Crimson Rivers \ Багровые Реки

Дистрикт Восемь дается Джеймсу тяжело — здесь он впервые убил. Мужчину звали Коул, ему было двадцать четыре, у него остались жена и двое детей. Две маленькие девочки — одна еще совсем кроха, мать держит ее на руках, вторая — чуть постарше, едва достает до маминого колена. Обе смотрят на экран за спиной, где улыбается их отец, тянут к нему крошечные ладошки, лица в слезах. Джеймс выходит за кулисы и его тут же выворачивает. Дистрикт Семь дается легче. Там были двое, с кем они почти не общались, но один из них был ребенком, а это всегда тяжело. Джеймс и Регулус стоят на сцене, читают свои речи, руки сжаты вместе. Они проезжают мимо Шестого — родного дистрикта — но все трое, Сириус, Джеймс и Регулус, все равно смотрят в окно, с той особой тоской, как будто только что поняли, что Тур почти прошел наполовину. А вот в Пятом дистрикте становится по-настоящему интересно. ~•~ Сириус очень рад видеть Фрэнка, и Фрэнк не возражает, когда тот заключает его в крепкие объятия. Фрэнк участвовал в Играх много лет назад — всего через два года после Сириуса. Он был старше его на два года и победил, когда ему было двадцать. Наставником стал не сразу, а лишь пять лет назад, когда наконец уговорил мать уйти на покой и уступить место. Эммелина тоже давно в деле, примерно так же как Фрэнк. Она на год младше Сириуса, выиграла Игры на три года позже него. Ей было восемнадцать, и она могла сразу стать наставницей, если бы захотела. И, похоже, захотела, потому что так и сделала. На тот момент Сириус был наставником всего год, все еще был насторожен, все казалось новым и чужим. Ему приходилось учиться как справляться с болью, как соответствовать ожиданиям Святых. А потом пришел Фрэнк. Доброжелательный ко всем, кто доброжелателен к нему. Легкий в общении, но недооценивать его нельзя. Он хороший человек, но и наставник серьезный — дважды привел трибута к победе. В свой самый первый год и за год до Игр Джеймса и Регулуса. Кажется, немного, но два Победителя за пять лет — это весомо, особенно если ты не выращиваешь Пожирателей смерти. Ближе всего Сириус, конечно, с Марлин — он не смог пройти мимо, когда она с трудом пыталась вжиться в роль наставника. Он сам тогда мучился. Очень. И попытался помочь ей, так же как когда-то ему помог Аластор Грюм. Так они и сблизились. Эммелина и Фрэнк тоже близки, хоть и по другим причинам. Но все четверо — одна маленькая крепкая группа, которая каждый год поддерживает друг друга, когда колесо мучений вновь делает круг. Сириус благодарен каждому из них, благодарен, что может побывать в их домах, увидеть их вне Святыни, живыми. Так что да, он крепко обнимает Фрэнка — как обнимал Эммелину и Марлин. И Фрэнк, как и они, отвечает тем же. У них есть общее, что никто, кроме них, не поймет. — Рад тебя видеть, Сириус, — тепло говорит Фрэнк. — Ты хорошо выглядишь. Все в порядке? — Справляюсь, как видишь, — с легкой улыбкой говорит Сириус, целует Фрэнка в щеку и довольно улыбается, когда тот с преувеличенным стоном прижимает тыльную сторону ладони ко лбу и театрально падает в обморок. Они оба тут же заливаются смехом. Джеймс демонстративно откашливается. Громко. — Ах да! — оживляется Сириус. — Фрэнк, это Джеймс, а вот Регулус. Пандору ты, конечно, знаешь, а Доркас — лучший стилист из всех, кого тебе доводилось видеть. Все, это Фрэнк. Раздаются вежливые приветствия, кроме Джеймса, который почему-то сверлит Фрэнка взглядом, будто тот пнул его кошку. Хотя у Джеймса нет кошки. Кошка умерла. Уже много лет как. Так что Сириус вообще не понимает, к чему вся эта сцена. И тут появляется мэр. Чрезвычайно суетливый, низенький и плотный, начинает тараторить, даже не представившись. Сириусу он даже немного нравится — чистое воплощение хаоса, а ведь у самого Сириуса дома есть зеркало. Мэр Ларч должен накормить их обедом, после чего Джеймс и Регулус выступят с речами, а затем они отправятся в Четвертый дистрикт. Доберутся к вечеру, а ночью выдвинутся в Третий, где тур продолжится с самого утра. Пока же мэр Ларч увлеченно и долго извиняется за задержку — обед откладывается минут на тридцать. Сириуса это не волнует, он с радостью продолжает болтать с Фрэнком. Мэр снова исчезает, пообещав вернуться и лично проводить их к столу. Доркас тут же выходит покурить, а Пандора буквально марширует следом за мэром с явным намерением организовать его жизнь от и до — может, оно ему и не помешает, если честно. Джеймс и Регулус остаются, стоя рядом с Сириусом, пока тот разговаривает с Фрэнком. Регулус, как обычно, почти не вмешивается — он никогда и не отличался болтливостью, но, похоже, вполне доволен ролью молчаливого слушателя, прижавшегося к стене. А вот Джеймсу, похоже, есть что сказать. Он раз за разом влезает в разговор — только словами, не физически — даже несмотря на то, что Сириус точно знает: Джеймс не имеет ни малейшего понятия, о чем идет речь. Фрэнк любит что-то мастерить, как и Сириус, хотя чаще возится со сваркой и подобными вещами, которыми Сириус обычно не занимается. Но кое-где их интересы пересекаются, и это создает почву для отличных споров о плюсах и минусах разных методов. Джеймс с печью обращаться не умеет, так что Сириус не совсем понимает, откуда вдруг такая страсть к спорам, причем исключительно в противоположность Фрэнку, даже когда тот абсолютно прав. Регулус почему-то выглядит так, будто переживает лучший момент в своей жизни. Он то и дело кашляет в кулак, явно скрывая смех, и это странно. Сириус абсолютно не понимает, что тут может быть смешного. К тому моменту, как мэр Ларч возвращается — уже ведомый Пандорой, которая, похоже, теперь за главную, — Джеймс почти что прирос к боку Сириуса. Сириусу это, конечно, не мешает, но создается неловкий момент: мэр путает Сириуса с Регулусом, решив, что он и Джеймс — пара, потому что известно, что у Регулуса есть парень. А тут Джеймс обнял Сириуса за плечи и, похоже, вовсе не собирается его отпускать, в общем-то, логичное заблуждение. — Ну давай уже, — говорит Сириус, подталкивая Джеймса. — Встань рядом с Регулусом, а? Мэр и так запутался, а мне и с Фрэнком хорошо. Джеймс смотрит на него, рот приоткрыт от удивления, но Сириус уже уходит вперед, догоняет Фрэнка и направляется к месту для обеда. Позади доносится сиплый хрип Регулуса, и Сириус оборачивается на всякий случай — не умирает ли он там. Не умирает. Просто задыхается от смеха над Джеймсом. Сириус оставляет их разбираться самим. Обед для Сириуса проходит отлично — он садится рядом с Фрэнком и не умолкает весь прием пищи. У того полно историй о матери, которую Сириус помнит как довольно пугающую женщину. То, что ей пришлось быть наставницей собственного сына и помогать ему выжить на Играх, — еще одна мерзость, на которую у Святыни никогда не находилось возражений. Тем не менее, Августа справилась, и помогла сыну вернуться домой. По словам Фрэнка, теперь мать только и делает, что кричит на детей, бегающих по Деревне Победителей, и бурчит по поводу всех слухов, что узнает в дистрикте. Ну и ругается на Фрэнка без повода. — Клянусь, я ей тысячу раз говорил, что между мной и Алисой ничего нет, — жалуется Фрэнк. — Мы просто соседи, а она мне не верит. Является без предупреждения, такая вся подозрительная, будто хочет застать нас за чем-то неприличном, и я вообще не понимаю, как ей это объяснить. — А ты… говорил ей, чтоб перестала? — спрашивает Сириус. Фрэнк выглядит почти несчастным, бедняга. — Моей матери ничего просто так не скажешь. Она, конечно, желает мне добра, не спорю, но сейчас она всерьез сражается с воображаемыми проблемами. Ей не нравится Алиса — что полная чушь, потому что Алиса потрясающая, — но в том-то и дело, что мы даже не вместе. — А ты хочешь быть с ней? — спрашивает Сириус, приподнимая бровь. — Нет, правда, у нас совсем не такие отношения. Алиса замечательная, но она просто мой лучший друг, — Фрэнк тяжело вздыхает. — Мама в это не верит. — Ну… — Сириус цокает языком и хлопает его по плечу. — Матери. Что тут скажешь? Фрэнк снова вздыхает. На другом конце стола Джеймс с раздражением тыкает вилкой в еду. Регулус сидит с довольной ухмылкой. Он выглядит совершенно очарованным происходящим, и Сириус не совсем понимает, почему, но ему приятно видеть брата в хорошем настроении, так что он не задает вопросов. Однако становится все ясно немного позже, перед самым выходом Джеймса и Регулуса на сцену. Сириус, как обычно, отходит от Фрэнка, чтобы проверить, все ли в порядке, но Джеймс явно не в духе. — Все нормально? — спрашивает Сириус. Джеймс хмурится, смотрит в сторону и бурчит: — Все прекрасно. Не отвлекайся на меня. Уверен, ты с Фрэнком как раз собирался обсудить свои эти идиотские горелки или, может, проблемы токсичного воспитания. — Чего?.. — моргает Сириус, сбитый с толку. Джеймс лишь мрачно сжимает губы, резко разворачивается и уходит к Пандоре. Сириус поворачивается к Регулусу. Тот еле сдерживает смех. — Что я упустил? — Джеймс ревнует, — сообщает Регулус, как ни в чем не бывало. — Ревнует? Кто к тебе подкатил, Реджи? Регулус снова улыбается — так широко, что у Сириуса даже внутри что-то сжимается. — Не меня ревнует, идиот. Он ревнует тебя к Фрэнку. — Что? — Сириус хлопает глазами. — Но Фрэнк же… мы просто друзья. — Он замирает, потом хмурится. — И вообще, Джеймсу все равно должно быть, даже если бы мы были кем-то большим, чем друзья. — Сириус, — Регулус еле сдерживает смешок, — он ревнует именно потому, что вы друзья. Джеймс же считает себя твоим лучшим другом. А теперь боится, что его вытеснили. Сириус открывает рот, закрывает, потом качает головой, не веря. — Серьезно? — Абсолютно. И мне за этим чертовски весело наблюдать, — с удовольствием говорит Регулус. — Это даже немного похоже на карму, понимаешь? И вообще, он ужасно мило ревнует. Только не говори ему, что я так сказал. — Это абсурд, — бормочет Сириус, быстро моргает и начинает искать Джеймса взглядом. — Ну да, — фыркает Регулус. — Но Джеймс собственник, и у него сейчас жутко тяжелая неделя. — Он чуть улыбается и кивает в сторону Джеймса. — Иди уже, скажи ему, что он твой один-единственный, самый настоящий лучший друг навеки. — Ты смеешься, но он и правда такой, — Сириус не может не заметить. — Знаю. Когда-то я тоже жутко ревновал. Только по другим причинам и вас обоих, — спокойно признается Регулус. — Это тоже полный бред, — качает головой Сириус. — Ну, а теперь извини, мне нужно идти и успокаивать Джеймса. Убедить его, что он мой один-единственный, самый настоящий лучший друг навеки. Пожелай удачи. — Удачи, — с улыбкой говорит Регулус, все еще явно развлекаясь происходящим. Сириус направляется к Джеймсу, действуя менее деликатно, чем того требует ситуация. К счастью, Джеймс и не замечает подвоха — он просто рад, что Сириус снова рядом. Сириус, возможно, даже немного перебарщивает с заботой, но у Джеймса и правда тяжелые дни, как и у всех них, если честно, но на него особенно много всего свалилось, так что ему сейчас просто необходима поддержка. Сириус не скупится — почти вешается на него, разваливается у него на плече и на весь зал с притворной торжественностью заявляет, что Джеймс — лучший из лучших друзей, лучше всех, даже Фрэнка. Джеймс наконец-то расслабляется, и в этом моменте есть что-то такое, от чего у Сириуса сжимается сердце. Больше всего его тревожит то, что он даже не заметил, как все это накапливалось. А еще — он почти уверен, что Джеймс просто отчаянно цепляется за то, что боится потерять, потому что эта неделя, это сплошное напоминание обо всем, что уже ускользнуло сквозь пальцы, и обо всем, чего он никогда по-настоящему не получит и не удержит. Как только он немного успокаивается, Джеймс возвращается к своему обычному обаянию и вскоре попадает под влияние приветливости Фрэнка. Не проходит и получаса, как они уже весело болтают, и совершенно очевидно, что Джеймс испытывает неловкость из-за своего прежнего поведения настолько, что пытается искупить вину, становясь с Фрэнком почти невыносимо вежливым. Все это начинает выглядеть как флирт, если быть честным, но Фрэнк, как обычно, подстраивается под настроение и отвечает тем же тоном, не отставая ни на шаг. И, по правде говоря, Сириус никогда не задумывался, стал бы он спать с Фрэнком. Впрочем, он вообще ни с кем, кроме Римуса, себя в такой ситуации не представлял. И все же он аккуратно, почти с научным интересом, примеряет эту мысль в голове — и, как и ожидалось, никакого желания не возникает, несмотря на то, что Фрэнк, безусловно, симпатичный. Сириус пытается понять, почему. Конечно, есть огромная преграда под названием «Римус», в которого он по уши влюблен, но кроме этого… что еще? Он копается в себе, пытаясь понять — может, дело в отвращении к настоящей, а не наигранной близости, которое у него развилось из-за Святыни? Или, может, он просто не до конца доверяет Фрэнку? Хотя это, пожалуй, несправедливо. Фрэнку он доверяет. Но в интимном смысле? Нет, пожалуй, все-таки нет. С Римусом это доверие приходилось выстраивать, привыкать к нему, и только тогда появилось настоящее желание. А с Фрэнком между ними такого фундамента никогда не было. У Джеймса, в отличие от него, таких внутренних условий нет, поэтому он не может устоять перед Фрэнком, когда тот расплывается в улыбке и лениво засовывает большие пальцы за ремень, глаза смеются. Флирт уже превращается почти в соревнование, и Сириуса совсем не удивляет, когда Регулус появляется буквально из воздуха, и уже выглядит далеко не таким развеселым. Кажется, Фрэнк и Джеймс одновременно осознают, что только что делали, и к чему это может привести — и выглядят одинаково неловко. Сириус знает, что ни один из них не вкладывал в это ничего серьезного, что все происходило скорее в шутку, но Регулус этого не знает. Он явно не доволен, и бедный Фрэнк теперь, похоже, попал в его черный список. Сделать тут особо нечего. Джеймсу и Регулусу все равно пора выходить на сцену, так что они удаляются, а Сириус остается с Фрэнком, пока Пандора и Доркас суетятся вокруг них, как обычно проверяя, все ли в порядке с одеждой, и готовы ли они к выходу. — У вас тут все как-то… сложно, — задумчиво произносит Фрэнк, чуть наклоняя голову. Сириус фыркает.  — Фрэнк, ты даже не представляешь насколько. — Да нет, я вполне понимаю, — говорит Фрэнк. — Я сам из дистрикта, где все упрямые и непростые люди. Ты же знаешь мою мать. Ты видел Алису в прошлом году, когда она выиграла Игры. Айрин, Матиас... да даже я, пожалуй. У нас, в Пятом дистрикте, все такие — крепкие, непрошибаемые. Сириус только хмыкает, потому что Фрэнк прав. Он действительно никогда не встречал никого из Пятого, кто не был бы по-своему непрошибаемым, даже среди тех трибутов, кто так и не стал Победителем. И это заставляет его задуматься: а у жителей Шестого дистрикта, его родного, вообще есть что-то общее? Он перебирает в голове знакомых, но сколько бы ни думал, не может придумать ни одной черты, которая объединяла бы их всех. ~•~ Джеймс почти уверен: Регулус пытается сломать ему руку. Сжимает ее так крепко, что Джеймс с трудом сдерживает гримасу. Ну да, понятно — флиртовать с красивыми людьми в присутствии Регулуса, это не лучшая идея. Заметано. Конечно, это ничего не значило. Для Джеймса — никогда не значило. Вернее, не значило ничего с тех пор, как закончились его последние серьезные отношения и он наконец понял: Регулус — тот самый. К тому же, Регулус вообще-то сам сказал ему тогда двигаться дальше. Легко сказать. А вот сделать — совсем другое дело, не так ли? В чем-то даже приятно видеть, как Регулус теряет самообладание, когда дело касается Джеймса. Особенно учитывая, что Джеймс за последние полгода слишком часто видел Барти у дома Регулуса: приходит, ночует, с утра уходит на работу. Иногда Джеймс замечает его в окне, когда приходит с очередным цветком — Барти бродит где-то на заднем фоне, пока Регулус сидит за своим столом. И Джеймс не гордится тем, как сильно ему хочется влететь туда и вытащить этого Барти за горло. Приятно осознавать, что Регулусу тоже нелегко, когда речь идет о Джеймсе. Но с этим связана одна мысль, от которой не отделаться: они оба не могут по-настоящему быть с кем-то другим. Пока Святыня все еще увлечена их историей, они просто не могут. Может, втайне — возможно. Но риск будет всегда. Джеймсу не нужен никто, кроме Регулуса, но это не значит, что он не осознает, насколько вся эта ситуация… ненормальна. А если Регулус сможет быть счастлив с кем-то другим? С Барти, возможно. Или с кем-то еще — тем, с кем он даже не разговаривал пока, но, может быть, заговорит. Одна только мысль об этом заставляет Джеймса сникнуть, ему становится по-настоящему больно. Но даже так он никогда не пожелает Регулусу несчастья — даже если оно означает, что Регулус будет счастлив не с ним. Сейчас, правда, не время думать об этом. Они уже на сцене, перед ними баннеры с лицами Айрин и Матиаса. У Айрин была семья — мать и отец, у Матиаса — только бабушка с дедушкой. Братьев и сестер у них не было. Но, кажется, они нашли это друг в друге. Как и в других дистриктах, в Пятом поначалу царит тишина, когда Джеймс начинает речь. Но тишина здесь совсем не торжественная. Она напряженная. Джеймс чувствует это — как электричество в воздухе. Взгляды в толпе острые, требовательные. Здесь ждут перемен, злятся от их отсутствия. Обычно в зале висит ощущение смирения, тяжелого, но спокойного — здесь этого нет. Что бы ни случилось в этом году, в Пятом дистрикте это как будто взорвалось. И это ощущение камнем оседает у Джеймса в животе. Он все равно не ждет, что что-то случится. Они уже проходили через это во всех дистриктах, кроме Одиннадцатого, — нужно просто удержаться, не сломаться снова. Сложно, конечно, видеть лица Айрин и Матиаса, видеть их семьи, — все это словно насильно вытягивает воспоминания.  Но они все равно продолжают, ни разу не сбившись. Потому что на кону — жизни близких, и Джеймс уже один раз все испортил. Он чувствует себя предателем — перед Айрин, перед Матиасом, — но все, о чем он сейчас думает, — это родители. Сириус. Регулус. Он не может их потерять. Не позволит. Все идет по плану… пока из толпы не доносится крик: — Это чушь! Одна и та же хренова речь Святыни , ни капли души! Святыня пуста! Святыня пуста! Святыня пуста! Джеймс сбивается, глаза расширяются, и он только успевает заметить, как толпа подхватывает крик — сначала отдельными голосами, потом все громче, все яростнее. Он замолкает, сжимает руку Регулуса, сердце стучит в груди так, что перекрывает все вокруг, а сцена рушится прямо под ногами — стремительно и бесповоротно. Авроры у подножия сцены принимают первый удар — толпа, словно по сигналу, срывается с места. Кто-то вырывается вперед, за ним — еще и еще, силы охраны слишком малы. Раздается выстрел, потом еще, пули летят мимо, кто-то падает, но никто не останавливается. Регулус срабатывает молниеносно — отталкивает Джеймса, прижимает его голову, и они вместе летят со сцены, спотыкаясь. Кто-то сталкивает аврора со ступенек и пытается вырвать у него оружие, но выстрела не происходит. Джеймс даже не думает — просто хватает Регулуса за талию, поднимает его с земли и разворачивает, прикрывая собой, пока они бегут, едва не спотыкаясь друг о друга. Сириус подхватывает их почти сразу — хватает обоих, тянет за собой, прочь, все дальше, пока крики и стрельба не превращаются в приглушенный гул где-то далеко позади. ~•~ В вагоне поезда тихо. Регулус чувствует себя так, будто не двигался уже много лет, будто все это время сидит на том самом месте, куда его посадил Сириус, и стареет с пугающей скоростью, увядая быстрее, чем успевает осознать. Сириус не разрешает им покидать комнату — купе, где он обычно спит, — так что все трое теперь просто ютятся здесь вместе. Джеймс сидит на кровати рядом с Регулусом, а Сириус устроился на полу у двери, как сторожевой пес. По словам Пандоры, формально у них карантин. Она все время курсирует между мэром и ними, доносит новости, держит их в курсе происходящего. Карантин означает, что они не могут ни ехать дальше, ни вернуться в Пятый дистрикт — они просто ждут вестей от Святыни. Регулус все еще ясно видит перед глазами тела, упавшие на землю, прострелянные, в крови. Все еще слышит тот крик толпы, как мантру, и последовавшие за ним вопли. И все, о чем он может думать — это Риддл. И его холодные, ледяные глаза. — Все очень плохо, да? — шепчет Джеймс. Он первый нарушает молчание за последние несколько часов. — Это… определенно не хорошо, — признает Сириус, не отрывая взгляда от двери. Кажется, он ждет, когда вернется Пандора. Или, может, когда к ним присоединится Доркас. Она сказала, что ее потрясла вся эта сцена, и, поблагодарив Сириуса за предложение остаться с ними, все же ушла в свое купе, чтобы прийти в себя. Регулус не винит ее. Вероятно, это было первое столкновение с настоящей опасностью в ее жизни, как у представительницы Святых. — Это ведь транслировалось в прямом эфире? Весь мир это видел, или хотя бы часть, — хрипло говорит Джеймс, растерянный. Сириус морщится.  — Я смотрел трансляцию, ее не прервали до первых выстрелов. Так что… да. — Ох, все очень плохо, — бормочет Джеймс, нервно вертя трость в руках. Нога у него болит с тех пор, как он буквально подхватил Регулуса одной рукой и унес с собой. Он сам сказал, что трость нужна, и Сириус принес ее. Время от времени Джеймс поднимается и медленно расхаживает по вагону, все время опираясь на нее. — Я говорил с Фрэнком, — сообщает Сириус, — и он сказал, что у них в дистрикте уже много лет натянутые отношения с аврорами. Это очень упрямый, строптивый дистрикт и без нас. А после событий в Одиннадцатом и с учетом того, как люди обожали Айрин и Матиаса… Все это просто стало точкой кипения. Вы не… вы оба не сделали ничего плохого, ясно? Это не ваша вина. — Но все равно… наша, — тихо произносит Регулус, глядя в пол, ковыряя шов на брюках. — Все равно это как-то вернется к нам. — Мы не знаем этого, — возражает Сириус. — Да, такое возможно. Но Тур еще не окончен. Пока он не закончится — ничего не произойдет. У нас еще есть время. Мы действуем по плану, поняли? Святыня жила в счастливом неведении годами и продолжит жить так дальше. Все уляжется. Уляжется. — Сириус… — срывающимся голосом говорит Джеймс. — Мама и папа… У Регулуса в горле тут же встает ком. Ему стыдно, но он чувствует тот же страх, что и Джеймс. Потому что, несмотря ни на что, он все еще… сам не знает, что чувствует к своим родителям. Но одна только мысль о том, что с ними может что-то случиться — что их могут ранить или убить, — пугает его так, что от этого просто трудно дышать. Сириусу нечего им ответить. Он просто закрывает глаза и начинает раскачиваться взад-вперед. Взад-вперед. ~•~ В какой-то момент Пандора возвращается с новостями: ситуация стабилизировалась, и Святыня разрешила продолжить Тур. Они покидают поезд и направляются в Четвертый дистрикт. Как говорится, шоу должно продолжаться. Это последний дистрикт на сегодня, и они приезжают с большим опозданием. Площадь, где обычно толпится народ, пуста. Семьи погибших трибутов тоже не выходят на платформы. Квинн и еще один трибут, которого они не знают. Камеры направлены только на Джеймса и Регулуса, и в итоге они просто стоят на сцене и говорят в пустоту. Это ощущается странно и так же пусто, как все остальное. Когда они спускаются со сцены, Регулус целует Джеймса в щеку, но отстраняется, как только они оказываются вне поля зрения камер. После этого он никак не взаимодействует с Джеймсом и больше не просит остаться с ним на ночь. Утром они завтракают в поезде, а потом прибывают в Третий дистрикт. Джеймс совсем не рад — там Питер и Бернис. Есть в этом что-то болезненно странное — стоять на сцене в дистрикте, трибутов которого ты знал и с которыми у тебя были проблемы. С Коулом и Ходжем ничего личного не было, когда он убил их. Но с Питером и Бернис… технически, Джеймс не убивал их, но он был там, рядом, когда они умирали. Обстановка возвращается к привычной: толпа снова собирается, семьи выходят на платформы. Оказывается, у Бернис был жених и ребенок. Она была матерью. Двадцать три года. Ребенок еще совсем крошечный, меньше года, сидит на руках у отца. Джеймс понимает, что у Бернис, скорее всего, было от трех до шести месяцев с ребенком, прежде чем ее имя назвали. И она ни разу не упомянула его в интервью. Ни слова о том, что она мать. У Питера на платформе только мать. Невысокая женщина, сгорбленная, не поднимает глаз, ни разу. Мне жаль, что он не вернулся домой, думает Джеймс, глядя на нее, и сердце сжимается в грудной клетке так резко, что он едва дышит. В свои худшие дни Джеймс злится на Питера так же сильно, как только может злиться на кого-то, кого когда-то любил. Это горит в нем, пока не становится гневом, пока он не начинает мечтать убить Питера сам. И тогда начинаются кошмары — худшие. Те, где его пальцы сжимают горло Питера, и он все сильнее давит, даже когда тот умоляет прекратить. Эти сны пугают и отталкивают его, даже несмотря на то что Сириус много раз говорил: сны — это не он, это не имеет отношения к тому, какой он человек. В лучшие дни он может признаться себе, что эти сны не делают его плохим. Правда в том, что он не хотел убивать Питера, он хотел его спасти. Но не смог. И не смог бы. В эти хорошие дни Джеймс скучает по Питеру, по его смеху, по теплоте, по тому, как он заботился о Вэнити так же, как Джеймс. Правда в том, что из-за Питера он грустит. Вся история с самого начала — просто боль. Может, Джеймс сам себя убедил, что Питер был символом чего-то доброго и настоящего на арене, хотя это никогда не было честно по отношению к Питеру — он просто хотел выжить. На выходе со сцены Джеймс первым отстраняется от Регулуса, а потом, вернувшись на поезд, уходит в свое купе и не выходит оттуда до прибытия во Второй дистрикт. Еще один сложный день — там Аксус и Уилла. У Аксуса на платформе несколько братьев и сестер, оба родителя. У Уиллы — только отец, и он выглядит совершенно равнодушным, почти скучающим. Семья Аксуса, по крайней мере, явно в трауре. И если им хоть немного стыдно за то, что Аксус творил на арене, то они это никак не показывают. Джеймс стоит на сцене, все еще с тростью — из-за Аксуса — но он даже не винит их. Это были Голодные игры. Аксус вел себя ужасно, да. Но кто знает, каким он был вне арены? Джеймс не знает, и уже никогда не узнает. Чем ближе они к Святыне, тем более «Святыне»-образными становятся дистрикты. Эти люди действительно реагируют на речи. Они слушают, аплодируют своим павшим и Победителям на сцене. И в каком-то смысле это даже хуже, чем полное безразличие. Первый дистрикт тоже непростой. Мальсибер и Эйвери. Но Сириус и Регулус становятся все более напряженными с каждой остановкой. Джеймс не может понять, почему… пока они не приезжают. Тогда все становится ясно. — Я не знал, что это будет семейная встреча, — шепчет он Сириусу, широко распахнув глаза. Улыбка Сириуса больше похожа на болезненную гримасу, когда мэр подходит к ним в сопровождении троих человек. Из всей группы Джеймс узнает только одного мужчину — того самого, на кого Сириус однажды указал в Святыне, назвав его наставником Малсибера и Эйвери. Люциус Малфой. Джеймс, конечно, знает, что технически Люциус приходится Регулусу и Сириусу кузеном по браку, но Сириус дал ясно понять, что этим обстоятельством он не то чтобы гордится — скорее, наоборот. Помимо мэра, с ними две женщины, которых Джеймс смутно помнит из детства. Беллатриса и Нарцисса (и Андромеда тоже) жили с отцом в Деревне Победителей, так что Джеймс знал их еще до того, как познакомился с Сириусом — правда, шапочно. Иногда он видел их на улице. Однажды он даже застал Беллатрису за тем, как она пыталась ударить его кота метлой. Джеймс тогда расплакался и побежал звать маму, а та устроила яростную сцену Сигнусу, требуя, чтобы он хоть как-то следил за своими дочерями. Кот, впрочем, остался цел, а Беллатриса была просто скучающим подростком, раздраженным тем, что какой-то бездомный зверь лез к ней через окно. Все быстро утихло. Джеймс, может, и был когда-то слегка влюблен в Нарциссу, когда был совсем ребенком, но никому об этом не говорил. Даже Сириусу. Да и это прошло быстро. Хотя теперь он не может не усмехнуться иронии в своей склонности увлекаться младшими Блэками. Регулуса или Сириуса в Деревне Победителей Джеймс никогда не видел до самой их первой встречи — скорее всего, потому что Сигнус был ужасным мерзавцем и, кажется, не особо жаловал даже собственных дочерей, не то что чужих детей. Джеймсу особенно запомнился один случай: Сигнус вернулся домой и увидел Альфарда, пьяного, валяющегося у порога. Он просто сбросил брата в канаву и ушел. Даже не посмотрел. Его родной брат. — Сириус, — резко шипит Регулус, — почему они здесь? Должны были быть только мэр и наставник. — Я боялся, что они это устроят, — бурчит Сириус. — Скорее всего, Люциус приложил руку. Мерзавец. — Да разве все так плохо? — тихо спрашивает Джеймс. — Ну, они же ваша семья. — Именно поэтому все будет плохо, — сухо отвечает Сириус. И как раз в этот момент приближающаяся группа замечает их. Беллатриса вскидывает руки и громко восклицает:  — А вот и он! Мой любимый карапуз. Реджи, посмотри, каким ты стал большим! — и тут же подскакивает к Регулусу, чтобы пощипать ему щеки и начать сюсюкать, словно он малыш. Джеймс моргает. ~•~ Убейте меня, убейте, убейте, с отчаянием повторяет про себя Регулус, морщась, когда Беллатриса хватает его в объятия и начинает ерошить волосы, продолжая говорить с ним этим идиотским детским голоском. В детстве, по правде говоря, Беллатриса действительно больше любила его, чем Сириуса. По ее собственным словам, Сириус был крикливым, дерзким сорванцом с прической вместо мозгов. Как-то раз Сириус довел Регулуса до слез и Беллатриса толкнула его с лестницы. И хоть Регулус никогда в жизни не признался бы в этом вслух, Беллатриса всегда была его любимицей тоже. Наверное, потому что он — младший, а она — старшая. Она обожала его, баловала, и Регулусу, как ни крути, нравилось быть для кого-то безупречным, даже если только в чьих-то глазах. Сириуса же, конечно, обожали Андромеда и Нарцисса. Они его опекали, все прощали, защищали от Беллатрисы, когда та бывала с ним резка. Странно, но Регулус точно знает, что Сириус всегда предпочитал Нарциссу Андромеде — по крайней мере, до тех пор, пока они не выросли, и тогда все изменилось. Хотя, если подумать, это вовсе не странно. То, что ты чувствуешь в детстве, меняется, когда взрослеешь и вдруг начинаешь понимать то, чего раньше не замечал. Например, в детстве Регулус не осознавал, что Беллатриса попросту сумасшедшая. Сейчас он прекрасно понимает. Забавно, как много может изменить время. — Рада тебя видеть, Сириус. Хорошо выглядишь, — говорит Нарцисса, подходя ближе, но не обнимая, просто улыбаясь. Регулус дико ему завидует в этот момент, потому что Беллатриса все еще висит у него на шее. — Белла, отстань уже от него. Он же в ужасе, разве не видно? — Это невозможно, — фыркает Беллатриса, но, к счастью, все-таки отходит. Странно, как сильно она похожа на Энди. Или, скорее, как сильно Энди похожа на нее. Нарцисса всегда выделялась в их семье. Долгое время ходили слухи, что у их матери был роман с каким-то мужчиной из дистрикта, но никто не смел говорить это при Сигнусе или Беллатриса. Слухи резко прекратились, когда однажды этот мужчина бесследно исчез. Его больше никто не видел. Никто не знает, что случилось, но Регулус до сих пор помнит выражение удовлетворения на лице Беллатрисы, когда об этом сообщили. Тогда он не понял, что это значит. Теперь понимает. Почти уверен — его старшая кузина убила человека, чтобы облегчить жизнь младшей сестре. И это еще до того, как Нарцисса вообще попала на Игры. — Ты тоже хорошо выглядишь, Регулус, — говорит Нарцисса, мягко улыбаясь. Вежливо, сдержанно, но взгляд — острый, ясный. Ее голубые глаза кажутся глубокими, будто скрывают в себе куда больше, чем показывают. Может, это тоже что-то из наследия младших — скрывать настоящее. Только если Регулус прячется за тишиной и холодом, Нарцисса прячется за нежной речью и хрупкими улыбками. Она словно стеклянная статуэтка — красивая, утонченная, будто создана, чтобы на нее только смотрели, не касаясь. Но Нарцисса никогда не была хрупкой, она лишь делает вид. На самом деле она не менее опасна, чем ее сестры — просто потому, что от нее этого не ждут. Регулус помнит ее Игры, тогда все думали, что она слабая. Она доказала обратное. — Сириус, — холодно говорит Беллатриса, с гораздо меньшим энтузиазмом, чем до этого. — Белла, — в тон ей, насмешливо отвечает Сириус. У Беллатрисы глаза превращаются в узкие щелки, и Регулус едва слышно вздыхает. Похоже, обед предстоит очень долгий. ~•~ Сириус не хочет быть здесь. Совсем. Он отчаянно не хочет этим заниматься. Черт, зачем вообще приехали Беллатриса и Нарцисса? По идее, здесь должны быть только мэр и наставник, но его нисколько не удивляет, что Беллатриса и Нарцисса воспользовались случаем. Он и не сомневается, что Люциус как-то поспособствовал их появлению. Все и так знают, что в семье Блэк все не гладко — особенно между теми, кто давно не общается. Перед тем как Беллатриса и Нарцисса покинули дистрикт, случилась грандиозная ссора: Андромеда в слезах, Беллатриса с фингалом, Нарцисса грозит убить Сигнуса. Сириус помнит все это смутно, у него вообще с памятью не очень, но он со временем восстановил картину. Сигнус был настоящим ублюдком, особенно по отношению к Нарциссе — он вообще сомневался, его ли она дочь. Их мать умерла до рождения Сириуса, когда Нарциссе было совсем мало лет, и забота о ней легла на плечи Беллатрисы и Андромеды. В основном на Энди, потому что Беллатриса всегда была не в себе. Первой ушла из дома Андромеда, с мужчиной, которого семья не одобряла. Беллатриса восприняла это как личное предательство, а Нарциссу это сильно задело. Но как только у Нарциссы появился шанс сбежать, она не колебалась. Насколько знает Сириус, изначально она не собиралась брать с собой Беллатрису — та, скорее всего, просто увязалась за ней сама. Он точно не знает. Энди не любит это обсуждать, для нее это слишком больная тема. Сигнус умер вскоре после того, как все его дети его бросили. За ним быстро последовал Альфард. Сириус часто задумывался, не стала ли смерть брата одной из причин того, как быстро тот угас. Хотя, учитывая, сколько лет Альфард травил себя алкоголем и наркотой, кто знает. Так что да, семья Блэк это сплошной клубок боли и драмы, и для любого наблюдательного человека это видно сразу, а Люциус, к сожалению, наблюдателен. Еще и имеет доступ к информации как муж Нарциссы — Сириус в этом уверен. Он не сомневается, что Люциус позвал их сюда исключительно чтобы насолить ему с Регулусом за ту историю полугодичной давности. Обед — пытка. Мэр Долорес… Сириус не припомнит, чтобы он когда-либо так быстро начинал кого-то ненавидеть. А ведь он проводит немало времени с довольно неприятными Святыми. И все равно мэр хуже: чинная, приторно вежливая, фальшивая до прозрачности. Каждый раз, как кто-то из них с Джеймсом кладет локти на стол, она издает это мерзкое «кхе-кхе», от которого хочется рвать скатерть. Сириусу дико не по себе, особенно когда приходится вести светскую беседу с Беллатрисой и Нарциссой, как будто они ему почти не чужие. Он их помнит — смутно, но помнит. Особенно то, как не любил Беллатрису. Все это напоминает ему душные семейные ужины: зажатость, вынужденное присутствие рядом с теми, кого он видеть не хочет, и постоянное ощущение, что вот она, его семья. У них либо тайны, либо безумие. Блэки никогда не бывают нормальными. И он, увы, не исключение, и совсем не рад, что сейчас снова приходится с этим сталкиваться. Пандора, прелестное создание, как всегда вытягивает беседу на себе. Говорит тем самым своим голосом — Сириус про себя зовет его «Святым». А вот Доркас даже не пытается сделать вид, что ей хоть немного не плевать — и это в ней Сириусу особенно нравится. Уж в смелости ей точно не откажешь. Они почти не говорят о своих Играх. Сириус совсем не помнит Игры Нарциссы, а Беллатрисы — лишь смутно, потому что это был первый раз после Квартального Мемориала пятилетней давности, когда Святые снова проявили интерес. Тогда все еще обсуждали 60-е Голодные игры, даже когда уже шли 65-е, но об этом быстро забыли, когда на экране появилась Беллатриса — первая из Блэков, кто участвовал в Играх после ее отца, много десятилетий назад. Сириус думает, может, Беллатриса и Нарцисса, как и он сам, Регулус, Джеймс, Эффи и вообще все Победители, которых он знает, просто не любят говорить об Играх. Они не упоминают их и не затрагивают Игры Сириуса с Регулусом, и за это он даже чувствует некое подобие благодарности. Как только у него появляется шанс сбежать, он не раздумывает. Люциус только что отпускал ехидные замечания в адрес Регулуса и Джеймса, от чего у Сириуса закипало внутри, но Нарцисса, к его удивлению, одним взглядом заставляет мужа заткнуться. Люциус переключается на мэра Долорес, Пандора как-то умудряется развлекать Беллатрису, Регулус и Нарцисса молча едят, перекидываясь редкими фразами, а Джеймс благоразумно держится рядом с Доркас. Иными словами, у Сириуса есть отличный шанс сбежать — и, как его старшие кузины, он этим шансом пользуется без колебаний. Он идет мимо и мягко трогает Доркас за плечо. Она сразу все понимает и молча протягивает ему пачку сигарет и зажигалку, которые они уже несколько дней делят между собой. Сириус выходит наружу и начинает курить одну за другой, будто от этого зависит его жизнь, игнорируя доносящиеся из зала звуки беседы и звяканье посуды. Свобода длится недолго. — Есть еще одна? — спрашивает Нарцисса, выходя следом. Она становится напротив него, прислоняется к колонне, сдержанно улыбается. Сириус тяжело выдыхает, но протягивает ей сигарету и щелкает зажигалкой. Она втягивает дым, смотрит в сторону, медленно выдыхает. — Я думал, ты уже бросила. — От некоторых вещей не избавляешься, — спокойно отвечает Нарцисса. — Это я дала тебе первую сигарету. Тебе было десять. Помнишь? — Мгм, — бормочет Сириус, хотя на самом деле нет. Нарцисса это замечает. — Ты застал меня с сигаретой и начал умолять попробовать. Тебе казалось, что это круто. Все, что я делала, было для тебя крутым. Ты затянулся, закашлялся, скривился и поклялся, что никогда больше не будешь пробоввать. — Она смотрит на него, взгляд ускользает по лицу, с какой-то странной грустью. — Посмотри на себя теперь. — А от некоторых вещей все же избавляешься, — тихо бросает Сириус, затягивается, пускает кольца дыма — ровно, точно, будто напоказ, и не отводит от нее взгляда. — Как моя сестра? — спрашивает Нарцисса почти шепотом, и впервые Сириус задумывается: может, ради этого она и приехала. Он сжимает губы. — В той комнате, бесится, как всегда. Почему спрашиваешь? Уголки губ Нарциссы чуть поднимаются. — Не та. Другая. — Энди потрясающая. Живет по-настоящему, — отвечает Сириус, может, даже чересчур резко. Но Нарцисса не выглядит обиженной. — У тебя есть племянница. — Племянница, — повторяет она еле слышно, дыхание сбивается так тихо, что Сириус почти не замечает. — Правда? Как ее зовут? — Нимфадора, — бормочет он. — И зачем она так с бедным ребенком? — качает головой Нарцисса, затягиваясь. Сириус не сдерживается и фыркает. — Честно? Я сам об этом спрашивал. В нашей семье нормальных имен не бывает, ты же знаешь. Впрочем, мы в основном зовем ее Дора. — Понятно, — отвечает Нарцисса и на какое-то время замолкает, задумчивая, все так же курит. Сириус краем глаза поглядывает на нее, ничего не может с собой поделать. Его воспоминания давно стерлись, спутались, но в старых она появляется часто, даже в тех, где он не уверен, было ли все на самом деле. — Ты обидел Люциуса, между прочим. — Прелестно. Прямо обрадовала, — Сириус ухмыляется, вызывающе. Он ждет раздражения, но Нарцисса лишь усмехается. — Если ты думаешь, что я жду извинений… — Не утруждайся. Мы оба знаем, это было бы ложью. И, честно говоря, я бы удивилась, если бы ты повел себя иначе. Люциус — человек гордый, но в основном по поводу всякой чепухи, что у него только в голове. — Не слишком высокая похвала, особенно от жены. — Ты знаешь, почему я вышла за него, — прямо говорит Нарцисса. Побег, думает Сириус. — Знаю. Уже жалеешь? — Если бы все было так просто… — тихо произносит она. — Он хочет ребенка. Желательно сына, как он говорит. — Он… что? — Сириус моргает, ошеломленно смотрит на нее. — Серьезно? Столько лет прошло, и он до сих пор не понял, что женат на женщине, у которой нет ни малейшего желания к сексу? Нарцисса цокает языком, но отвечает не сразу. Курит дальше, а Сириус смотрит на нее, не веря. Он помнит этот факт о ней, и почти уверен, что это не придумано. Он впервые столкнулся с темой секса, когда застал Энди целующейся с парнем и тут же, с миллионом вопросов, побежал к Нарциссе. И она все объяснила. Он тогда был совсем мал, но четко запомнил, как она спокойно сказала, что у нее таких желаний нет. В отличие от сестер. — Люциус всегда это знал, — наконец говорит Нарцисса. — Он знал, что я предпочитаю романтические отношения с женщинами и вообще не испытываю сексуального влечения. Это никогда не было секретом. — Хочешь сказать, его это никогда не беспокоило? Нарцисса поднимает бровь. — Нет. Люциус никогда не хотел меня ради секса или ради любви. Он знал, зачем я вышла за него, всегда знал. И для него это никогда не было про спасение. Это про власть. Он чувствует, что владеет мной, и я позволяю ему так думать. Эта иллюзия делает мою жизнь комфортной. А ему хватает людей, чтобы греть его постель и делать комфортно ему. — Это... — Сириус морщится и качает головой. Ему отвратительно это слышать, но он понимает, что Нарцисса сама это выбрала. Она сама все устроила именно так. Люциус с самого начала был марионеткой в ее руках, и, вероятно, остается ею до сих пор. — Ладно, если так, зачем тогда просить тебя о ребенке? — Мы женаты. И он хочет, чтобы его ребенок был от жены, а не от кого-то со стороны, — спокойно объясняет Нарцисса. Сириус вскидывает брови. — И ты согласишься? — Я бы с радостью стала матерью. У меня нет желания заниматься сексом, но время от времени я получаю от него удовольствие — никогда с мужчинами, конечно. Возможно, я смогла бы уговорить его на что-то другое, например, на искусственное оплодотворение. Но я не сделаю этого, — тихо говорит Нарцисса. Делает резкую затяжку, щеки вваливаются, глаза вспыхивают, когда она выдыхает. — Я хочу воспитывать ребенка. А он хочет вырастить Победителя. — Он мразь, ты в курсе? — с отвращением бросает Сириус. Ему не нужно объяснять, Нарцисса сказала все предельно ясно. И все же он благодарен, что она не собирается идти у Люциуса на поводу. Нарцисса только негромко хмыкает и отводит взгляд. — А ты, Сириус? Любимец Святых. Ты сам в дерьме по горло, а смеешь осуждать мое. — Я в свое не наступал специально. — Разве? Сириус сжимает челюсти. — Ради выживания. Только ради этого. — Да, как и я. Только ты, конечно, не видишь в этом сходства. — Ты могла остаться. Ты знаешь это. — Нет. Правда, не могла, — отвечает Нарцисса. — Там для меня ничего не было. — А здесь у тебя что? — бросает Сириус. — Почти все, — тихо говорит она, все еще выдыхая дым. Облако растекается и исчезает вдали, и в ее взгляде та же отдаленность. Сириус думает, что в этой отстраненности она ищет Андромеду. ~•~ Регулус собирается убить Сириуса. Как он посмел оставить его сейчас? С ней. Регулус понимает, что семья — особенно болезненная тема для Сириуса, особенно теперь, когда он знает о его проблемах с памятью, но все же, ему было бы куда спокойнее, если бы тот был рядом. Беллатриса — сущая угроза. Это трудно объяснить: временами она и правда кажется к нему неравнодушной. Но в следующий момент ее страсть быть отъявленной безумной ведьмой берет верх. Вот, например. — Ну что, Регулус, чем занимался в последнее время? — спрашивает Беллатриса, плюхается на пустой стул Сириуса между ним и Джеймсом, откидывается на спинку и закидывает ноги на стол, не моргнув и глазом. Регулус молча смотрит на нее. Беллатрису это ничуть не смущает. — В последний раз, когда я тебя видела, Реджи, ты был такой милый. Явно до сих пор такой же застенчивый, — она выдерживает паузу, а когда он продолжает просто смотреть, смеется. — Ну давай, расскажи, что я пропустила. Подростковые годы у всех были кошмарные, но мне интересны все пикантные подробности. — Нечего рассказывать, — безжизненно лжет Регулус. — Ну конечно, нечего, — Беллатриса хмурится, когда он вновь не отвечает. — Ну же, карапуз, развеселись. Ты раньше улыбался куда чаще. Куда она делась, эта улыбка? — Кхм-кхм, — раздается голос мэра Долорес. Она прочищает горло, пока все не обращают на нее внимание. Она слащаво улыбается Беллатрисе. — Мы ножки на столе не держим, дорогуша. — Вилки, как правило, тоже не втыкают в глазницы, но я и это могу устроить, — отвечает Беллатриса, приподнимает ногу и резко опускает обратно. Вилка подскакивает от удара о стол, взмывает в воздух, и она ловко хватает ее на лету. Усмехается и не отрывает взгляда от мэра Долорес, пока та не бледнеет и не замолкает, распознав угрозу. Ноги остаются на столе. — Так о чем мы, Регулус? — Ни о чем, — бормочет он. — Ну ладно, если ты не хочешь говорить, может, я просто познакомлюсь с твоим бойфрендом, а? — Беллатриса поворачивает голову. — Поттер! Джеймс вздрагивает от ее громкого визга, резко оборачивается, моргая. — Эм… да? — Надо же, каким красавцем ты вырос, — с ленивым весельем говорит Беллатриса, бросает вилку на стол и тянется к лицу Джеймса, видимо, собираясь повернуть его за подбородок, чтобы получше рассмотреть. Но не успевает. Рука Регулуса резко перехватывает ее запястье. Он говорит резким голосом. — Не трогай его. — Оо? — брови Беллатрисы взмывают вверх, и она тут же приходит в восторг. — Так это правда? Я, если честно, не верила, что вы и правда вместе, но погляди-ка, какой ты весь из себя защитник и все такое. — Она тут же морщит нос, меняет тон на издевательский: — Не трогай его. Ах ты, собственник. Отпусти уже, ну, я ведь просто хотела с ним пообщаться. Прочитать ему нравоучение, как и положено заботливой старшей кузине. — Белла, — шипит Регулус, — оставь его в покое. Я не шучу. — А иначе что? — дразнит Беллатриса, ухмыляясь ему. Регулус сжимает ее запястье сильнее, слишком сильно, но она даже не морщится. — Если ты до него дотронешься, единственная, кого проткнут вилкой, будешь ты. Так что прекрати быть такой... Честно говоря, он даже не знает, какое слово сюда подойдет. — Ты зануда, — жалуется Беллатриса, надув губы. Она обмякает в кресле, лениво машет рукой, пока он не отпускает ее, но продолжает смотреть на Джеймса. — Ладно, не буду угрожать содрать с тебя кожу, если ты плохо с ним обойдешься, но скажи мне, у тебя серьезные намерения, да? — Самые лучшие, — отвечает Джеймс, на мгновение бросая взгляд на Регулуса, а потом быстро отводит глаза. — Ты и правда стал красавцем, знаешь ли. Сколько тебе? Лет двадцать пять, да? — Беллатриса наклоняет голову, разглядывая его. — Превратился в настоящего мужчину. — Эм… спасибо? — кашляет Джеймс. — Белла, — резко говорит Регулус, потому что Джеймс очевидно чувствует себя не в своей тарелке, и Регулусу... стыдно? Это новое. Он почти никогда не стыдился своей семьи при Джеймсе, потому что родители почти никогда с ним не общаются, а Сириус всегда был добр к нему. — Такой ревнивый, — мурлычет Беллатриса, хотя проблема Регулуса совсем не в этом. — Глянь на себя, карапуз, такой вспыльчивый. Любовь сводит нас с ума, не так ли? Или, по слухам, так бывает. А тебя насколько свела? — Поверь, тебе лучше не знать, — отзывается Регулус. Беллатриса цокает языком. — Я уже сто лет не развлекалась. Все такие скучные, а Цисси все время рядом, чтобы читать мне морали. Так что на самом деле, я бы не отказалась… — и, не предупредив, вскакивает и с разворота пинает спинку стула Джеймса, плюхается прямо ему на колени, разваливается у него на руках. Джеймс захлебывается воздухом, руки взлетают вверх, ладонями наружу, глаза вылезают из орбит, рот открыт от шока. Беллатриса смеется: — Вот это да, Реджи, ты отхватил себе верного мужика. Даже не притрагивается ко мне, а ведь это так жа… Оставшуюся часть фразы заглушает ее резкий визг, потому что Регулус вцепляется ей в волосы и буквально выдергивает ее из рук Джеймса, сбрасывая на пол без тени жалости. Джеймс ошарашенно смотрит снизу вверх, а Беллатриса сыплет проклятиями, поднимаясь с пола. Как только она опирается рукой о стол, Регулус хватает вилку и с силой вонзает ее ей в тыльную сторону ладони. Потому что он предупреждал. А она не послушала. Сама виновата. — Ни хрена себе, Рег! — восклицает Джеймс, отскакивая от стула, пока Беллатриса воет на полу. — Боже мой! — ахает мэр Долорес. — Сириус! — орет Доркас, а Пандора закрывает лицо руками, заглушая громкий стон. Беллатриса шипит, прижимая окровавленную руку к груди, вилка торчит из нее, кровь капает. — Неблагодарный ублюдок! Я проверяла его, ты, мелкий ублюдочный выродок! Посмотрим, стану ли я после этого хоть что-то для тебя делать! Ты меня пырнул! Ты, сраный идиот, вонзил в меня вилку из-за какого-то мужика, ты, слюнявая шлюха! — Я же сказал, что будет, если ты до него дотронешься, — оборонительно напоминает Регулус, с отчаянием глядя на Сириуса, который врывается в комнату, а сразу за ним идет Нарцисса. Беллатриса с визгом выдергивает вилку из руки и бросается на Регулуса, и в тот же миг начинается настоящий ад: Сириус и Нарцисса кидаются разнимать их. Нарцисса обхватывает Беллатрису руками и изо всех сил тянет ее назад, а Регулусу приходится разворачиваться и делать то же самое с Сириусом, которому, по всей видимости, вообще не нужно объяснений, чтобы воспользоваться первой же возможностью избить ее к чертям, особенно если она пытается выколоть Регулусу глаз той самой вилкой. Сириус и Беллатриса шипят и плюются друг на друга, как бешеные кошки, рычат и огрызаются, как дикие псы, оба пытаются вырваться и добраться друг до друга, пока вокруг все одновременно начинают кричать. Люциус, между делом, довольно ухмыляется. ~•~ — Ты мой любимый брат. — Я твой единственный брат. — Знаю. Я так тобой горжусь. Регулус закатывает глаза и отворачивается, но Джеймс замечает, как уголки его губ подрагивают в сдержанной улыбке. Пандора прикрывает рот рукой, чтобы сдержать нечто, напоминающее истерический смешок, а Доркас без стыда улыбается Сириусу, который и правда выглядит гордым — будто факт того, что Регулус вонзил вилку в Беллатрису, это его личная победа. Поезд продолжает путь к Святыне. — Какая же это семейная трапеза без драки, — весело объявляет Сириус, заметно оживленный после того, как они покинули Первый дистрикт. Их быстро сопроводили к подиуму для речей, а потом вежливо, но решительно попросили удалиться. Прощание между Нарциссой и Сириусом прошло нормально, даже тепло, сказал бы Джеймс. Но на этом, пожалуй, проявления семейных чувств и закончились. Ну, если не считать Сириуса и Регулуса, потому что Сириус смеялся добрых двадцать минут после всей этой сцены и с тех пор только и делает, что рассыпается в похвалах. — Ни одной минуты спокойствия, — говорит Доркас. — За весь этот Тур — ни одной. — Он еще не закончился, — напоминает Пандора, по ее тону ясно, что она уже смирилась с тем, что все не пойдет так гладко, как ей хотелось бы. Хотя сама попытка была мила. Она всегда старается. — Все еще не могу поверить, что ты буквально пырнул ее вилкой, — настаивает Доркас, качая головой и глядя на Регулуса с невольным восхищением, вперемешку с недоумением. Регулус вздыхает. — Я предупреждал… — Да, да, ты ее предупреждал, ты уже говорил, — перебивает его Пандора, развеселенная, — но все равно, так себя обычно люди не ведут. Регулус и не обычный, думает Джеймс, глядя на него без всякого стеснения. Он снова вспоминает Мальсибера — как Регулус отрубил ему руку за то, что тот не послушал предупреждение и заставил Джеймса вздрогнуть. Но сейчас было не так кроваво, не так яростно, не так катастрофично. Обстоятельства были совсем иные. А значит, Джеймс может позволить себе это оценить, и, признаться, что никогда еще ему не хотелось встать перед кем-то на колени так, как перед Регулусом Блэком сейчас. Джеймс кашляет, поднимается на ноги и бормочет: — Простите... Сириус с беспокойством хмурится, когда он проходит мимо, но Джеймс лишь мотает головой, уверяя, что все в порядке. Он и правда молчит почти весь день, но это, наверное, к лучшему — он не может доверять себе в разговоре. Боится открыть рот и начать снова и снова признаваться в любви, как заезженная пластинка. Вместо этого он уходит в свой вагон, захлопывает за собой дверь и резко выдыхает. После паузы он опускает взгляд вниз и начинает суровую (и внутреннюю) лекцию собственному члену о том, как важно знать время и место, и что в кругу друзей — это точно не оно. Джеймс продолжает мысленно распекать свои желания, и, честно говоря, начинает задумываться, не стоит ли всерьез беспокоиться о том, что именно его возбуждает — но все без толку. Что бы он ни делал, его тело и сердце уверены в одном, это Регулус Блэк. — Это вторая худшая неделя в моей жизни, — с отчаянием заявляет Джеймс, а потом начинает медленно и ритмично стучать лбом о дверь, умоляя свое тело и сердце понять, почему. Они не понимают. ~•~ Когда они прибывают в Святыню, до начала интервью остается совсем немного времени. Доркас почти сразу срывается с места, чтобы подготовиться, и требует, чтобы остальные подтянулись, как только обоснуются в своих апартаментах. Пандора идет быстрым шагом впереди, и Сириус с удовольствием позволяет ей взять инициативу. Как всегда, возвращение в Святыню для него испытание, и ни Джеймс, ни Регулус не выглядят в восторге. Впрочем, все здесь до боли знакомо. Ну, почти. На этот раз им выделили пентхаус — так говорит Пандора, заводя их в лифт. Поездка долгая и скучная, и Сириус мысленно составляет список дел: устроиться в апартаментах, отправить Джеймса и Регулуса готовиться к интервью, посмотреть интервью — и все, до утра они свободны. Вроде бы просто. — Итак, вы оба отлично подготовлены к интервью, — болтает Пандора, пока они выходят из лифта и направляются к пентхаусу в конце коридора. — Доркас уверена, что выглядеть вы будете просто прекрасно. — И она права: Джеймса и Регулуса готовили к этому интервью еще тщательнее, чем к предыдущим, так что Сириус вполне уверен, что все пройдет хорошо. — После интервью возвращаемся сюда, а главное на завтра, это прием. Очень важное мероприятие, так что слушайтесь меня. — Мы и после приема остаемся тут? — с явным недовольством бурчит Регулус. — Может, просто уедем в ту же ночь? — Нет, вы остаетесь на последнюю ночь и уезжаете с утра, — твердо говорит Пандора. Она останавливается у двери и улыбается. — Ладно, живо, времени почти не осталось. Сириус фыркает, когда Пандора распахивает дверь и хватает его за плечо, почти вталкивая внутрь. Он не удерживается от теплого смешка в ее сторону, потом поворачивается, чтобы осмотреть пентхаус, в котором еще ни разу не бывал, и... смех застревает у него в горле. Все вокруг тут же исчезает, весь мир сужается до фигуры у дальней стены — человек стоит в тени, руки сцеплены за спиной, лицо прикрыто маской. Но Сириус узнает его сразу. Он не забыл. Римус. Он стоит, слегка опустив голову, в профиль, и у Сириуса звенит в ушах — он не понимает. Ведь... ведь на эту часть поездки не полагаются слуги. В первый вечер они приезжают слишком поздно, второй день почти полностью проходит на приеме, а до него они даже не будут одеваться здесь, так что готовить для них не нужно, стирать нечего, и устроить беспорядок они физически не успеют, если только специально не захотят выглядеть ужасно, а этого, конечно, никто не хочет, и... и... — Сюрприз, — тихо говорит Пандора у него за спиной. На звук ее голоса Римус поднимает голову и оборачивается, и Сириус судорожно вдыхает, когда замечает шрам, пересекающий лицо по диагонали над маской и уходящий под нее. Их взгляды встречаются, и Сириус чувствует, как все внутри переворачивается, мир кренится. Медленно, Римус делает шаг вперед, поднимает руку, расстегивает маску и снимает ее, выдыхая глубоко. Он не отводит взгляда, и первое, что он говорит — едва слышно, с трудом сдерживая дыхание: — Привет, милый.