Crimson Rivers \ Багровые Реки

У Доркас перехватывает дыхание в ту же секунду, как только она видит Марлин, которая тут же бросается в крепкие объятия Сириуса. Она выглядит... ну, прямо скажем, полной противоположностью Святым: рваные джинсовые шорты, свободная черная футболка с прорезями по бокам до самого низа, обнажающая бока и темный спортивный топ под ней. Видны мышцы на руках, на ногах, а золотистые волосы собраны в небрежный, перекошенный пучок на макушке. Под ногтями грязь, на коже — пожелтевшие синяки в случайных местах: на руках, на ногах. Словно она постоянно в движении, словно она живая, дерзкая, словно делает все слишком резко и останавливаться не собирается. В Святыне, конечно, увидев ее такой, люди бы фыркнули. Называли бы ее «бедной», хотя ей это звание никак не подходит — Победитель не может быть бедным. Сказали бы, что она «неопрятная» или «бездомная» — или что-нибудь столь же обидное. А тем временем Доркас едва не захлебывается собственной слюной, потому что черт побери, это самая красивая женщина, которую она когда-либо видела в своей жизни. Боже, да это просто нечестно. Все плохо у Доркас, очень плохо. Она не видела Марлин почти полгода, обещала себе вести себя спокойно, держаться сдержанно при встрече... но одного взгляда хватает, чтобы понять: она обречена. Марлин выглядит так, будто только что вылезла из постели и принялась таскать мешки, и Доркас уже заранее знает — у нее нет ни единого шанса. Сириус и Марлин перешептываются в сторонке, пока Пандора, Регулус и Джеймс знакомятся с мэром, а Доркас стоит чуть поодаль, сердце бешено колотится, и она спорит сама с собой — бежать ли на поезд, пока ее еще не заметили. В какой-то момент Пандора настолько увлекает мэра разговором, что Джеймс и Регулус оказываются свободны и, по знаку Сириуса, направляются к нему и Марлин. — Эм. Привет, — негромко говорит Джеймс, тише, чем Доркас когда-либо его слышала. Он сгорбился, не в силах смотреть Марлин в глаза. И снова мысли Доркас возвращаются к Вэнити, к Ходжу, к тому, как Джеймс оказался рядом в их последние минуты. Ему тяжело, это видно по всему. Вина буквально сочится из него. И Марлин, кажется, тоже дается это нелегко: в ее взгляде что-то мелькает, челюсть на миг напрягается, пальцы дергаются у бедра, будто она с трудом сдерживается, чтобы не сделать чего-нибудь резкого. В конце концов Марлин тяжело выдыхает, смотрит на Сириуса — тот кивает едва заметно — и Марлин протягивает руку Джеймсу: — Привет. Рада познакомиться. Движения скованные, натянутые, но Джеймс все-таки пожимает ее руку. Все заканчивается быстро, и, наверное, так лучше, потому что Регулус уже начинает дергаться. Доркас знает — он всегда так: любое проявление угрозы делает его беспокойным, а уж если угрозу он чует в сторону Джеймса или Сириуса — держись, дело плохо. Она никогда не встречала более опасной компании. И, поскольку Доркас привыкла действовать и видит, как тяжело сейчас и Джеймсу, и Марлин, она вмешивается: — Что, мне даже привет не скажешь, Марлин? Голова Марлин резко поворачивается, наконец замечая ее, и тут же Марлин выпрямляется. Пальцы снова подрагивают, но на этот раз Доркас уверена, что не от злости. — Доркас. — Воплоти, — ухмыляется Доркас, останавливаясь в шаге от нее и раздумывая: обнять или нет? Друзья ведь обнимаются, правда? Да ну его к черту. Она, конечно, понимает, что идея плохая, но все равно делает шаг вперед, распахивает руки и склоняется вперед, заранее готовясь к неловкости или тому, что Марлин ее проигнорирует. Но нет — Марлин встречает ее на полпути, и все выходит прекрасно. Доркас почти одного роста с Марлин, чуть выше, совсем чуть-чуть, и кажется, что они просто созданы друг для друга. Или это ей так хочется думать. В любом случае обнять Марлин оказывается самым естественным делом на свете, настолько правильным, что отпускать ее не хочется. От Марлин пахнет теплом, солнцем... и моторным маслом, почему-то. И это хорошо, это что-то родное и чужое одновременно. — Я не ожидала тебя увидеть, — тихо говорит Марлин, когда они все-таки отстраняются, к внутреннему отчаянию Доркас. — Я не знала, что стилисты едут на тур победителей. — У меня было свободное время, — шепчет Доркас. Марлин откашливается, кивает. — Ну, это... я рада. Рада тебя видеть. — Я хотела... Я вообще-то пришла, чтобы проводить тебя, до того, как ты уехала из Святыни, — выпаливает Доркас, сердце срывается вперед в груди, когда она видит, как у Марлин удивленно загораются глаза. — Я хотела попрощаться, но просто... слишком долго тянула и пришла слишком поздно. — Может, в следующий раз не тяни, а? — шутит Марлин, расплываясь в широкой улыбке, от которой у Доркас едва не подгибаются колени; да какая разница, все абсолютно нормально. — Не буду, — обещает Доркас и сама надеется, что не врет, потому что, даже если между ними никогда не будет... ничего, она все равно не может отказаться от желания удержать Марлин в своей жизни, пусть и на расстоянии. Пандора собирает всех вместе и ведет за собой вместе с мэром Одиннадцатого дистрикта, доброй женщиной, которая приводит их в комнату с напитками и закусками, но без полноценного обеда. Да он и не нужен, Двенадцатый их уже накормил, но каждый дистрикт обязан обеспечить Победителей хоть какой-то едой и питьем во время Тура. Только сейчас Доркас по-настоящему понимает, насколько это жестоко — особенно в дистриктах, где нищета повсюду. Конечно, в Фениксе те, кто сумел бежать из дистриктов, рассказывали ей об этом, но одно дело — слушать, другое — видеть своими глазами. Мэр быстро находит общий язык с Пандорой и Джеймсом, который почти не отходит от нее, явно стараясь держаться подальше от Марлин. Регулус, неудивительно, вертится вокруг Сириуса как тень. Доркас уже давно это заметила: он просто тянется к брату, будто инстинктивно, даже не осознавая. А когда не тянется, то Сириус сам начинает искать его взглядом, и не может успокоиться, пока не убедится, что младший брат рядом и в порядке. Иногда у Доркас от этого сжимается сердце. В этом столько чисто семейного: знать, что твой человек рядом, проверять без слов. Но есть еще что-то — постоянная тревога, непрекращающееся беспокойство за безопасность. Марлин проводит время с Сириусом — и с Регулусом, конечно, потому что тот не отходит, — а Доркас держится рядом с Джеймсом, Пандорой и мэром. Если Матильда замечает, что некоторые намеренно избегают друг друга — Джеймс и Марлин, Джеймс и Регулус, Доркас и Марлин — она никак это не показывает. Честно говоря, она действительно очень приятная женщина. Не то чтобы Доркас сильно хотела избегать Марлин, просто так лучше. Одного того, что она ее видит, хватает. Этого должно быть достаточно. Когда Пандора и Джеймс увлеченно спорят с Матильдой о типах почвы — оказывается, у них общий интерес — Доркас медленно отступает назад и ускользает через боковую дверь, ту самую, про которую мэр еще раньше добродушно сказала, что через нее можно выйти покурить. И Доркас, честно говоря, очень хочет. Она успевает выкурить полсигареты, когда дверь снова открывается, и на улицу выходит Марлин. Это, конечно, не должно быть неожиданностью, но все равно оказывается. Все равно удивляет, что Марлин сама ее находит, сама приходит провести с ней время, спокойно, будто это самое естественное дело в мире. Доркас не знает, почему это так поражает ее именно здесь, в родном дистрикте Марлин, но по сравнению со Святыней здесь все по-другому. Здесь — дом Марлин, место, где она выросла. А Доркас — всего лишь девчонка из Святыни, из места, которое делает изречение «не все то золото, что блестит» почти буквальным: гниль под лоском улыбок и драгоценностей. Вот здесь — настоящая красота. В Марлин — настоящая красота. — Долгий день? — легко спрашивает Марлин, облокачиваясь на перила рядом. — Он только начался, — вздыхает Доркас. — Нам сегодня до Девятого дистрикта. Завтра — Восьмой, Седьмой, Пятый и Четвертый. На третий день — Третий, Второй, Первый, и потом сразу в Святыню, где у меня будет совсем немного времени, чтобы подготовить Джеймса и Регулуса к интервью. — Разве не ты сама вызвалась сопровождать их? — с легкой усмешкой поднимает бровь Марлин. Доркас цокает языком, делает затяжку и выдыхает дым в небо, откинув голову назад. — Да, вызвалась, но позволь мне хотя бы поворчать в свое удовольствие. — Как скажешь, — шепчет Марлин, уголки губ дергаются в улыбке. — Как ты? — спрашивает Доркас, не в силах сдержать желание узнать о ней все. Марлин глубоко вдыхает, затем выдыхает и лениво пожимает плечами. — Все как всегда, только дни меняются. Помогаю отцу на заводе, он вместе с другими мужиками из дистрикта собирает двигатели и всякое такое для Святыни. У кузины недавно ребенок родился — прелесть, конечно, но мама в истерике, потому что я его на руки не беру. Ах да, я покрасила дом миссис Чеволик — это мама Ходжа — и теперь она каждую неделю приносит мне арахисовую пастилу. — Она вкусная? — вырывается у Доркас первое, что приходит в голову. — Она отвратительная, — торжественно сообщает Марлин, и они обе застывают на секунду, а потом разражаются смехом. — Нет, я серьезно, Доркас. Просто ужас. Я ее ненавижу, она застревает в зубах, а карамельный вкус меня бесит, но я все равно ем ее с улыбкой. Ей это нужно. Ее сын любил эту пастилу, и я думаю... ей важно, что у нее есть повод снова ее готовить. Доркас больше не смеется, и Марлин тоже. Между ними повисает тяжелая тишина, и Доркас отводит взгляд, сглатывая комок в горле. — Почему ты никогда не берешь малыша на руки? — Максимус спокойный ребенок, правда, — говорит Марлин, — просто... я не знаю, он такой маленький, а я... — Она обрывается, откашливается. — Ну, как я тебе уже говорила, я не всегда знаю, как быть нежной. — Знаешь, — тихо говорит Доркас. — Ты способна быть нежной, Марлин. Ты ешь эту пастилу, которую ненавидишь, только чтобы сделать счастливой одну мать, и если это не нежность, тогда я вообще не знаю, что это. — Иногда, — шепчет Марлин, — быть нежной, это тяжкий труд. — Ага, — откликается Доркас, вспоминая, как под ее пальцами ощущалась кожа Слизнорта, когда она вонзала в него ногти. — Да, такое бывает. — Она вздыхает. — А на заводе тебе нравится? — Там жарко и тяжело, но... это приносит удовлетворение, — размышляет Марлин, и Доркас, затягиваясь сигаретой, тихо поддакивает, чтобы та продолжала. — Большая часть работы механическая, когда знаешь процесс и как обращаться с машинами, можно весь день провести, не задумываясь. Это... дает забыться. Хотя иногда бывает опасно. Я в прошлом месяце чуть палец не отрезала. Вот, смотри. — Да чтоб тебя, Марлин, — с досадой говорит Доркас, когда та сует ей в лицо руку, показывая шрам на внешней стороне большого пальца. Марлин ухмыляется, сверкая зубами. — Сама зашила, потом сразу обратно на работу. — Дура, — с теплотой бурчит Доркас, качая головой и отводя дым в сторону от Марлин. — Только вот смотреть на шрам я не люблю, — признается Марлин, нахмурившись, глядя на палец. — Он как-то криво зажил, выглядит странно, и еще я чувствую себя идиоткой, когда его вижу, потому что, по-честному, это была моя вина, но ты этого не слышала. Если отец спросит, то я не засыпала за прессом, ясно? — Ты заснула... — Слушай... Доркас сдавленно смеется и закашливается, не успев выдохнуть дым. Откашлявшись, переводит дыхание и говорит: — Даже слушать не хочу. Будь осторожнее с тяжелой техникой, Марлин. — Ты сейчас как моя мать, — скривившись, замечает Марлин. — Ох, ненавижу, что это сказала. — Мне тоже не нравится, — заверяет ее Доркас, и улыбается, когда Марлин еще сильнее морщит нос. — Но, по крайней мере, твоя мама, судя по всему, разумная женщина. — Нет уж. Она легко теряется и никогда толком не понимает, что происходит, — поправляет Марлин, и в ее глазах появляется нежность. — Она просто... очень много чувствует, понимаешь? Мыслей там, может, и нет, но зато сердце у нее огромное. Сумасшедшая, конечно, но я ее обожаю. Похожа на Сибиллу, думает Доркас, но прикусывает язык, не давая словам сорваться вслух. — Она, похоже, чудесная. — Угу, — Марлин снова трогает большой палец, вздыхая. — Каждый день дает мне пластырь, будто я малышка, потому что знает, что шрам меня раздражает. Я ей говорила, что теряю его в первый же час, а она все равно клеит. Мне не нравится, что она так их тратит. Надо что-то придумать, иначе она все их использует. Доркас долго на нее смотрит, докуривает сигарету, выдыхает последний дым, снимает кольцо с большого пальца левой руки — простое серебряное, с черной гравировкой по кругу — и, шагнув ближе, надевает его Марлин на палец. Кольцо идеально садится, почти полностью скрывая шрам, лишь маленький уголок выглядывает над ободком. — Вот так. Подойдет? — О, Доркас, я не могу взять его. Оно твое, это... — Заткнись. Оно закрывает шрам, не так ли? Тебе удобно? Марлин какое-то время смотрит на кольцо, потом поднимает глаза на Доркас. — Знаешь, — мягко говорит она, — да. Очень. — Ну и отлично, — шепчет Доркас, чувствуя, как сердце в груди делает кульбит, при одной мысли о том, что Марлин будет носить его, хранить его, всегда иметь с собой частичку Доркас. Может быть, будет вспоминать о ней каждый раз, когда проведет пальцем по кольцу. — Ты не должна была этого делать, — шепчет Марлин. Доркас сглатывает. — Для чего еще нужны друзья, да? Марлин наклоняется ближе, и только теперь Доркас осознает, насколько они близко, и уже слишком поздно что-то менять — Марлин целует ее, просто так. Друзья. Да, дружба у них получается просто прекрасная, правда? Доркас отвечает на поцелуй не рефлекторно, а потому что не может удержаться. Она знает, что не должна, знает, что лучше этого не делать, но все равно не может остановиться. Губы Марлин горячо прижимаются к ее губам, размыкают их, не нежно, не играючи, а жадно и требовательно. Доркас не тонет в этом, не теряется, наоборот — будто всплывает на поверхность, будто оживает. В такие моменты все остальное перестает иметь значение. Нет войны, нет опасности, нет страха. Есть только губы Марлин на ее губах, язык Марлин, пробирающийся в щель ее рта — отчаянный, нетерпеливый, будто она этого жаждет до безумия. И Доркас тоже. Когда Марлин обхватывает ладонью ее щеку, Доркас чувствует прохладную полоску кольца на ее большом пальце, прижатую к раскаленной коже. — А ты? — горячо шепчет Марлин, отстраняясь, смотрит на нее сияющими глазами и припухшими от поцелуя губами. — Как ты? И все обрушивается на Доркас, заливает ее, словно лопнувшая труба, словно комната наполняется водой, а окон и выхода нет. Мне ужасно, я полна горя по тем, кого больше нет, и в чьей смерти частично виновата я. Я готовлюсь к войне. Я потеряна, потеряна, потеряна. Я все думаю о тебе. — О, да все по-старому, только дни меняются, — хрипло говорит Доркас, облизывает губы, осторожно отстраняется от Марлин и, дрожащими пальцами, нащупывает новую сигарету. Марлин ждет, что Доркас скажет еще что-то, даст ей что-то большее. Но Доркас молчит. Доркас не может. Марлин опускает взгляд и начинает вертеть кольцо на большом пальце. Больше они ничего не говорят. И, несмотря ни на что, тишина между ними остается легкой. Как это обычно бывает между друзьями. ~•~ Все начинает идти наперекосяк в тот момент, когда Джеймс выходит на сцену и замечает семью Вэнити. Проблема в том, что даже в Двенадцатом дистрикте ему было тяжело, и это при том, что он ни разу даже не заговорил с погибшими трибутами. Ему хватило одного взгляда на их семьи, стоящие на двух платформах в глубине толпы, чтобы ощутить эту боль. Это высшая форма жестокости — заставлять тех, кто потерял своих близких, стоять перед теми, кто остался жив. Но когда Джеймс действительно знал погибших трибутов, это становится невыносимо. Он знал Вэнити. Он разговаривал с ней, смеялся вместе с ней, делал все, чтобы ее защитить; он выжил, а она — нет. А Ходж… Джеймс не просто выжил — он убил его. И пусть это было случайно, пусть у Ходжа все равно не было бы шансов дойти до конца , это ничего не меняет. Не меняет для тех, кто ждал его возвращения домой. На платформе, отдавая дань памяти Вэнити, стоят ее мать, отец и трое младших братьев и сестер — Дивэн, Кьюрио и Хузьер. Двое младших — близнецы, а Кьюрио особенно похож на Вэнити. Джеймс смотрит на них всех и чувствует, как внутри все рушится, словно он рассыпается в прах. А на стороне Ходжа стоит только одна женщина, и Джеймс догадывается, что это его мать. Она пугающе молода — едва ли старше Джеймса лет на десять. Значит, она родила Ходжа совсем юной. Значит, ей еще жить и жить без сына. Ни отца, ни братьев, ни сестер. Она плачет еще до того, как кто-то успевает сказать хоть слово. Речь Джеймс выучил наизусть, как и Регулус, но дело в том, что Джеймс застрял. Позади семей висят огромные экраны, на которых показывают профили трибутов, и вот перед ним Вэнити и Ходж — живые, ясные глаза. Он почти забыл, какими они были при жизни, в кошмарах они всегда приходят к нему мертвыми, злыми. А здесь — всего лишь отголоски памяти на баннере: юные, светлые. Но все равно мертвые. Регулус так сильно сжимает его руку, что это почти больно, и Джеймс понимает, что он должен говорить. Он знает, что должен начать. Спасибо Одиннадцатому дистрикту за теплый прием; мы рады быть здесь. Трибуны, вышедшие отсюда, с честью представили ваш дистрикт. Вам есть чем гордиться… Но вот в чем суть. Вэнити и Ходж не были представителями своих дистриктов. Не на самом деле. Святыня любит делать вид, что это так, чтобы окончательно лишить их человеческого облика, но правда в другом. Вэнити и Ходж были детьми, у которых украли будущее, и Джеймс был одним из тех, кто его украл. Их семьи не гордятся ими; чему тут гордиться? Это была не победа, это была трагедия. — Я… — голос Джеймса застревает в горле, и этот единственный звук гулко разносится над замершей толпой. Регулус стискивает его руку все сильнее, но в груди и в голове Джеймса нарастает давление, и мать Ходжа все так же молча плачет. У Кьюрио — глаза Вэнити. — Я… я… — Джеймс, — шепчет Регулус, тихо, близко, пытаясь вернуть его на путь. Джеймс срывается, издает сдавленный звук и впервые в жизни отдергивает руку от Регулуса. Просто вырывает ее и делает несколько шагов к микрофону, а потом слова сами льются из него потоком, который он уже не в силах остановить. — Простите, — хрипит он, глядя прямо на мать Ходжа, заставляя себя смотреть в лицо ее горю, зная, что сам его причинил. — Простите меня. Я знаю, что это не вернет ваших детей. Ничто их не вернет. Они были слишком молоды, и это было несправедливо. Ходж… он просто боялся. Он боялся и хотел выжить, и это несправедливо, что у него не вышло. Он никогда не должен был оказаться там, никогда не должен был сражаться на арене. Я не хотел его толкать. Я никогда не хотел причинить ему боль. Простите. Он этого не заслуживал. Ничего из этого не заслуживал. Я ношу свою вину каждый день, но я понимаю, что рядом с вашей болью она ничтожна. Я бы отдал все, чтобы он снова был пятнадцатилетним мальчишкой. Мать Ходжа закрывает рот рукой, ее глаза сжимаются в мучительном усилии сдержать слезы, которые все равно текут по ее лицу без остановки. Она ни разу не издает ни звука. А за ее спиной, на экране, Ходж улыбается. — А Вэнити… — глаза Джеймса жгут, когда он переводит взгляд на ее семью; он задыхается от эмоций, на мгновение теряя способность говорить. У Кьюрио ее глаза, полные слез. — Она была для меня не просто трибутом. Я пытался ее защитить. И не смог. Простите. Она была невероятно умной. Светлой. Я… я скучаю по ней. Каждый раз, когда вижу насекомое, я вспоминаю о ней. Каждый день я вспоминаю о ней. Она заслуживала лучшего. И простите, что ее это не коснулось. Простите, что я не смог ее спасти. Она должна была жить. Должна была вырасти. То, что с ней произошло, было неправильным. Она была… она была такой юной, и она… Джеймс не может закончить, не может понять, где поставить точку, потому что все это слишком несправедливо, слишком изломано, и он плачет так сильно, что не в силах подобрать слова, которых заслуживают Вэнити и Ходж. Слова, которые все равно их не вернут. Которые изначально не смогли бы их спасти. Может быть, это уже неважно, потому что вдруг рядом оказывается Регулус, тянет Джеймса прочь от микрофона и буквально утыкает его голову себе в плечо. Джеймс валится на него него, прячется там, плачет навзрыд, почти не слыша ровных, спокойных слов, которые Регулус начинает говорить. Что-то про вину Джеймса. Про его скорбь. Жалкая попытка прикрыть все, что Джеймс уже успел сказать, все те моменты, когда он сбился с написанного, сказал лишнее, поставил их в еще большую опасность, пытаясь сделать хоть что-то правильно. Джеймс плачет и не понимает, когда это началось. Кажется, будто Вэнити и Ходж умерли только что, будто мир снова рушится вокруг него. Время и пространство смещаются, он без очков, и Регулус шепчет ему на ухо, уводя его со сцены, подальше от чужих глаз. Вдалеке, глухо, фоном, толпа, прежде молчавшая, начинает скандировать снова и снова: «Святыня пуста». ~•~ Джеймс держится из рук вон плохо. Он дрожит в объятиях Регулуса и так сильно плачет, что почти перестает дышать. Он не справляется, и Регулус не знает, как ему помочь. У него буквально ползет кожа от того, как близко Джеймс прижимается к нему, и он ненавидит это ощущение. Но ради Джеймса он терпит. — Сириус. Сириус, — в отчаянии шипит Регулус, бессмысленно гладя Джеймса по спине и бросая на брата полный мольбы взгляд. Но Сириус занят, он обсуждает с мэром Матильдой, как ликвидировать последствия произошедшего, дает советы, в то время как толпа становится все более неспокойной и агрессивной с каждой секундой. По словам Матильды, раньше проблем между жителями дистрикта и аврорами не было, но нарастающее недовольство внушает тревогу. Сириус с Пандорой наставляют мэра, как лучше действовать, стараясь замести следы и сгладить то, насколько сильно Джеймс все только что испортил. И все же Регулус не винит Джеймса. Не может. Вэнити была слишком юной, Ходж тоже, все, через что им пришлось пройти, было несправедливо. Они не должны были оказаться там. Они не должны были умереть. Регулус не злится, но он боится. Теперь над их головами вполне может сгущаться беда, и он это понимает, даже несмотря на то, что сделал все, чтобы предотвратить ее. Пытался. Изо всех сил пытался, несмотря на то, как сильно презирает себя за это. Он должен был встать рядом с Джеймсом несмотря на страх, на последствия. Джеймс заслуживает того, кто останется с ним до конца, вопреки всему. Джеймс издает слабый, жалкий звук, целиком разбитый, и Регулус реагирует на его страдания так, будто готовится к бою. Он хочет сражаться, хочет убить то, что причиняет Джеймсу боль, но не может. Это враг, которого не уничтожить, и это чувство беспомощности выбивает почву у него из-под ног. — Сириус! — зовет Регулус уже громче, почти в панике. И, к счастью, это наконец привлекает внимание Сириуса. Тот мгновенно бросает Матильду, оставляя ее с Пандорой — впрочем, похоже, это и не важно, потому что через несколько секунд Матильда уже спешит на сцену, чтобы вновь успокаивать толпу. — Ладно, ладно, эй, — говорит Сириус мягко, останавливаясь рядом с ними и осторожно кладя руку Джеймсу на плечо, склоняясь к нему. — Джеймс, послушай меня. Тебе нужно меня послушать, ладно? Ты в Одиннадцатом дистрикте. Прошло шесть месяцев после Голодных игр. Ты не на арене. Ты на Туре победителей. Но для Джеймса это ничего не значит. Он не успокаивается. — Мы возвращаемся на поезд, — решает Сириус, поднимая голову и встречаясь взглядом с Регулусом. — Сейчас же. Надо его увести. Держи его крепче. — Держать? Что? Сириус, что ты... — начинает Регулус. — Просто доверься мне, — отрезает Сириус. — Быстро. И они идут. Сириус что-то кричит Пандоре, которая остается с Матильдой. По пути они проходят мимо Доркас и Марлин, которые провожают их глазами, полными шока. Марлин смотрит прямо на Джеймса, и в ее взгляде нет ни следа недавней злости. Там уважение, и изумление. А в глазах Доркас что-то, чему Регулус не может найти название, что-то задумчиво-вычисляющее, но у него нет ни времени, ни сил разбираться, что именно. На полпути к поезду Регулус наконец понимает, зачем Сириус велел ему держать Джеймса крепко. Без всякого предупреждения тот просто... срывается. Из рыданий переходит в бешеную борьбу, вырывается, как будто от этого зависит его жизнь. Сириус ругается сквозь зубы и начинает тащить Джеймса быстрее, заставляя Регулуса бежать следом. Они не отпускают его ни на секунду, пока не оказываются внутри вагона, и только тогда Сириус резко отталкивает Регулуса назад, чтобы дать Джеймсу пространство. Тот словно разъяренный слон в посудной лавке: потерянный, оглушенный, натыкающийся на все подряд. Все, к чему прикасается, Джеймс отталкивает от себя, сбивает, ломает. Сириус продолжает отодвигать Регулуса каждый раз, когда Джеймс замахивается слишком близко, а Регулус, стоя за его спиной, только сжимается от страха, с комом в горле. Все плохо. Ужасно плохо. Регулус сразу понимает, что Джеймс сейчас совсем потерян, он не чувствует ни реальности, ни времени. Похоже, он не осознает, где находится и кто рядом с ним. Он снова и снова называет имя Регулуса. Потом начинает бормотать что-то о том, что потерял свой топорик, все повторяет: где он, где он, где он? Начинает искать его, и в какой-то момент просто переворачивает стол посреди вагона — посуда с грохотом летит на пол, разбиваясь вдребезги. Регулус чувствует себя маленьким. Не совсем понимает почему. Может быть, потому что Сириус стоит перед ним, удерживая его за собой, заслоняя, будто в комнате есть реальная угроза. И она действительно есть. Это всего лишь Джеймс, но угроза есть. Все заканчивается так же внезапно, как началось: у Джеймса подкашивается нога. Без предупреждения. Он просто падает на пол, к счастью, не в груду осколков. Оказавшись на полу, он тут же отползает к стене вагона и сворачивается в комок, молчаливый и пугающе тихий. Сириус отходит от Регулуса и осторожно приближается к Джеймсу, опускаясь на колени на расстоянии. Тихо, снова и снова он говорит ему, где тот находится, в каком времени, что он не на арене. Повторяет это снова и снова, пока наконец Джеймс не начинает реагировать. Медленно, с трудом, Сириус уговаривает Джеймса подняться на ноги, поддерживая его, пока тот хромает. Джеймс бросает один взгляд на Регулуса, и сразу снова заливается слезами. Регулус только стоит, оцепенев, наблюдая, как Сириус уводит Джеймса к их личным купе, где им предстояло ночевать ближайшие пару дней в пути. Руки дрожат, когда Регулус подходит к столу, чтобы поставить его на место. В голове пусто, глаза жжет. Проходит время. Сколько — он не знает. Механически он убирает то, что может, среди хаоса. Будто ураган пронесся, но это был всего лишь Джеймс. Регулус чувствует, что его сейчас стошнит. Он вспоминает арену, как тогда говорил, что не хочет, чтобы Джеймс изменился. Теперь он понимает, насколько наивным было это желание. Насколько несправедливым, даже если он тогда не мог иначе. Он так любил его еще там. Я любил тебя тогда, думает он. Я люблю тебя и сейчас, думает он, собирая осколки стекла. В какой-то момент возвращается Сириус — один. Видит, что Регулус все еще убирает, глубоко вздыхает и без слов присоединяется. Долгое время они молчат, пока первым не говорит Сириус. — Я знал, что ему будет тяжело, — шепчет он, зажмурившись. — Особенно в этом дистрикте. И тебе, наверное, тоже, но... Я не знал, как это исправить. И думаю, что не смог бы, даже если бы пытался. — Ты ему помог, — тихо говорит Регулус, с трудом сглатывая ком в горле. Ему кажется, что грудная клетка вот-вот лопнет от всего, что он в себе носит. — Ты знал, что делать, больше, чем я. — Не вини себя, Реджи, — устало говорит Сириус. Регулус чувствует, как глаза начинают зудеть, дыхание срывается в горле. — Я даже не знал, что у него... То есть, я предполагаю, что это случается часто, раз ты так хорошо с этим справился. — Обычно все не настолько плохо, — тихо отвечает Сириус. — Просто... Ему хуже, когда у него плохой день. Большую часть времени, когда он путается во времени, он скорее спокоен. В первый раз это случилось, когда он нашел топорик возле станции. Подумал, что снова на арене, испугался, едва не снес мне голову. Но со временем становится легче. Чем дальше от арены — тем реже это происходит. Почти все проходит, в конце концов. И у тебя пройдет. — Но совсем это не исчезает, — шепчет Регулус. Сириус вздыхает. — Нет. Не исчезает. — Я не был рядом с ним. Я не был рядом с тобой, и до сих пор не был рядом с ним, — хрипло признается Регулус, и его тошнит от этой правды. Потому что он выбрал это сам. — Перестань, — твердо говорит Сириус, удерживая его взгляд. — Я сам не дал тебе быть рядом, потому что не знал, как. Потому что боялся. Все это в прошлом, ясно? Ты рядом со мной сейчас, и это важно. Даже если бы тебя не было, если бы ты не смог быть рядом, это тоже было бы нормально. Мы все равно в порядке. Мы всегда будем в порядке, я и ты, несмотря ни на что. — Я должен был быть рядом с тобой, — упорно повторяет Регулус. — А я не должен был бросать тебя, — спокойно отвечает Сириус, и Регулус опускает плечи, чувствуя себя оголенным, беззащитным нервом. — У нас обоих есть о чем сожалеть. Мы оба хотели бы все изменить, но, несмотря ни на что, мы здесь. И этого достаточно. Для меня — достаточно. — Да, этого достаточно, — тихо говорит Регулус, глядя на свои руки, на осколки чайной чашки, лежащие у него на ладонях. — Но Джеймс... Я не был... Он заслуживает большего. Он заслуживает лучшего. — Знаешь, — хрипло отзывается Сириус, — Римус однажды научил меня очень важной вещи о том, что значит что-то отдавать. Он не может приносить мне цветы каждый день. Не может спать со мной по ночам, обнимая, когда приходят кошмары. Не может быть со мной там, где кто-то может нас увидеть. У него нет ни собственности, ни свободы распоряжаться своим временем. Он не может дать мне все, но он дал мне то, чего не мог дать никто другой. Все, что могли бы предложить другие, теряет смысл, потому что это не он. И сам факт, что я люблю именно Римуса, перевешивает все остальное. Ты когда-нибудь думал о том, что, может быть, ты уже даешь Джеймсу то, чего не может дать никто другой, просто потому что ты — это ты? — Дело не в том, что я могу ему дать, — глухо отвечает Регулус. — А в том, как я это сделаю. Я не знаю как. Я... Я едва переношу прикосновения, я даже нормально помыться не могу, я все время прошу слишком многого и даю слишком мало, и мне страшно, так страшно, Сириус, я так боюсь... — Ладно, Реджи, все хорошо, — быстро перебивает его Сириус, осторожно подбираясь ближе и аккуратно вынимая у него из рук осколки стекла, и очень вовремя, потому что Регулус, сам не замечая, начал сжимать их все сильнее, рискуя порезаться, и тогда все стало бы еще хуже. — Послушай меня: ты ничем не обязан Джеймсу. Никогда. Все это — игра для Святыни — одно, но правда за этим, это совсем другое. Перестань загонять себя, ладно? Джеймс этого не делает, он ничего от тебя не ждет. Если однажды ты будешь готов, то прекрасно. Если нет, если никогда не будешь — это, конечно, будет трагедия. Но не твоя вина. И не его. — Я хочу любить его правильно, — вырывается у Регулуса сдавленным голосом, — а я не знаю, получится ли у меня когда-нибудь. Он думает, что когда-то мог бы. Но это было очень, очень давно. ~•~ К тому моменту, как они добираются до Десятого дистрикта, становится ясно: прямую трансляцию прервали сразу после речи Регулуса, сгладившей ошибку Джеймса, так что зрители не увидели, как весь дистрикт едва не поднял бунт, прежде чем их мэр вышла на сцену и всех успокоила. В Десятом дистрикте все проходит легче, честно говоря, потому что снова Джеймс и Регулус не общались с трибутами. Они стояли на сцене, держались за руки, произнесли свои речи так, будто ничего ужасного в Одиннадцатом дистрикте не случилось. После этого все кажется пустым, думает Джеймс. Все эти люди, все эти взгляды, прикованные к нему и Регулусу, будто обвиняют, будто требуют чего-то. Джеймс ощущает тяжелое моральное обязательство — сделать больше, сказать больше, признать вслух, что все эти люди не заслужили смерти, указать, что Святыня неправа. Но он не может. Оглядываясь назад, Джеймс понимает, насколько огромной ошибкой было потерять самообладание в Одиннадцатом дистрикте. Осознание приходит позже: его родители все еще в опасности, если он снова что-то испортит. Сириус и Регулус тоже. И их родители. Все, кого они любят. Когда они добираются до Девятого дистрикта, Джеймс чувствует себя пустой оболочкой, выскобленной изнутри до болезненных бороздок в грудной клетке. Ситуацию не спасает и то, что на камеру им с Регулусом приходится изображать влюбленную пару: держаться за руки, стоять рядом, обмениваться теплыми взглядами и улыбками. Все это фальшиво. Все это лишено смысла, как и все остальное. Когда камеры выключаются, Регулус едва замечает его. Не разговаривает. Не смотрит в его сторону. После того, как он сорвался в поезде, Джеймс не может его винить, хотя это и больно. Джеймс не гордится собой, когда все заходит так далеко. Его это пугает, если быть честным, оставляет нервным обломком. Он не хочет, чтобы это происходило, но не может это остановить. В первый раз он замахнулся топором на Сириуса, а когда осознал, что сделал, почти сразу же впал в панику. Три дня он не подпускал Сириуса к себе и шарахался от собственных родителей, но потом у Сириуса случился тяжелый кошмар, и Джеймс был рядом: успокаивал, убеждал, что галлюцинации не реальны, держал его, когда тот вырывался. И это напомнило Джеймсу, что это не его вина. Потому что это и не вина Сириуса. Они заботятся друг о друге, они берегут друг друга. Джеймс принимал удары от Сириуса такие, что слезы наворачивались от боли, но это никогда не мешало ему возвращаться к нему, когда Сириусу нужна была помощь. Так что Джеймс позволяет Сириусу заботиться о себе тоже. Иногда ему это нужно даже больше, чем он сам может признать. Но Регулус... Регулус этого никогда не видел. И Джеймс за это молча благодарен. Он понимает, что это лицемерно — стыдиться, когда сам он никогда не считал слабостью ни один из срывов Сириуса, но куда труднее проявлять милосердие к себе. Джеймс умеет быть добрым. Только вот к себе — не всегда. Да, в свои худшие дни Джеймс стыдится. Иногда ему стыдно за ногу. За кошмары. За одиночество, которое будто въелось в кости и не отпускает даже среди самых близких. И он грустно думает: мир всегда будет чуточку пустым без Вэнити. Без Питера. Айрин. Матиаса. Ходжа. Эвана. Но с помощью Сириуса он учится быть добрее к себе. Напоминает себе, что его борьба, это не повод для стыда. Это тяжело, но он старается, и этим стоит гордиться. Иногда в это легко верится, иногда — почти невозможно. В плохие дни труднее всего, а сегодня как раз такой день. Он боится, что и у других — особенно у Регулуса — день будет еще хуже. Девятый дистрикт будет тяжелым, Джеймс в этом уверен. Ему не нужно говорить с Регулусом, чтобы видеть, как тот напрягся и замкнулся в себе, едва они ступили на перрон. Это был дистрикт Эвана. Эммелина тепло приветствует Сириуса объятием, потом, без лишних церемоний, протягивает руку Регулусу. Регулус, весь как натянутая струна, не отвечает и не жмет ее. Эммелина не выглядит обиженной. Они приезжают к вечеру, поэтому сразу начинают с речей. Регулус весь вечер держит Джеймса за руку. На сцене у Джунипер — семья: родители, братья, сестры. У Эвана — никого. Его платформа пустует. Когда приходит черед Регулуса говорить, он просто... не делает этого. Он не подходит к микрофону. Даже не открывает рта. Его взгляд прикован к пустой платформе, и он кажется где-то очень далеко, не здесь, словно он — там, рядом с Эваном, стоит в его честь и проживает всю боль утраты. Дистрикт замирает в гробовой тишине, и Джеймс, спотыкаясь, пытается за него проговорить нужные слова. Речь заканчивается, а Регулус не идет. Джеймсу приходится буквально тянуть его за руку, потому что тот все еще оглядывается, смотрит на пустую платформу Эвана, и Джеймсу приходится применить силу, чтобы увлечь его за собой. На ужине с Эммелиной и мэром они узнают, что у Эвана действительно никого не было. Единственный ребенок, родители умерли в один год, когда ему было всего девятнадцать. Но, говорят, он никогда и не был с ними близок: все знали, что в детстве его жестоко били. Похорон он им не устроил, а свой дом оставил пустым, едва появилась возможность. Друзей у него не было. Только один. Только Регулус. После ужина они немного задерживаются в дистрикте, прежде чем отправиться в путь на всю ночь в Восьмой. Они поспят в поезде, а завтра продолжат Тур. Эммелина подходит к Регулусу, чтобы поговорить с ним прямо при всех, не стесняясь. — Я хочу показать тебе кое-что, — сообщает Эммелина Регулусу, не отрывая взгляда. — Эм, — говорит Сириус с предупреждением, — он на самом деле не… — Думаю, Эван хотел бы, чтобы ты это увидел, — перебивает Эммелина, глядя прямо на Регулуса. — Конечно, ты не обязан, я не могу тебя заставить, но если ты готов… — Да, — тихо отвечает Регулус, — я пойду. — Реджи, — начинает Сириус. — Все в порядке. Встретимся в поезде, — говорит Регулус, качая головой, и уходит с Эммелиной, не оборачиваясь. Сириус явно беспокоится, но он с Пандорой, очаровывает мэра, а Джеймс стоит в стороне с Доркас. В конце концов, все возвращаются в поезд, Пандора идет к проводнику, чтобы сказать, чтобы подождали, а Доркас исчезает в своем вагоне. Джеймс садится рядом с Сириусом в тягостном молчании, ожидая возвращения Регулуса. — Все будет в порядке, — бормочит Джеймс, в конце концов, потому что Сириус с каждой минутой становится все более обеспокоенным. — Верно, но... но Эван, это очень болезненная тема для него, — тихо говорит Сириус. — Эммелина прекрасна, не пойми меня неправильно, но она порой бывает слишком прямолинейной, вот и беспокоюсь я… — Регулус любит прямолинейных людей, — замечает Джеймс. — Он не любит... фальшь. Сириус кидает на него взгляд, и его лицо смягчается. — Эй, я не особо спрашивал. Как ты вообще справляешься... со всем этим? С Регулусом, я имею в виду. — Хочешь поговорить об этом? — устало спрашивает Джеймс. — Если тебе нужно, — просто отвечает Сириус, — или если хочешь. Джеймс глотает, опуская взгляд на свои руки, беспокойно перебирая пальцы. — Знаешь, что самое худшее во всей этой ситуации, Сириус? Самое ужасное... Есть часть меня, которая... просто так счастлива держать его за руку, быть рядом, даже зная, что это всего лишь спектакль. Конечно, мне это ненавистно, что это не мой выбор, но я не могу с этим ничего поделать. Я просто... люблю его, понимаешь? Я действительно люблю. Это неправильно, чувствовать хотя бы немного благодарности, я это знаю, но я... — Человек, — тихо говорит Сириус, и, когда Джеймс смотрит на него, ошарашенный, он грустно улыбается. — Ты человек, Джеймс. Конечно, ты будешь счастлив, что можешь быть с тем, кого любишь, в любом виде. Это по-человечески, понимаешь? Но, суть в том, что, несмотря на все чувства, ты осознаешь реальность. Ты не счастлив от обстоятельств, и ты проявляешь уважение. Это важно, особенно для него. — Это тоже больно, — прерывает Джеймс. — Я не... Сириус, я не винил его, но иногда... я так злюсь, потому что... ничто из этого не справедливо, и я просто хочу... Я хочу, чтобы все было по-другому, и я хочу что-то сделать, я хочу попробовать, потому что это все, что я умею, но я так устал, в большинство дней, и есть часть меня, которая надеется, что он хоть немного постарается, чтобы я мог немного передохнуть, и я знаю, что это неправильно, это нечестно по отношению к нему, я знаю это... — Джеймс, — мягко перебивает его Сириус, протянувшись через стол, чтобы положить свою руку на его и буквально заставить его замолчать. Вздыхая, Сириус качает головой. — Послушай, нормально так себя чувствовать, хорошо? Просто, я хочу, чтобы ты знал, что он... он старается, по-своему. Это очень отличается от того, как ты это делаешь, не так заметно, но он старается. И я хочу, чтобы ты меня понял, хорошо? — Хорошо, — хрипло отвечает Джеймс. Сириус кивает и держит его взгляд. — Точно так же, как он не обязан ничего делать, ты тоже не обязан. Ты не обязан продолжать держаться, если для тебя лучше отпустить. Он бы не хотел этого, и не стал бы винить тебя за это. Или если тебе нужно отдохнуть, это тоже нормально. Если тебе нужно сделать шаг назад, если тебе нужно расстояние — все это нормально. — Это не честно, — шепчет Джеймс, его глаза горят. — Это просто позволяет им победить, и я... я не хочу этого делать. Я не хочу сдаваться, Сириус. Может быть... может быть, это и есть протест, может быть, это всегда было частью этого, потому что я думаю, что я сжег бы Святыню, если бы это дало нам шанс, который мы должны были получить. Я все еще хочу этот шанс, даже сейчас. Я все еще люблю его. Я не могу просто... остановиться. Я не знаю, как. — О, Джеймс, — вздыхает Сириус, выглядя довольно тепло, его губы уголками поднимаются. — Это не совсем то, что я имел в виду, но все равно приятно это слышать. Правда, утешает, как старшего брата, и все такое. Немного сентиментально, честно говоря, но... — Пошел ты, — слабо усмехается Джеймс. — Я не это имел в виду, — говорит ему Сириус. — Я не хотел, чтобы ты... сдался, как ты выразился. Я хотел сказать, что тебе не надо торопиться, не надо гнать себя, как ты привык. Посмотри на него — ты ведь от него ничего не ждешь, а от себя требуешь невозможного. Так нельзя. Ты только сам себе хуже делаешь. — Лицемеришь, да? — язвит Джеймс. — Только не начинай. Сейчас не обо мне речь. И не увиливай, Римус научил меня замечать такие штуки, между прочим. — Вот черт. Мудрость Римуса снова сыграла со мной злую шутку. Передай ему, что я пострадал благодаря его урокам. — Обязательно передам, — усмехается Сириус, и в уголках его губ сразу появляется эта теплая улыбка, которая каждый раз вспыхивает, стоит только заговорить о Римусе, а разговоры о нем случаются часто, потому что Сириус может говорить о нем бесконечно. Джеймсу это, если честно, кажется ужасно милым. — Но я серьезно. Все, что я сказал, я серьезно имел в виду. Джеймс тяжело вздыхает и кивает. — Я знаю. Просто... Просто я боюсь, что между мной и им всегда будет вот так. Что у нас с ним никогда не будет шанса, пока мы остаемся для Святыни всего лишь развлечением. А ты сам говорил... ты говорил, что это может затянуться надолго. А я не знаю, что будет дальше. Это дерьмо какое-то. Я мечусь туда-сюда во времени, но никогда не могу заглянуть вперед. — Ну, знаешь, мы придем, когда придем, — бормочет Сириус, вздыхая, и похлопывает Джеймса по руке в знак солидарности. И у Джеймса сжимается сердце, когда он вспоминает, что Сириусу приходится проживать целый год, не видя Римуса. Время жестоко и к нему тоже. Время жестоко ко всем им. ~•~ Регулусу нравится Эммелина. Она говорит прямо. Она не смотрит на него, как будто он ее пугает, и не обращается с ним так, словно он вот-вот сломается, стоит только упомянуть Эвана, хотя, может быть, самую малость он и боится, что так и будет. Но нет, он не ломается. На самом деле ему нравится слушать об Эване от нее. Эммелина честна, она сразу признается, что они никогда не были друзьями и однажды в школе, когда им было по четырнадцать — оказывается, она ровесница Эвана, а значит и Регулуса, — они жутко переругались: она обозвала Эвана придурком и смахнула все его учебники с парты, а он в ответ подставил ей подножку, когда она проходила мимо. С тех пор они больше не разговаривали, вплоть до того момента, как Эммелина стала его наставницей, и Регулус начинает понимать: Эммелина не привыкла держать слова при себе. Она сразу сказала Эвану, еще до того, как он успел спросить, что их детская ссора никак не повлияет на ее обязанности. Эвану это понравилось, и он почти сразу стал ее уважать. Настоящими друзьями они так и не стали, говорит Эммелина, но она не скрывает, что заботилась о нем как наставник — так же, как о Джунипер. И она не боится признаться, что ее ранило их убийство, и Регулус благодарен за это — за то, что кто-то кроме него тоже скорбит по Эвану. — Эван устроился работать пастухом, — говорит Эммелина, шагая по длинной, извилистой дороге, покрытой толстым слоем красной глины, над которой в горячем ветре вьется пыль. Регулусу хочется закашляться, но он сдерживается и идет рядом, запустив руки в карманы. — Честная работа, наверное, если тебе такое по душе. Мне кажется, Эвану — не особо, но зато ему разрешили жить на втором этаже амбара на ферме. — В амбаре? — переспросил Регулус в полном недоумении. Эммелина пожимает плечами. — Его выбор. Лучше, чем возвращаться домой. Он вообще привел это место в порядок. Там стало чище, чем у меня дома, хотя ко мне уборщицы дважды в месяц приходят. Сейчас все его вещи либо выбросили, либо раздали, но я вообще не из-за этого тебя сюда веду. Видишь ли, все знали, что Эван Розье обожал лазать. Вот зачем ему на самом деле была эта работа. — Что-то я теряю нить, — признается Регулус. — Когда мы были мелкими, бегали сюда играть. Это никогда не мешало му-му... — Прости, кто? — Му-му. Коровы. — Эммелина бросает на него странный взгляд, будто он с луны свалился. — А ты их как называешь? — Коровы? — растерянно повторяет Регулус. — Скукотища, — бурчит Эммелин. — У нас в Девятом дистрикте их зовут «му-му». И Эван так их называл. Короче, после школы мы все носились по полям, му-му было все равно, хозяевам фермы тоже. У них были дети — всех троих потеряли на Играх, тяжелая потеря, но это неважно. Суть в том, что все мы приходили играть, а Эван? Он не играл. Он приходил сюда лазить. — Неудивительно, что у него не было друзей, — фыркает Регулус, и Эммелина прыскает, губы дрожат от улыбки. Он почти видит в ее лице ухмылку Эвана. Становится ясно, о чем она говорит, когда они проходят через поле: вокруг фермы тянется полоса деревьев. И, конечно, Эммелина ведет его к самому высокому. — Это было его любимое дерево, — говорит она, останавливаясь. — Все знали. Все считали его чертовски чокнутым за эту любовь, но он лазил на это дерево почти каждый день. Я приходила сюда однажды, где-то год назад, незадолго до того, как назвали его имя, и вот он там сидел. На ветке, размахивая ногами, кидая желуди, счастливый, как кот в сметане. Регулус смотрит на дерево. Оно пугающе высокое, и первая ветка слишком высоко, чтобы просто запрыгнуть. Значит, Эван — сумасшедший засранец — карабкался вверх, цепляясь за щели и наросты на коре. Регулус запрокидывает голову и почти ждет, что увидит Эвана на ветке, улыбающегося сверху вниз. Но его там нет. И никогда не будет. И все же Регулус ясно представляет его там. Впрочем, он и раньше часто видел Эвана на деревьях, и наяву, и теперь в снах. Они много говорят — он и Эван. Или его призрак. Регулус рассказывает ему свои тайны, те, о которых не знает ни одна живая душа. Эван — его лучший друг, почему бы и нет. Горе принимает странные формы, у каждого они свои. Для Регулуса, после стольких разговоров с Эваном во сне, боль стала почти мягкой. В какие-то дни накатывает сильнее, но в основном груз утраты не давит так сильно. Он просто скучает по Эвану. И его способ справляться с этим — его сны. Они всегда превращаются в кошмары, но до этого момента он дорожит каждой минутой, где Эван шутит, болтает с ним, дает советы странными, запутанными метафорами, которые Регулус, надо признать, чаще всего игнорирует. Эван всегда говорит о высоте. О том, как стоит взобраться, чтобы увидеть этот вид, о том, как это стоит всех усилий. И каждый раз этим видом оказываются Сириус и Джеймс. Регулус никогда не сдвигается с ветки, и она всегда ломается. Но вид... Эван верит в этот вид всем сердцем. Живет и умирает ради того, чтобы добраться до него. Что было видом Эвана? Это его любимое дерево, значит, и вид отсюда был для него самым дорогим. Регулус тяжело вздыхает. — Мне нужно на него залезть. — На дерево? — с удивлением переспрашивает Эммелина. — К несчастью, — бурчит Регулус, морщась. Он бросает на нее взгляд, но та только пожимает плечами и делает жест рукой — типа, вперед. — Ты же боишься высоты, — задумчиво говорит Эммелина, когда он осторожно подходит к дереву. — Нет, — резко отрезает Регулус, а потом, замявшись, легонько пинает ствол. Шепотом признается: — Да. Эммелина кашляет. — Ты точно сможешь потом слезть? Без падений и переломов? А то я не хочу потом выслушивать от Сириуса, что позволила его младшему братцу влезть на дерево, застрять там или вообще шею сломать. — Благодарю, Эммелина, ты просто прекрасно помогаешь мне утвердиться в этом решении, — сухо отвечает Регулус. — Я стараюсь, — усмехается она. — Нет, ну серьезно, может, принести тебе лестницу? — Это будет жульничество. — А кто узнает? Эван будет надо мной смеятся в следующий раз, когда я увижу его во сне, мрачно думает Регулус секунд за пять до того, как оборачивается к Эммелине и бормочет: — Ты про лестницу говорила? Эммелина расплывается в улыбке. Пятнадцать минут спустя Регулус жульничает с лестницей, что почему-то вызывает у него легкое чувство вины, но он абсолютно уверен, что по-другому ему на это дерево не попасть. Эммелина держит лестницу, чтобы она не шаталась, а он, даже с ее поддержкой, чувствует себя не в своей тарелке с каждой ступенькой взбираясь все выше. Лестница заканчивается раньше, чем хотелось бы. Он видит самую высокую ветку над собой и точно знает, что именно туда каждый раз забирался Эван, потому что именно туда меньше всего хочется лезть самому Регулусу. Он благоразумно не смотрит вниз, чтобы не видеть, насколько далеко осталась Эммелина, и застревает на самом верху лестницы, вцепившись в нее всеми силами. — Регулус? — окликает его Эммелина. — Минутку! — отзывается он, делая глубокий вдох и осторожно протягивая руку к ветке. Сквозь зубы он шепчет: — Эван, ублюдок, если я сейчас сверну себе шею... ну, значит, такова карма. Ладно. Вперед. И, ругая Эвана на все лады, Регулус пересаживается с лестницы на ветку. Эвана здесь нет, но брани его почему-то успокаивает. Он слышит его голос у себя в голове, как эхо, — как он смеется, поддевает его, и в то же время подбадривает. В итоге Регулус оказывается сидящим на ветке, таким напряженным, что уверен: стоит ему только наклониться вбок, и он рухнет вниз, как камень. Теперь ему нужно встать и забраться еще выше — добраться до той самой верхней ветви, до того вида, ради которого Эван каждый день карабкался сюда. Эван заслуживает этого. Регулус может сделать это для него, после всего, что Эван сделал для него. Может быть, хоть раз он почувствует его рядом не только во сне. Ему всего-то нужно залезть. Регулус не двигается. Сколько бы он ни пытался, как бы ни приказывал себе, его тело остается скованным. Он умоляет себя, ругает себя, снова и снова делает попытку и снова замирает. Его начинает трясти, в груди нарастает злость, и вдруг Регулус начинает рыдать — сильно, безудержно, до боли. Регулус отворачивается, закрывает рот рукой, сжимает глаза и плачет беззвучно. Ветка под ним прочная, она не ломается. Он не поднимается выше. Когда он сипло выдыхает извинение, Эвана рядом нет, чтобы его принять. Позже Регулус спускается вниз по лестнице, в глаза как будто насыпали песка, а в груди пустота сильнее, чем когда-либо. Если Эммелина слышала его срыв или заметила, что он плакал, она не подает виду. Молча убирает лестницу и провожает его до самого поезда. — Реджи? Что случилось? Ты в порядке? — срывается с языка у Сириуса, как только Регулус заходит в купе. — Все нормально. Можем ехать. Здесь мне больше нечего делать, — хрипло говорит Регулус, опускает голову и уходит в свой вагон, ни на кого не глядя. В ту ночь его никто не трогает, за что он искренне благодарен. Даже когда поезд трогается, ему дают остаться наедине с собой. Он мельком видит, как Джеймс, Сириус и Пандора проходят мимо в свои комнаты, их голоса тихо шепчут в коридоре. Доркас, похоже, уже спит. Регулус поворачивается на бок и пытается уснуть. Но у него ничего не выходит. Ночь выдалась тяжелая. Обычно ему помогает Барти, или он просто не спит. Но сегодня Регулус действительно хочет этого. Часть его боится закрыть глаза, другая — отчаянно надеется увидеть Эвана во сне и попросить прощения. Потому что он пытался. Честно пытался. Но не смог. И Эван должен это знать. Эван мертв, напоминает ему мозг. Он ничего уже не знает. Все, что он знал — что никто не думает смотреть вверх, а ты взял и доказал ему обратное. Зачем? Зачем ты это сделал? У него никого не было — ни семьи, ни друзей — кроме тебя, а ты его подвел. Ты всех тянешь вниз, потому что сам не умеешь взбираться. Что с тобой не так? Регулус не знает. С ним слишком многое не так. Столько всего, что он даже не уверен, с чего начать. Ночь тянется бесконечно. Поезд едет мягко, почти без шума, словно плывет по рельсам, как облако. Регулус ворочается, но сна нет, и это сводит его с ума. Часы ползут, и в углах комнаты начинают сгущаться тени, а страх подбирается к нему, словно холодные, безжалостные руки в реке. Он почти парализован паникой, сердце колотится, а воспоминания лезут из темноты. Почти задыхаясь, Регулус резко поднимается с кровати и, спотыкаясь, бросается к двери, выскальзывает в коридор между купе. Здесь так же тихо и тускло, как и в его комнате, и дрожь не отпускает его. Он сглатывает, глядя на дверь напротив — это комната Доркас. Рядом Пандора. Напротив нее — Сириус. Рядом с ним — его собственная. И дальше — Джеймс. Столько вариантов. Одни разумнее других. Но через несколько минут Регулус очень осторожно сдвигает дверь Джеймса и скользит внутрь, без единого звука. Джеймс еще не спит, но выглядит так, будто вот-вот отключится. Он моргает на Регулуса, будто не верит, что тот действительно здесь. Регулус не говорит ни слова, просто стоит и чувствует себя крошечным. — Рег? — сонно бормочет Джеймс. — Прости, что беспокою, — хрипит Регулус, с трудом сглатывая ком в горле. — Можно... можно мне с тобой переночевать? Джеймс не отвечает сразу. Очень, очень долго он просто смотрит на Регулуса, нахмурившись, с плотно сжатыми губами. И именно в этот момент Регулус осознает: какая-то часть его ожидала, что Джеймс сразу согласится — так искренне, как всегда. Но этого не происходит. И Регулус не может его винить. Это неописуемо эгоистично — заявляться сюда, требовать утешения и защиты от Джеймса, когда сам он ничего ему не дает взамен. Даже малости — не отвергать его. Они прошли через все вместе, а Регулус платил за его надежность только холодом и отстраненностью. Он не хочет быть жестоким; он бы отдал многое, чтобы не нуждаться в Джеймсе так сильно, особенно когда не может дать ему того, чего тот заслуживает. Он подвел его. Джеймсу нужно было больше, чем он мог дать. И как он знал с самого начала — он его подвел. Но Регулус здесь, и он молча умоляет Джеймса не отказать ему сейчас. Он бы не стал винить его, если бы тот попросил пространства, если бы тоже захотел отдалиться. Все это ранит его, Регулус знает. Он требует от Джеймса слишком многого, тогда как сам Джеймс не требует ничего. Я его теряю, думает Регулус, и это осознание обрушивается на него с такой силой, будто сердце разрывается заново. Я уже его теряю, думает он следом, и новая волна паники захлестывает его. Хуже всего то, что на самом деле у него никогда и не было Джеймса. Джеймс тихо вздыхает, откидывает одеяло в сторону, качает головой и говорит: — Иди сюда. — Я не должен был просить, — сипло шепчет Регулус. — Наверное, нет. Но ты попросил, — просто отвечает Джеймс, похлопывая по кровати рядом с собой. — Все нормально, Регулус. — Правда? — едва слышно спрашивает он. — Теперь уже придется быть правдой, — отзывается Джеймс, укладываясь обратно, и изгиб его тела, тепло, которое помнит Регулус, зовут к себе так сильно, что он не в силах устоять, особенно сейчас. — Прости, — шепчет Регулус, подходя и скользя под одеяло рядом с Джеймсом, сразу ощущая ту же самую безопасность, которую всегда находил рядом с ним. Ночью все ощущается иначе, когда пытаешься уснуть. Прикосновения становятся другими. Он не понимает, почему только сейчас может это вынести, но ему все равно. — У меня был очень плохой день, так что все, что я скажу тебе, будет злым, — сообщает Джеймс, обнимая его за плечи. Регулус глотает и прижимается ближе, почти зарываясь в Джеймса, пряча лицо, шепча: — Ты злишься на меня? — Регулус... — голос у Джеймса натянутый. — Пожалуйста, не злись на меня, — сипит он, голос дрожит и ломается на середине фразы. — Я... я так ненавижу, когда ты злишься на меня. Джеймс глубоко вздыхает, задерживает дыхание, а потом шумно выдыхает, сдавленно стонет и, повернувшись, мягко бьется лбом о плечо Регулуса. — Ну не надо так. Это нечестно. Ты звучишь так грустно... — Потому что я грустный, — честно признается Регулус. — Ай, иди ты, — ворчит Джеймс. — Это чистой воды эмоциональная манипуляция. Я не поддамся. — Я не пытаюсь... — шепчет Регулус, спотыкаясь на словах. — Я пришел, потому что у меня тоже был очень плохой день. Я не могу спать. Но ты... ты заставляешь меня чувствовать... — он запинается, потому что это так уязвимо, так страшно сказать вслух. Но он должен. Джеймс заслуживает это услышать. — Ты заставляешь меня чувствовать себя в безопасности. Вот почему я здесь. — Ладно, все, я сдаюсь, — вздыхает Джеймс и тихо усмехается, уставший, но все же обнимает Регулуса крепче, прижимая его к себе. Регулус, наверное, не должен ощущать от этого ни капли самодовольства, но ощущает. Маленькая улыбка крадется на губы, он прячет ее, уткнувшись в плечо Джеймса. Они лежат, переплетясь руками и ногами, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь оставить хоть немного пространства между собой. И это так хорошо. Так безопасно. Регулус закрывает глаза, вздыхая, чувствуя, как все внутри него постепенно успокаивается. Как же он скучал по этому. Джеймс такой теплый. Такой живой. От него пахнет чем-то родным и успокаивающим, и Регулус теряется в этом ощущении, в пульсации мыслей: я скучал, скучал, скучал, я так рад быть дома, я так долго хотел вернуться, пожалуйста, не заставляй меня уходить. Они лежат так, теплые, переплетенные, и Регулус чувствует, что нашел наконец-то хоть какое-то спокойствие. Он слушает, как Джеймс дышит рядом, ощущает биение его сердца — сильного, живого. Такого живого. И он так благодарен за то, что Джеймс жив. Это последняя мысль, которую он успевает подумать. А потом — ничего. Он засыпает. Без снов. И Эвана он не увидит в своих снах еще очень, очень долго.