит Монти, и Сириус срывается. Он плачет, и не может остановиться. — Иди сюда, мальчик мой, — шепчет Монти и притягивает его к себе. Сириус прижимается к нему, ощущая себя ужасно маленьким — может, потому что Монти выше и шире. Он утыкается лицом в его грудь и рыдает, не в силах сдерживаться. И все еще плачет, когда дверь снова открывается. Сириус и Монти резко оборачиваются. Монти шумно выдыхает от облегчения, увидев Эффи, а Сириус замирает. Эффи стоит в дверях, смотрит прямо на него. Ее лицо напряжено, взгляд тяжелый. Сириусу хочется свернуться в комок и исчезнуть. Он не собирался ничего говорить, но все, что срывается с его губ, это только тихое, полное боли: — Прости меня, мам. — Все хорошо, милый, тсс, — шепчет Эффи, подходя ближе и обхватывая его лицо ладонями. В глазах у нее слезы. — Мы любим тебя. Мы так сильно любим тебя, Сириус. — Пожалуйста, сделай для меня кое-что. В моей комнате есть письмо Римусу от его отца. Сохрани его. Если когда-нибудь увидишь Римуса, передай это ему от меня. Я не смогу… Я не вернусь, — хрипит Сириус, утыкаясь лицом в ее руки, без страха, только с отчаянным желанием быть рядом. Из груди Эффи вырывается глухой, отчаянный всхлип. Она прижимает его к себе, обнимает крепко. Монти тоже подходит, обнимает их обоих. Эффи держит Сириуса и сквозь слезы выговаривает: — Конечно, Сириус. Конечно, мы это сделаем. И Сириус стоит, заключенный в объятия родителей, единственных, которых он когда-либо знал и плачет. Они плачут вместе с ним. Потому что все. Это конец. Это — прощание. ~•~ Голова Регулуса резко вздергивается, когда открывается дверь. На мгновение он почти уверен, что это его родители, как в прошлый раз, но приходится снова напоминать себе, что их убили. И боль возвращается, такая же острая, как в тот самый первый раз. На пороге стоит Андромеда, губы сжаты в тонкую линию. Рядом с ней, крепко держа ее за руку и широко раскрыв глаза, стоит пятилетняя Нимфадора. Ей почти шесть. Ее день рождения через неделю, и Регулуса на нем не будет. — Андромеда, — глухо говорит он, сглатывая. — Регулус, — отзывается она, сжимающейся от напряжения челюстью. Она отпускает руку Доры и кивает вниз. Девочка тут же бросается к Регулусу и улыбается, раскинув руки. Она слишком мала, чтобы понять, насколько этот момент важен, но Регулус все равно благодарен, что Энди привела ее. Он и не думал, что так привяжется к Доре. Долгое время ее присутствие только пугало его, а она, в свою очередь, тоже его боялась — Андромеда позаботилась, чтобы дочь знала, что трогать Регулуса нельзя. Особенно в те первые месяцы после арены, когда он не мог вынести прикосновений вообще, и уж тем более детских. Со временем все изменилось, Регулусу стало чуть легче, Дора стала чуть старше. Она начинала приходить, садилась рядом, рисовала, читала, просила подержать ее плюшевых зверей, а он хвалил рисунки, слушал сказки и держал игрушки, пока она не просила вернуть. Как-то раз она уснула и случайно уронила голову ему на плечо, и хоть он оцепенел от ужаса, но не пошевелился ни на миллиметр. Она спала так спокойно, он не смог ее разбудить. В тот момент он понял, что она больше его не боится, и почему-то это чувствовалось… приятно. С каждой неделей она все меньше вспоминала о том, что нельзя его трогать. Раньше забывала, но Андромеда или Тед всегда напоминали, объясняли, что важно учить ребенка уважать границы. И все же Регулус однажды собрался с духом и признался, что он больше не против. Для Доры это стало настоящим подарком. С тех пор она всегда горела желанием вскарабкаться к нему на руки, чтобы он поднимал ее, обнимал, бежала к нему, едва он переступал порог. Он привык. Возможно, это были первые прикосновения после арены, которые он научился воспринимать спокойно, и он не уверен, что смог бы оправиться без нее. — Привет, Дора, — мягко говорит Регулус, поднимая ее на руки и осторожно прижимая к себе. — Привет, Реджи! — весело щебечет Нимфадора, улыбаясь во весь рот. Прозвище и эта улыбка — от Сириуса, без сомнения. — Мамочка сказала, что ты уезжаешь и не сможешь прийти на мой праздник. Регулус сглатывает и кивает. — Да. Прости меня за это. — Я буду очень-очень скучать, — губы ее дрожат. — И я буду очень-очень скучать, — шепчет он, моргая часто, чтобы прогнать подступающие слезы. Нимфадора хмурится: — А когда вы с Сириусом вернетесь, Реджи? — Я… — голос у него срывается. Он смотрит на Андромеду. Она отворачивается и резко вытирает лицо. Это сбивает его с толку. Увидеть, как плачет Андромеда — нечто почти невозможное. Она всегда была сдержанной. В детстве Регулус этого не понимал, но теперь — да. Он откашливается и смотрит на девочку: — Я не знаю. — Но вы же вернетесь, да? — шепчет Дора своим детским голосом. — Вы же придете обратно? — Сейчас не думай об этом, — нежно говорит Регулус, проводя рукой по ее волосам. Улыбка у него выходит почти невидимой. — Просто живи своей жизнью, хорошо? Смейся каждый день, как только можешь, а если вдруг соскучишься, то представь, что я смеюсь вместе с тобой. И вот они, слезы. Она, может, и не до конца понимает, что происходит, но дети всегда чувствуют, когда что-то не так, когда грустно. Регулус сам таким был — плакал, не зная точно почему, но чувствовал, что надо. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — шепчет Нимфадора и тихо всхлипывает. Слезы катятся по щекам — большие, какие бывают только у детей. Она обнимает его за шею и прижимается, плачет по-настоящему, всем сердцем. — Энди, прошу… — хрипит Регулус, глядя на нее сквозь слезы, не в силах сдержать отчаяние. Андромеда делает глубокий, выравнивающий дыхание вдох и медленно подходит, чтобы мягкими, успокаивающими словами уговорить Нимфадору отпустить Регулуса. Та устраивает настоящий ад: кричит во все горло, тянется к нему, словно чувствует — по-настоящему чувствует — что больше никогда его не увидит. Тед ждет за дверью, он забирает Дору на руки, стараясь ее успокоить. Ее плач постепенно стихает, превращается в всхлипы, потом — в тишину. Регулус пытается собрать по осколкам свое сердце и утешает себя мыслью, что она такая маленькая, может, однажды и не вспомнит этот день вовсе. — Ты злишься на Сириуса, — говорит Андромеда, когда тишина становится почти оглушающей. Регулус только кивает. — И ты понимаешь, наверное, что это делает тебя лицемером? — Мне все равно, — глухо отвечает он. — Он дал обещание. — Насколько я знаю, ты тоже. — Он должен был быть лучше меня. Благороднее. — Понимаю, почему ты так думаешь, — тихо говорит Андромеда. Он бросает взгляд на нее, в ее глазах давняя, знакомая боль, сдержанная, но все еще живая. — Когда назвали Беллу и Цисси, мы были уже не дети. Думаешь, мне не хотелось добровольно пойти вместо них? Регулус смотрит ей прямо в глаза. — Почему не пошла? — Отец считал это слабостью, — почти шепотом говорит Андромеда. — Он ясно дал понять: если кто-то из нас вызовется, он просто убьет ту, за кого мы бы пошли. — Понятно, — еле слышно говорит Регулус. Сердце сжимается, когда он осознает, что Сигнус заставил своих дочерей поверить, что у них больше шансов выжить на арене, чем у него. И тут же вспоминается, как Сириуса отвергли после его Игр, особенно Вальбурга. Может, ее ненависть и была из-за того, что он добровольно пошел за братом? — Игры разрушали нашу семью задолго до нас, да? — Да, — подтверждает Андромеда. Она делает шаг вперед и проводит рукой по его волосам, по виску — так же, как делала, когда он был маленьким, и как до сих пор делает иногда с Сириусом. Она не касалась Регулуса вот так много лет. Он и сам не знает почему, но от этого жеста в горле встает ком. — Мне пора, времени почти нет, но я… я… — начинает она, запинаясь. — Энди, — шепчет Регулус, покачивая головой. Он знает, что она всегда была ближе к Сириусу. Это никогда не было тайной, но от этого не становится менее больно. Андромеда крепко сжимает челюсть и смотрит ему в глаза. — Ты и Сириус — первое, что хоть как-то сблизило нашу семью после арены. Не знаю, что выйдет из того, что вы пойдете туда вдвоем, но скажу вам одно и то же. — Она наклоняется ближе и почти шепчет: — С такой семьей, как наша… если бы мы только научились держаться вместе, то мы смогли бы все. Я верю в это. Я верю в тебя и Сириуса. Это красивая мысль, но Регулус не может ее принять. Он сказал Сириусу, чем все закончится, и он говорил всерьез. Сириус должен был в этот раз выбрать его. Сохранить, а не бросить на растерзание, как будто это ничего не значит. Чертов идиот, опять идет на арену из-за Регулуса. Его имя даже не назвали, и не назвали бы, в этом не было смысла. Регулус все равно пошел бы снова. Зачем Сириус это сделал? История снова повторилась и в этот раз все только хуже. Сириус должен был понять. Почему он не понял? Теперь все разрушено. Они — разрушены. Два слова. И все рухнуло. — Только один из нас вернется домой, — хрипит Регулус. — Знаю, — твердо говорит Андромеда, встречаясь с ним взглядом. — Заставь их заплатить. Регулус тяжело сглатывает. Потом, медленно, кивает. Андромеда больше не задерживается — ей нужно успеть к Сириусу. Времени почти не осталось. Когда она уходит, и тишина вновь заполняет комнату, Регулус медленно подходит к стулу, опускается и закрывает глаза, откинувшись головой к стене. Он не ждет больше никого. Но кто-то все-таки приходит. — Не вставай, — холодно говорит Джеймс, как только дверь открывается и Регулус автоматически подается вверх. — Не надо. Это ненадолго. — Джеймс, — сипит Регулус, сердце бешено колотится, будто его прибили к доске, как бабочку, которая еще не поняла, что давно мертва. Джеймс выглядит… Боже, он выглядит так… И Регулус знал, знал, что Джеймс будет зол, если узнает, что тот вызвался вместо него. Самая эгоистичная часть его надеялась, что все сложится иначе, что Джеймс так и не узнает, что его обещание было ложью. Если бы не Сириус, все было бы по-другому. Если бы тот, черт побери, не вызвался — Джеймс не смотрел бы сейчас на него так. Они оба разбиты. Он понимал, что Джеймс будет зол, но не до такой степени. Регулус никогда раньше не видел в нем такой ярости — холодной, безликой, как камень. За последние два дня он пытался прикасаться к Джеймсу так часто, как только мог, зная, что скоро все закончится. Он знал, что потеряет его, и все равно сейчас поднимается с места, хочет подойти, хочет извиниться, даже если не сожалеет. — Сядь, — говорит Джеймс. В его голосе звучит команда, прямая и резкая. У Регулуса по позвоночнику пробегает жар, ноги подкашиваются, он падает обратно в кресло, как будто получил удар током. Он весь гудит, будто внутри все в искрах. Регулус благоразумно сидит, не перебивает. Впрочем, Джеймс и не дает ему ни малейшего шанса. Начинает говорить сразу — четко, яростно. Его голос делает с головой Регулуса нечто притягательное, а вот с сердцем что-то противоположное. — Ты солгал мне. Ты нарушил обещание. И ты все это время знал, что так и поступишь, да? — Джеймс… — Сколько? Регулус сглатывает, горло пересохло. — Сколько, Регулус? — резко повторяет Джеймс. — Сколько, черт возьми, ты собирался скрывать, что собираешься вызваться, если выберут меня? Сколько? — С того самого момента, как объявили Квартальный Мемориал, — шепчет Регулус. Это правда. Как только прозвучало объявление, первая мысль была не о Джеймсе. Она была о себе, и о выборе. Это всегда был план. Он знал, с самого начала знал, что если выберут Джеймса, он вызовется вместо него. Вопрос был только в порядке — кого назовут первым. Он сделает все, что потребуется, чтобы Джеймс остался в безопасности. Он понимал, конечно, что Эффи тоже готова пойти вместо него без колебаний, но Регулус не мог этого позволить. Не маме Джеймса. Не единственной женщине, которая когда-либо действительно была матерью для Сириуса, после того, что с ним сделала их настоящая мать. После того, что Сириус принял на себя, чтобы Регулусу не пришлось. Если бы все пошло по плану, то сначала бы выбрали Регулуса, потом Джеймса, и тогда бы Эффи вызвалась. Регулус бы обеспечил ей победу. Вернул бы ее домой. К ее сыну. К обоим. Но Сириус все испортил. Он не должен был вмешиваться. Он вызвался, и через секунду рядом оказался Регулус. Почти поэтично. На долю секунды Регулус даже подумал с горькой злостью: «Смотри, идиот. Ты занял мое место, а я все равно здесь. Почему ты не понял с первого раза?» Когда Джеймс до конца осознает, что услышал, его лицо становится пустым, как стертая доска. Молчание повисает тяжелое. — Личные чувства не помешают мне сделать все возможное, чтобы помочь тебе и Сириусу, — ровно говорит Джеймс наконец. — Но ты должен знать мои личные чувства. Я не прощаю тебя. Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Не лезь ко мне в комнату, не жди, что я обниму тебя. Не извиняйся. Мне это не нужно. — Хорошо, — тихо отвечает Регулус. Его сердце в этот момент с глухим звуком падает ему под ноги. Какая-то часть его была готова к этому, но от этого не менее больно. Он хочет свернуться в комок, исчезнуть. — Ты хоть жалеешь об этом? — резко спрашивает Джеймс. Его челюсть напряжена до боли. Регулус колеблется. Он мог бы солгать. Но он уже лгал достаточно. Он смотрит Джеймсу в глаза и отвечает честно: — Нет. Джеймс не отвечает, даже не моргает, и Регулус теперь не уверен — готов ли Джеймс его отпустить. А он… он, кажется, готов попробовать. Не говоря больше ни слова, Джеймс разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью. Как только Регулус остается один, маска падает. Он сжимается в кресле, вцепляется в его подлокотники так, что ноют пальцы, зарывается лицом в локоть, и плачет. Беззвучно, отчаянно. Так сильно, что не может даже всхлипнуть.