Crimson Rivers \ Багровые Реки

Тур победы расписан так: он начинается ближе к концу последней недели пятого месяца после предыдущих Голодных игр, стартуя с интервью в прямом эфире в дистрикте последнего Победителя — или, как в этом случае, Победителей. Уже на следующий день Победители и их наставник отправляются в дистрикт Двенадцать, откуда начинают Тур. Оттуда они возвращаются в Святыню, за три дня проезжая все дистрикты на пути, минуя лишь свой собственный. Когда они добираются до Святыни, их ждет интервью с Ритой и ночь отдыха. На следующий день они отправятся на роскошный бал в замке Риддла, проведут там ночь и вернутся домой на следующий день. Так что на целую неделю, через шесть месяцев после Голодных игр, Регулусу предстоит изображать безумную любовь к Джеймсу — только изображать ему почти и не придется, потому что он и вправду без ума от Джеймса. Но все равно трудно. Им обоим это не нравится — то, что их вынуждают, что у них нет шанса прожить это по-своему. Регулус горько переживает: даже если бы все было по-настоящему, он не захотел бы отдавать ни капли этого Святыне. Это должно принадлежать только им: что бы это ни было, чем бы ни стало, оно должно быть только их. Регулус не хочет, чтобы это было обязанностью. Или спектаклем. Он хочет этого тогда, когда будет готов, когда будут готовы оба. А сейчас еще не время. Шесть месяцев — ничтожно мало. Особенно когда Регулус до сих пор спит с кинжалом под подушкой, сжимая его в руке. Когда по ночам он все еще разговаривает во сне с умершим лучшим другом, снова и снова не успевая спасти его от падения. Когда он все еще плачет в ванной, все еще шарахается от прикосновений, все еще не знает, как дать Джеймсу все, что тот заслуживает. Но, тем не менее, они здесь. Пандора и Доркас врываются, словно вихрь, и Регулус с удивлением осознает, что искренне рад их видеть. Все собираются в доме Поттеров, что для Регулуса особенно неловко: приходится проводить время рядом с Эффи и Монти, которые знали его с малых лет и все еще могут заставить его чувствовать себя малышом одной только улыбкой. Они добры к нему, приветливы, и ведут себя так, будто он не избегал их целых десять лет, а потом провел неделю на арене смерти с их сыном, по очереди угрожая ему смертью и флиртуя. Регулус краснеет каждый раз, когда они с ним разговаривают. Доркас и Пандора без труда очаровывают Эффи и Монти. Доркас открыто флиртует с Эффи, к явному раздражению Джеймса и Сириуса, а Пандора кружит вокруг Монти с миллионом вопросов о книге, которую он читал в момент их появления, к его явному удовольствию. Регулус держится рядом с Сириусом — с тем, с кем ему сейчас комфортнее всего, что год назад показалось бы ему невозможным. Все меняется, даже то, что, казалось бы, не изменится никогда. Регулус и представить себе не мог, что они с Сириусом снова будут близки, как когда-то, и все же это... не совсем то же самое. Все иначе, после всего пережитого. Но это... это все равно хорошо. По правде говоря, это теперь лучшая часть жизни Регулуса. Он, признаться, боялся, что они с Сириусом отдалятся, когда вернутся домой, но ни тот, ни другой не позволили этому случиться. Может, на это повлиял Римус — Регулус не уверен, — но они ухватились за эту связь с тем самым упрямством Блэков, с каким когда-то держались на расстоянии. Сириус всегда рядом, когда Регулусу нужна поддержка, и Регулус рядом, когда Сириус приходит к нему за напоминанием о том, что Римус был настоящим; он говорит, что не забыл ни секунды, но все равно хочет слышать это вновь. Регулус с радостью дарит ему это. Сириус иногда говорит ему вскользь, что любит его. Легко, небрежно, обычно на выходе из комнаты. Просто бросает через плечо: — Люблю тебя, Реджи! — и идет дальше, будто это что-то, о чем нужно напоминать Регулусу время от времени. И после всего этого времени Регулус так и не смог сказать это в ответ. Впрочем, долго крутиться рядом с братом ему не удается — Доркас заканчивает с Джеймсом и уводит Регулуса готовиться. На этот раз она выкладывается по полной, даже красит его, чего в прошлый раз почти не делала. Регулус не носил полный макияж с тринадцати лет — тогда Сириус, от скуки, накрасил его сам. Она чуть подравнивает ему волосы с его разрешения, взбивает кудри так, что они становятся пышными и блестящими. Она накладывает тушь, ни разу не ткнув его в глаз, мастерски проводит подводкой стрелки, а затем выводит маленькие звездочки в уголках глаз, довольная своим творением. — Ты Джеймсу всего этого не делала, — бормочет Регулус, щурясь на нее подозрительно. — Делала, мой дорогой. Ты просто отказывался на него смотреть, — отвечает Доркас, приподнимая бровь. Спорить Регулус не может, поэтому молчит. — Что это между вами, а? — Что? — переспрашивает он. Доркас тяжело вздыхает. — Ты и Джеймс. Вы какие-то странные, а это, знаешь ли, не особо поможет в том, что вас ждет. — Мы не... Это просто сложно, — говорит Регулус. Она смотрит на него дерзко и открыто, и он с досадой стонет, поднимая руки, чтобы потереть лицо, но она ловит его запястья, сверля его взглядом. Он быстро опускает руки, неловко прокашливается. — Просто... трудно, понимаешь? Может, я… я боюсь, не знаю. Нет, знаю. Боюсь. Но просто... — он глубоко вдыхает, глядя на нее почти с мольбой. — У тебя когда-нибудь бывало так, что ты боишься на кого-то посмотреть, потому что знаешь: как только посмотришь, уже никогда не захочешь отвести глаза? — Бывало, — тихо говорит Доркас. — И тебя должно утешать то, что он всегда смотрит в ответ. — Я не хочу, чтобы он меня видел, — шепчет Регулус. — Думаю, для этого уже слишком поздно, — мягко отвечает она. Регулус тяжело сглатывает и отводит взгляд. Когда Регулуса выводят обратно, Джеймс чуть шею себе не ломает, чтобы посмотреть. Если бы он был собакой, уши бы у него стояли торчком от сосредоточенности. Сириус рефлекторно шлепает его по затылку — скорее всего, за то, что Джеймс даже не пытается скрыть, что в данный момент буквально раздевает Регулуса глазами. Джеймс принимает этот шлепок как заслуженный — по правде говоря, так оно и есть. Его родители, на минуточку, находятся в комнате. Впрочем, Джеймс выглядит хоть немного пристыженным, отводя взгляд от Регулуса... всего на пять секунд, прежде чем снова уставиться на него. Пандора щелкает пальцами у него перед носом. — Да, он красивый, мы поняли, но мне нужна твоя концентрация. — Вы все можете... оставить меня в покое? — бурчит Джеймс, уставившись в пальцы. — Вы такие злые. Хватит меня травить. Это травля. Меня травят. Мам… — Так, хватит, — заявляет Эффи, проходя за креслом Джеймса и начиная массировать ему плечи. — В моем доме никто не будет обижать моего мальчика. Оставьте его. Джеймс с довольной миной кладет голову на ее руку, глядя на нее снизу вверх с обожанием. Она улыбается ему и подмигивает, пока Сириус переглядывается с Монти, с трудом сдерживая смех. Регулус утыкается взглядом в свои ботинки и изо всех сил пытается не чувствовать себя чужим в комнате, полной людей. После этого все перестают дразнить Джеймса, и даже Сириус не ворчит, когда тот украдкой бросает взгляды на Регулуса, будто не может иначе. Регулус понимает, что, скорее всего, не может, потому что сам в той же ловушке, только скрывает это куда лучше. Доркас действительно привела Джеймса в порядок. Лицо у него гладко выбрито, из-за чего линия подбородка выглядит еще резче и заставляет живот Регулуса скручиваться в узел. Волосы она не тронула, наверное, потому что их и так подстригли несколько месяцев назад. Очки забрала тоже, и Регулусу хочется разорвать небо пополам от злости, потому что это напоминает ему арену, а еще делает взгляд Джеймса таким острым, что Регулус не может перестать ерзать на месте. Макияж глаз... о, зачем она это сделала? На каждом веке у Джеймса золотые, мерцающие солнца, только дуга — как горизонт, который медленно опускается с каждым морганием. Это завораживает, совершенно лишает покоя, да еще так нелепо красиво смотрится с его ресницами. Ах, его ресницы... Они всегда были длинными, густыми, темными, но теперь выглядят настолько восхитительно, что Регулус злится. Он не хочет, чтобы Святыня это видела. Они не заслужили права смотреть на Джеймса — ни сейчас, когда на нем макияж, ни потом, когда его не будет. Регулус хочет спрятать его от всех взглядов, навсегда. Тем не менее он сам украдкой смотрит на Джеймса, пока Пандора без конца болтает о том, что им нужно говорить и как себя вести, бла-бла-бла, и думает, что достаточно скрытен. Только зря. Он отводит глаза — и ловит взгляд Монти, который прямо смотрит на него, прекрасно понимая, на чем именно Регулус только что застыл. И самое грустное — это даже не в первый раз. Регулус точно знает: Эффи и Монти еще в детстве догадывались о его влюбленности в Джеймса. Теперь он понимает, что им это казалось забавным, но тогда они никогда не обращали на это внимания. Они были с ним осторожны, особенно видя, какой он застенчивый. Джеймс, конечно, никогда не дразнил его при них, иначе, Регулус уверен, Эффи и Монти провели бы с ним серьезный разговор о том, что так делать нельзя. И вот снова — спустя столько лет — Регулус пойман с поличным, как будто ничего не изменилось. Уголки губ Монти дергаются в сдержанной усмешке, а лицо Регулуса вспыхивает огнем. Он спешно отводит взгляд, изо всех сил стараясь больше не смотреть на Джеймса... но выдерживает меньше пяти секунд. И на мгновение все, чего он хочет, это упасть к ногам Джеймса Поттера и сказать ему, какой он прекрасный. Просто это, и больше ничего. Просто пасть перед алтарем Джеймса Поттера и поклоняться ему. — Все в порядке, Регулус? — спрашивает Пандора. — Что? — вскакивает он, оборачиваясь и обнаруживая, что буквально все уставились на него. Пандора медленно поднимает брови. — Я спросила, тебя все устраивает? — Что... — лицо снова пылает, и он снова не может усидеть спокойно, потому что вес взгляда Джеймса ощущается, будто прикосновение. — Простите, а... что именно? — Отвлекся, да? — поддразнивает Пандора, ее глаза смеются. — Знаю, Джеймс красивый, но мне нужна твоя концентрация тоже. — Знаешь что... — ворчит Регулус, хмурясь. — Нет-нет, все в порядке! — радостно перебивает его Пандора. — Это хорошо. Очень хорошо. Направь эту энергию в интервью, и все будет замечательно. Доркас, ты просто великолепна. — Спасибо, — с удовлетворением отвечает Доркас. — Хотел бы зафиксировать для протокола: я бы вел себя так, даже если бы Доркас не добралась до него, — объявляет Джеймс с серьезностью, словно ему важно, чтобы все знали, что Регулус отвлекает его в любом состоянии. — Мы знаем, Джеймс, — хором отвечают Пандора и Доркас с одинаковой степенью раздражения. — Я в аду, — скорбно бормочет Сириус. Эффи тихонько цокает языком, гладит его по плечу, и он тут же приваливается к ней, почти так же, как Джеймс чуть раньше. Пандора снова пускается в длинную речь о том, как должно пройти интервью, и Регулус на этот раз слушает ее внимательнее. Раньше она пыталась выяснить, не против ли он, если Джеймс поцелует его в прямом эфире, потому что, видимо, такие разговоры здесь считаются нормой. Регулус сверлит ее взглядом, пока она, благоразумно, не переходит к следующей теме, так и не добившись ответа, что, наверное, ее ужасно раздражает — она явно настроена распланировать все до мельчайших деталей. Вскоре приезжает съемочная группа, и Джеймса с Регулусом выводят на улицу, ставят перед домом Регулуса, чтобы создать впечатление, будто они живут вместе, а Сириус с Доркас и Пандорой остаются за камерами, а Эффи с Монти — в доме. Пока настраивают камеры и экраны, Джеймс и Регулус остаются почти наедине, стоя в стороне, пока вокруг снуют люди, как безголовые куры. — Ну... — кашляет Джеймс. — Ты хорошо выглядишь. Регулус на него не смотрит. Не может. — Спасибо, Джеймс, ты тоже ничего, — продолжает Джеймс с деланным безразличием, махнув рукой. — О, это ерунда. Я всегда так просыпаюсь. У Регулуса дергается лицо, он изо всех сил старается не улыбнуться, но натянутая усмешка все равно вырывается наружу. Ответить он не в силах — боится, что, если откроет рот, либо рассмеется, либо улыбнется слишком широко. — Погода сегодня хорошая, правда, Джеймс? Солнечно, но свежо, — продолжает Джеймс, кивая, как будто соглашается. — Чудесно просто, Регулус. Прямо-таки праздник. И ветерок приятный. Регулус прикрывает рот ладонью, пытаясь спрятать растущую улыбку, едва сдерживая смех. Джеймс продолжает мычать, будто они по-прежнему ведут серьезную беседу. — А как ты сегодня, Джеймс? — подхватывает Джеймс сам себя, пожимает плечами и щелкает языком. — Да ничего, пожалуй. Раз уж я здесь, с тобой. — Он театрально хватает себя за грудь. — О, Джеймс, ты такой милый, просто прелесть, как ты заставляешь меня млеть... Регулус ломается. Он не может больше сдерживаться: опускает голову, плечи его сотрясает смех, легкий и светлый, переливающийся в груди. Как бы он ни старался его задавить, ничего не выходит. — Ты смеешься. Почему ты смеешься? — возмущенно спрашивает Джеймс, упирая руки в бока. — Что, есть что сказать? — Нет, ничего. Ты уже все сказал за меня, — качает головой Регулус, украдкой бросая на него взгляд из-под ресниц, так и не решаясь посмотреть прямо. Джеймс довольно улыбается, что делает все только хуже. — Я просто решил сразу снять напряжение. Получилось? — Ну, вообще-то, акцентируя на этом внимание, ты его только усиливаешь, — ворчливо отвечает Регулус. — А мне кажется, что, если признать проблему, с ней легче справиться, — парирует Джеймс, разворачиваясь лицом к нему, глядя мягко и серьезно. — Правда, как ты? Долгое время Регулус даже не знает, с чего начать. Конечно, они все это время виделись — хотя бы раз в день, потому что Джеймс все так же каждое утро приносит цветок, без единого пропуска. Но в последний месяц все шло так же, как и раньше, особенно после визита Риддла. Эта дистанция — необходимая, по крайней мере для Регулуса — стала особенно ощутимой после того, как Риддл ясно дал понять: у них нет никакой власти над собственной историей любви, или чем бы это ни было. Регулус весь извелся, переживая из-за интервью, из-за недели, которую им предстоит пережить, но теперь, когда все началось и когда Джеймс стоит перед ним, заставляя его смеяться, Регулус вдруг осознает, как он по нему скучал. И он просто признается в этом: смотрит прямо в его до нелепого красивые глаза и шепчет: — Я скучал по тебе. — О, — выдыхает Джеймс, моргая в замешательстве, словно эта возможность даже не приходила ему в голову. — Да, я... я знаю это чувство. Я тоже скучал. Только я... я ведь через дорогу живу. Я не хотел, чтобы ты чувствовал, что обязан меня видеть. Просто, если бы захотел, я был бы рядом. И если я вдруг дал тебе понять, что ты не можешь прийти или что это должно что-то значить... тогда я... — Нет, ты ничего такого не сделал, — быстро перебивает его Регулус. — Это не из-за тебя, Джеймс. Это все... все еще я. — О, — тихо повторяет Джеймс и долго смотрит ему в глаза, прежде чем его лицо смягчается. — Это нормально, Рег. Я ничего от тебя не жду, ты ведь знаешь. — Может быть, стоило бы, — бормочет Регулус. Джеймс сжимает губы. — Единственное, чего я хочу от тебя — чтобы ты заботился о себе. — Да, насчет этого... — Регулус слабо смеется и поднимает руку, потирая висок. — Я сам не очень понимаю, как это сделать. Я пытаюсь разобраться, но это занимает слишком много времени. И я говорю не только о нас. Я говорю вообще обо всем, потому что... потому что все это... — Тяжело, — тихо подхватывает Джеймс, кивая с пониманием, как будто действительно все чувствует, а почему бы и нет? Он ведь тоже был на арене. — Это чертовски тяжело. — Сириус помогает, но... — Регулус скользит взглядом в сторону, туда, где Сириус что-то говорит взволнованной Пандоре, и сглатывает, чувствуя, как что-то сжимает грудь. — Я тоже... борюсь, — шепчет Джеймс, — поэтому я понимаю. Регулус медленно выдыхает и удерживает его взгляд. — Но ты все равно каждый день приносишь мне цветок. Каждый чертов день, Джеймс, несмотря ни на что, несмотря на все, что происходит, несмотря на то, как ты себя чувствуешь. — Может... мне не стоит? — осторожно спрашивает Джеймс. — Если хочешь, я перестану, правда. — Иногда я просыпаюсь и не хочу шевелиться. Не хочу говорить. Не хочу даже думать. Все, чего я хочу — просто лежать и никогда больше не вставать. И я искренне не понимаю, как у тебя хватает сил, — говорит Регулус. — Забавно, — мягко отвечает Джеймс, уголки его губ поднимаются в легкой улыбке. — Я сам хотел тебя об этом спросить. Ведь каждый день, без единого пропуска, ты стоишь у окна. Что заставляет тебя вставать, когда ты не хочешь? — Я... потому что я... — Регулус заикается, запинаясь на полуслове, глядя на Джеймса, который терпеливо ждет. Дело в том, что на этот вопрос нет одного ответа. Иногда это мысль о том, что он увидит Сириуса, помогает ему подняться, даже когда он не хочет жить. Иногда — обещание снова навестить Андромеду, Теда и Нимфадору. Иногда — присутствие Барти, который подталкивает его встать. Но все это иногда не помогает. Бывают дни, когда ничего не спасает от тяжести, придавившей его к постели, и тогда остается только цветок. Один-единственный цветок не должен обладать такой силой — и все же обладает. В начале дня, когда все кажется концом жизни, когда Регулус смертельно устал от всего, что происходит, когда ничто другое не помогает, именно этот цветок, который Джеймс оставляет ему каждое утро, заставляет его подняться с постели. Потому что Регулусу нужно знать, что цветок там, каждый день. Ему жизненно важно снова и снова находить его на пороге, и при этом он до ужаса боится того дня, когда цветка вдруг не окажется. — Бывают дни, — говорит Джеймс, — когда я просыпаюсь и первым делом хочу снова заснуть, зарыться головой под подушку и больше никогда не выныривать. Но все равно встаю, потому что знаю — ты будешь у окна. Ты всегда там, несмотря ни на что. И тогда я вытаскиваю себя из кровати и приношу тебе цветок. Если в этот день я сделаю только это — значит, день прожит не зря. Может, странно иметь такую мотивацию... — Нет, — резко перебивает его Регулус, и Джеймс моргает, удивленный. — Нет, Джеймс. Это не странно. Это... на самом деле, даже иронично, но именно этот цветок заставляет меня вставать в самые тяжелые дни. — О, — тихо говорит Джеймс. Регулус чуть хмурится. — Но не подумай, что ты обязан это делать, хорошо? Это не какая-то планка, которой ты должен соответствовать. Если однажды ты не сможешь принести его — это нормально. Я просто хочу, чтобы ты знал: я благодарен за то, что ты делаешь. — Спасибо, что оставляешь занавески открытыми, — вдруг выпаливает Джеймс, теребя лацкан своего пиджака. — Ты ведь не обязан это делать. Наверное, бывают дни, когда тебе хочется их задернуть... но ты оставляешь их открытыми. И может, глупо думать, что ты делаешь это ради меня, но... — Я делаю, — спокойно подтверждает Регулус. Джеймс резко моргает, его кадык вздрагивает, пока он вглядывается в глаза Регулуса. Голос его становится почти шепотом: — Ты правда скучал по мне? — Да, — прямо признается Регулус, даже несмотря на то, как тяжело стучит сердце от этого признания. Как страшно открыться, позволить себя увидеть. Он тоже сглатывает и чуть вздыхает: — И еще... я скучаю по твоим чертовым очкам. Почему они каждый раз забирают их у тебя? — Я... — Джеймс моргает, потом слабо усмехается. — Доркас разрешила оставить их при себе, если я соглашусь не надевать их на камеру и на приеме в Святыне. Они у меня, в кармане. Регулус наблюдает, как он легко похлопывает себя по боку пиджака, хмурясь. — Ладно. Но почему ты не можешь носить их? На арене это еще имело смысл, но... — Думаю, это связано с тем образом, который для меня выбрали в Святыне, — объясняет Джеймс. — Они к такому уже привыкли, им так проще воспринимать. Ну и, возможно, тут дело еще и в моем восприятии. Когда я снимаю очки, надеваю линзы, мне некомфортно. И, наверное, так и должно быть, пока все это происходит. — Тебе так проще? — спрашивает Регулус. Джеймс аккуратно кивает. — Думаю, да. Это как физическое напоминание, что все это — отдельно. Я носил очки во всех других аспектах своей жизни, кроме тех моментов, когда приходится играть роль перед Святыней. Это помогает не смешивать реальность. И... еще помогает понять, где я во времени. Если я без очков — значит, это уже после арены. А если у меня трость — значит, после арены точно. — Понимаю, — тихо говорит Регулус, нахмурившись. — Тебе... тебе сложно ориентироваться во времени? — Да, — просто отвечает Джеймс. — Часто. Время тупая штука. Регулус чувствует, как у него дергаются уголки губ от того, насколько по-детски возмущенно это звучит. Ему хочется протянуть руку и стереть хмурость с лица Джеймса, заставить его снова улыбнуться. — Да, пожалуй, — соглашается он. — А... я могу чем-то помочь? — Нет, — с усталым вздохом отвечает Джеймс. — Это просто... одна из тех вещей. Обычно я могу разобраться по косвенным признакам. Иногда Сириус мне подсказывает. Так что, если вдруг спрошу — можешь тоже сказать. — Хорошо, — тихо соглашается Регулус. — Пять минут! — предупреждает Пандора. Джеймс шумно выдыхает, отводит взгляд, потом снова смотрит на Регулуса. — Ну, время быть счастливой парочкой. Может, стоит обсудить... границы? Есть что-то, что... — Полное разрешение, — твердо перебивает его Регулус, выпрямляя плечи и удерживая его взгляд. — Ты можешь делать все, что захочешь, Джеймс. Мы не можем позволить себе облажаться, так что... действуй, как считаешь нужным. — Действуй, как считаешь нужным, — повторяет Джеймс, удивленно вскидывая брови. Одна только мысль о том, что Джеймс действительно «пойдет ва-банк», заставляет Регулуса захотеть свернуться калачиком и исчезнуть. Он не делает этого — даже сейчас прикосновения даются ему с трудом. Бывают хорошие дни, но в основном он не выносит, когда его трогают. Это похоже на страх перед мертвыми телами, на омерзение к гнили: он — словно забывший о своей смерти труп, которому прикосновение напоминает, что он еще жив. Регулус не хочет, чтобы Джеймс наткнулся на это. Но у него нет выбора: опасность дышит им в затылок, и остановиться нельзя. Можно только идти вперед, не оборачиваясь, иначе это будет вызов, а Регулус больше не чувствует в себе ни малейшей тяги к вызову. Послушание — это безопасность. Послушание — это тихая скорбь и молчаливые трагедии. Он не хочет кричать. Он вообще не хочет говорить. Регулус откашливается. — На следующей неделе, когда это будет нужно, ты можешь быть хоть каким сентиментальным, романтичным и ласковым. Не сдерживайся. Я хочу, чтобы к концу недели их от нас уже тошнило. — Все равно, может, есть что-то, чего ты бы не хотел, даже ради вида? — настаивает Джеймс. Конечно, вот он, Джеймс: даже сейчас, даже с петлей на шее, он останавливается и дает Регулусу возможность выбора. Дает пространство. Регулус никогда не сможет выразить, сколько это значит для него. — Эм... — Регулус сглатывает. — Ну... Руки. Мы можем... держаться за руки. Это... Да, это будет нормально. — Он замолкает, слегка морщится, зная, что этого явно будет недостаточно. Конечно недостаточно. — Еще... Джеймс, ты можешь прикасаться ко мне на следующей неделе. По крайней мере, на камеру. Это... для меня это тоже отдельно. Только, может, без поцелуев? Ну... почти без. В щеку можно. И пусть я сам буду начинать большинство вещей. Хорошо? — Хорошо, — тихо соглашается Джеймс, и Регулус отчаянно надеется, что он не воспримет это на свой счет. Это не Джеймс. Это Регулус. Конечно же. Регулус кивает. — И... важно помнить, что это все не настоящее. Я не хочу... Я знаю, что ты это понимаешь, и прости, что повторяюсь. Я сделаю все, что нужно, когда камеры будут на нас, когда все будут смотреть, но когда останемся одни... — Не волнуйся, Регулус, — перебивает его Джеймс, отворачивая взгляд. — Я не пойму это неправильно. — Джеймс, — слабо говорит Регулус, потому что для него важно провести эту черту. Все, что будет между ними на следующей неделе, — это не... это не может быть чем-то настоящим. Пока нет. Не так. Джеймс качает головой и натягивает на лицо натянутую улыбку. — Я не злюсь на тебя. Я просто чертовски зол на то, что у нас нет выбора. Ты не должен был быть принужден к этому. И я тоже. Поверь, я точно не перепутаю. Я знаю, кто мы такие. — Великая, большая трагедия, — бормочет Регулус, и Джеймс молча кивает в ответ. Внутри у Регулуса все переворачивается, сердце сжимается так больно, что трудно дышать. — А ты... ты все еще веришь, что когда-нибудь мы сможем... — Регулус, — мягко говорит Джеймс, смотря на него так ласково, что хочется заплакать. — Забудь. Это было... глупо. Прости, — Регулус съеживается, отводя взгляд. Пять минут с Джеймсом, и он снова как влюбленный дурачок. Кто-нибудь, спасите его. Джеймс тихо смеется, коротко, почти беззвучно, и его глаза сияют, когда Регулус украдкой смотрит на него снова. — Любовь моя, я тебя не игнорировал с твоего пятнадцатого дня рождения. И поверь, сейчас не начну. Регулус это знал. Конечно, знал. Но все равно лицо его полыхает огнем. Боже, какой же он жалкий. Джеймс. Этот чертов Джеймс. Регулус его ненавидит, и любит до безумия. — Мне... мне будет тяжело, — вдруг объявляет Джеймс, откашливаясь. — Я, наверное, буду срываться. Но я не хочу срываться на тебе. Правда. Так что... пожалуйста, тоже не отворачивайся от меня. Хорошо? Давай просто пройдем через это вместе. И сердце Регулуса уходит в пятки, потому что он не знает, справится ли. Не уверен, что сможет. Все, что он может ответить: — Я постараюсь, — и он искренне надеется, что Джеймс это поймет. Проблема в том, что он все равно провалится. Он всегда проваливался. ~•~ Сириус не помнит свой Тур победителя. Ни секунды. Он поговорил об этом с Эффи в подготовке к нынешнему туру, потому что у него правда нет никаких воспоминаний — только обрывки, в реальности которых он и сам не уверен. Он знает, что это случилось, знает, что Эффи была с ним все время, но на этом все. Так что, по сути, Сириус сам впервые посещает дистрикты, хотя формально он уже бывал в каждом из них. Эффи прошла это четыре раза — один раз как Победитель, трижды как наставник: сначала Беллатрисы, потом Нарциссы, потом самого Сириуса. Она дала ему базовый инструктаж, без труда вернувшись в роль наставника, словно никогда из нее и не выходила, и Сириус был ей за это бесконечно благодарен — ему отчаянно нужна ее поддержка. В любом случае, к моменту, когда они отправляются в дистрикт Двенадцать — их первую остановку, — он чувствует себя более-менее готовым. Это происходит на следующий день после интервью, которое прошло хорошо: Джеймс и Регулус весь эфир буквально слащаво млели друг от друга, а как только камеры выключили — сразу разошлись по разным углам. Пандора и Доркас будут сопровождать их до самого возвращения в Святыню, и Пандора так основательно натаскала Джеймса и Регулуса, что они, кажется, уже могли бы читать свои речи во сне. Но веселого в этом всем мало, потому что им придется лицом к лицу столкнуться с памятью о тех, кого они убили, и о тех, кого потеряли. Пандора раздобыла полный список трибутов по каждому округу. Больше всего Сириус переживает за тех, кого он знал лично. Одиннадцатый дистрикт — откуда родом Вэнити и Ходж, где сейчас Марлен. Девятый — дом Эммелин, наставницы Эвана и Джунипер. Пятый — Айрин и Матиас, там же Фрэнк. Третий дистрикт возможно, тоже тяжелый, ведь это родина Питера. Со Вторым будет проще: там были Аксус и Уилла. Первый — Мальсибер и Эйвери, и Сириус подозревает, что с этим округом все будет особенно тяжело и для него, и для Регулуса — но уже не из-за павших трибутов, а потому что возможна небольшая «семейная встреча», если Люциус приведет туда Нарциссу и Беллатрису. Четвертый, Седьмой, Восьмой, Десятый и Двенадцатый должны пройти легче всего. Шестой дистрикт — дом. Их родной дом, который они снова увидят только в конце недели. Всего одна неделя. Они справятся. Двенадцатый дистрикт, как предполагает Сириус, проблем не создаст. Трибуты оттуда, погибшие на арене, даже толком не разговаривали с Джеймсом и Регулусом. Так что, когда они туда прибывают, это скорее нервозность перед первым выходом на публику. Ни при каких обстоятельствах Двенадцатый не должен был тронуть их. И все же Сириус очень быстро понимает, что ошибался. Прежде чем Джеймсу и Регулусу предстоит выйти с речью, их ждет обед с мэром и наставником павших трибутов в здании администрации округа. Сириус не особенно знаком с местным наставником, неким мистером Фиггинсом, который больше пьет, чем говорит, и наставничает уже лет тридцать; Сириус знает только, что когда-то он с Эффи вполне ладил. Проблемы начинаются уже в холле мэрии. Сириус и без того не питает симпатии к мэру — человеку, который заботится о репутации своего дистрикта куда больше, чем о самих его жителях, который помешан на поддержании правильного впечатления. Он сравнительно недавно на этом посту — молодой, чуть старше их самих, если верить глазам, — но ведет себя так, будто он великий человек и чуть ли не национальное достояние. Сириус, если честно, пропускает его болтовню мимо ушей, позволяя себе скользить взглядом по фотографиям на стенах, и вдруг одна из них заставляет его остановиться как вкопанного. Группа продолжает идти вперед, а он замирает на месте, уставившись во все глаза на снимок с изображением Римуса — или того, кто выглядит в точности как он. Сердце колотится в горле. Мэр — Вернон — продолжает разглагольствовать, но Сириус медленно подходит ближе к фотографии. И лишь приблизившись, понимает: нет, это не Римус. Это человек, на которого Римус похож — или, правильнее сказать, наоборот. Под табличкой под фото написано «Лайелл Люпин» и указаны благодарности за тридцать с лишним лет службы в качестве аврора. — Сириус? Дернувшись, Сириус резко выдыхает и оборачивается, чтобы увидеть рядом с собой Регулуса. Тот не идет дальше за остальными, он ждет его. Сириус прокашливается и смотрит на остальных — они уже ушли вперед, но Регулус остался. — Прости. Я... Эм. Я... — О, — тихо говорит Регулус, бросая взгляд на фотографию и читая табличку. Он моргает и снова смотрит на Сириуса: — Ладно. Все понятно. — Что? — слабо спрашивает Сириус. Регулус поднимает бровь. — Ты знаешь что. Просто иди, Сириус. Я прикрою тебя перед остальными. — Спасибо, — выдыхает Сириус, уже пятясь назад. — Не торопись. Мы справимся, — только и говорит Регулус, и Сириус благодарно кивает, прежде чем исчезнуть. Проблема в том, что Сириус совершенно не имеет ни малейшего представления, где живет Лайелл, да и о дистрикте Двенадцать в целом он знает мало. К счастью, Сириус умеет обаять кого угодно и добиться своего, поэтому он заговаривает с каждым встречным, собирая по крупицам информацию, пока наконец не определяет нужное направление. В итоге он медленно поднимается по шаткой лестнице, задерживая дыхание, пока подходит к двери цвета морской волны с латунным молотком. Несколько долгих мгновений он просто смотрит на нее, все больше нервничая. Он никогда в жизни не пользовался дверным молотком. Это вообще принято? Люди правда ими пользуются? Или все просто стучат кулаком по двери? Этот молоток для красоты или им действительно надо пользоваться? И имеет ли это хоть какое-то значение? Сириус, наверное, минут пять стоит там, борясь с собой, размышляя, не испортит ли он все неправильным способом постучать в дверь, пока не осознает, какой он идиот: Лайелл вряд ли будет думать о манерах, когда Сириус начнет говорить о его сыне. Он глубоко вдыхает, собирается с духом, протягивает руку, стучит, и тут же впадает в легкую панику: а вдруг стук был слишком громким? Или слишком многократным? Молоток ведь тут не просто так! Может, стоило использовать и его тоже? Может, сделать и то, и другое? Может… Дверь открывается прежде, чем Сириус успевает определиться, как правильно стучаться в дом человека, в чьего сына он влюблен по уши. Лайелл, как и Римус, высокий мужчина. Он выглядит старше, чем на фотографии в мэрии: волосы уже с сединой, глаза обрамлены морщинами. Черты лица строгие — Сириус сразу видит, откуда у Римуса его привычка настороженно смотреть на людей. И, как Римус, Лайелл чертовски красив — настоящий пример того, что мужчины « как вино — с возрастом только лучше». — Здравствуйте, — выдавливает Сириус, изо всех сил стараясь не передернуться от того, насколько официально звучит. — Эм, привет, я знаю, что вы меня не знаете, но меня зовут Сириус Блэк. Я... — Наставник нынешних Победителей, — подхватывает Лайелл, когда Сириус сбивается. Лицо у него озадаченное, и неудивительно, ведь если бы не Римус, Сириусу бы здесь делать было нечего. — Чем я могу помочь вам, мистер Блэк? — Просто Сириус, — поспешно говорит Сириус, засовывая руки в карманы и прокашливаясь. — Я... Я бы хотел поговорить с вами. Если это не слишком большая обуза. Мне нужно обсудить с вами кое-что важное. Знаю, это звучит странно, сэр, и пойму, если вы предпочтете отказаться, но думаю, вы не пожалеете, если согласитесь. Лайелл несколько долгих секунд смотрит на него молча, явно сбитый с толку, затем отступает в сторону и негромко говорит: — Вам повезло, вы застали меня в подходящий момент. Проходите. — Спасибо, — отвечает Сириус, входя в дом. В маленьком холле у входа стоит вешалка для пальто, дальше открывается уютная гостиная. Сбоку виднеется кухня — тесная, слегка захламленная, и два коридора, ведущие, вероятно, к спальням. В гостиной стоят два кресла с небольшим столиком между ними, на столике — лампа и в рамке фотография: молодой Римус, смеющийся в объятиях женщины, радостной до невозможности. Сириус мгновенно узнает в ней Хоуп Люпин. Его дыхание перехватывает: с одного взгляда понятно, от кого Римусу достались его веснушки и цвет волос, и как счастливы они оба были тогда — счастливы до головокружения. Это та самая фотография, что обычно бывают только в счастливых семьях. В домах, где людей объединяет любовь, а не общая травма. Это совсем не то, откуда родом Сириус. Это фото напоминает снимки, какие украшают дом Эффи и Монти. Смотришь на такое — и никогда не подумаешь, что эта семья могла знать беду, потерю или горе. — Не хочу показаться грубым, — осторожно говорит Лайелл, возвращая Сириуса к реальности, — но мне бы хотелось знать, зачем вы пришли. Сириус открывает рот... закрывает... снова открывает, тщетно пытаясь подобрать слова. Его ноги дергаются от напряжения. — Да. Ну. Эм... Честно говоря, я не совсем понимаю, как лучше это сказать. Наверное, стоит просто сказать прямо. — Обычно это хорошее начало, да, — кивает Лайелл. — Я знаю вашего сына, — выпаливает Сириус, и оба замирают, просто смотрят друг на друга. Лайелл даже не дышит, кажется, да и Сириус тоже. В глазах Лайелла что-то вспыхивает, но Сириус не может понять, что именно. Тишина тянется невыносимо долго, и Сириус, наконец, не выдерживает — выдыхает резко и начинает тараторить: — В смысле, я узнал его. Вашего сына. Недавно, когда я был в Святыне. Мы... ну, мы познакомились. Ближе. — Подождите, пожалуйста. — Лайелл поднимает руку, и Сириус тут же замолкает. Пальцы Лайелла едва заметно дрожат, хотя он смотрит на Сириуса пристально. — Моего сына. Вы... его знаете. Сириус сглатывает и кивает. — Да. Римус. Мы познакомились, как я и сказал. Его назначили слугой в наши апартаменты, но я заставил его снять маску. Нет, я... это прозвучало неправильно. Я... сначала пытался заставить его снять ее, с самыми лучшими намерениями, но в конце концов он сам принял это решение. Он был свободен делать все, что хотел, и мы проводили много времени вместе. Мы много разговаривали, так я узнал о вас. И он... он потрясающий, мистер Люпин, правда. — Он... — Лайелл запинается, будто ему нужно время, чтобы осознать сказанное, и дрожащей рукой проводит по губам. В его глазах вспыхивает эмоция, с каждой секундой становясь все ярче. — Он в порядке? С Римусом все хорошо? Мне нужно знать, мой сын... — Ну, быть слугой, это не самое... блестящее занятие, по понятным причинам, но несмотря ни на что, с ним все в порядке, насколько это вообще возможно, — мягко говорит Сириус. — Он добрый, страстный, и за все эти пять лет он не позволил себе забыть о собственной ценности. Пока я был с ним, я видел его улыбки и слышал его смех — надеюсь, это вас хоть немного утешит. Глаза Лайелла опускаются, он зажмуривается. — Утешает. Вы даже представить себе не можете, насколько. — Он рассказывал о вас и о своей матери с такой любовью, мистер Люпин, — шепчет Сириус, сердце его сжимается, когда Лайелл поднимает на него глаза, полные несдержанных слез. — Думаю, он хотел бы, чтобы вы знали: он любит вас, скучает по вам и надеется, что у вас все хорошо. Я понимаю, что обстоятельства несправедливы, но если я мог дать вам это — дать ему это — я должен был хотя бы попытаться. Простите, если я переступил границу... — Нет, — шепчет Лайелл. — Спасибо вам. — Он тянется рукой к Сириусу, колеблется, а затем легко сжимает его руку. — Спасибо. Спасибо вам огромное. Сириус глубоко вдыхает. — Я собираюсь снова его увидеть, когда вернусь в Святыню на следующие Игры. До этого еще шесть месяцев, но если вы захотите написать ему письмо, я с радостью передам. Или просто передам ему ваши слова, если захотите. — Вы планируете его увидеть? — Лайелл отдергивает руку, хмурясь в недоумении. — Да, сэр, — признается Сириус. — Я сделаю все, чтобы это произошло. Подкуп, если понадобится. В общем, я умею... управлять Святыми, заставлять их делать то, что мне нужно. И ради Римуса я сделаю все. Лайелл моргает, пристально глядя на него, потом медленно кивает. — Ну... Я вас, конечно, не остановлю. Насколько я понимаю, с вами у Римуса больше свободы, да? — Да, сэр, — отвечает Сириус. — Просто... я не люблю слуг. — Он запинается, глаза его округляются. — Нет, я не это хотел сказать! Я не люблю, как с ними обычно обращаются. И я не позволяю этому происходить в наших апартаментах, где они в безопасности и где с ними обращаются как следует. Римус был не первым, кому я пытался дать базовые права, но он первый, кто действительно принял это. Обычно страх слишком велик, и я никого за это не виню. Но Римус... он был другим. — Я всегда боялся, что он окажется в беде, из которой не сможет выбраться, — тихо говорит Лайелл. — И теперь, когда это произошло, я боялся, что все, что делало его собой, будет у него отнято. — Он выдыхает, поднимает взгляд и цепляется за глаза Сириуса. Уголки его губ чуть подрагивают. — Вы дали мне подарок, который я никогда не смогу отплатить, Сириус. И я даже не знаю, как выразить, что это для меня значит. Я бы хотел написать ему письмо, если ваше предложение еще в силе. — Конечно, сэр, — сразу отвечает Сириус. — Я обязательно передам. Думаю, для него это будет очень важно. Лайелл тяжело сглатывает. — Это риск. Уверен, вы это понимаете, но я обязан напомнить: сомневаюсь, что мой сын захотел бы, чтобы вы подвергались опасности ради этого. Если вас поймают с письмом, вас обоих накажут, возможно, казнят. — Я знаю, — спокойно отвечает Сириус. — Я буду осторожен. Но риск стоит этого, ради него, и я надеюсь, что вы согласитесь. Если что-то случится, в опасности будете и вы, мистер Люпин. Я не могу вас заставить, и пойму, если вы передумаете. И Римус, уверен, тоже бы понял. — Нет, — тихо говорит Лайелл. — Если вы готовы, я тоже готов. Мой сын всегда был храбр, даже в ущерб себе. Теперь моя очередь быть храбрым ради него. Есть вещи, которые я никогда не успел ему сказать. И он должен их услышать. Так что если вы абсолютно уверены... — Я уверен, — убежденно отвечает Сириус. — Хорошо. — Лайелл наклоняется вперед, тяжело поднимается с кресла, глубоко выдыхает. Подходит к книжной полке в углу, роется среди книг и возвращается с чем-то в руках. — Это фотоальбом. Можете полистать, пока я пишу письмо. Мне нужно немного времени. Сириус берет альбом, кивает Лайеллу. — Конечно. Не спешите. Лайелл слабо улыбается ему и неспешно уходит по коридору налево — видимо, чтобы написать письмо Римусу наедине в своей комнате, и Сириус не винит его за это. Чтобы скоротать время, Сириус действительно начинает листать фотоальбом и радуется, что остался один, потому что с первой же страницы он буквально теряет голову. Фото за фото — Римус растет на глазах: от младенца до взрослого. На снимках часто появляются Лайелл, Хоуп и другие люди — одна рыжеволосая девушка с зелеными глазами мелькает особенно часто, и Сириус догадывается, что это Лили, судя по тому, насколько они с Римусом близки. На большинстве фотографий Римус улыбается, но на младенческих — ни одной улыбки, только хмурые рожицы и слезы, что Сириус находит до смешного очаровательным. Чем старше Римус становится, тем больше улыбается — юный, радостный, будто жизнь для него полна чудес. Много кадров с беззаботным смехом, и каждый раз, видя их, Сириус непроизвольно улыбается сам. Он быстро находит любимую фотографию — снимок, где, кажется, Римус с Лили. Очевидно, что они сделали его сами: ракурс выдает. Им лет по шестнадцать-семнадцать, если Сириусу нужно угадать. Лили держит Римуса за подбородок и высовывает язык, целясь ему в ухо, а Римус, смеясь, так морщит лицо, что у Сириуса сразу наворачиваются слезы. Он хрипло смеется, бережно проводя пальцем по краю снимка, сердце его ноет от переполненных чувств — лучших и худших одновременно. И все же, было где-то в то время, когда Сириус сам боролся за жизнь на арене или уже после, когда все казалось невыносимо тяжелым. Больно видеть чужое счастье, когда мир рушился у тебя под ногами. И в то же время в этом есть утешение: знать, что у Римуса было это счастье, что он был любим и радовался жизни. Римус, что неудивительно, оказывается с юных лет безумно красивым, и у Сириуса нет ни малейших сомнений, что в него влюблялись все подряд. Сам он влюбился, так что прекрасно понимает других. Хотя это не значит, что он в восторге, наткнувшись на фото, где Римус целуется с каким-то парнем. Сириус раздраженно поджимает губы и быстро перелистывает страницу. Под конец альбома фотографии становятся реже, а Хоуп вовсе исчезает с них. Улыбки Римуса постепенно меняются: в них появляется напряженная острота, будто он всегда готов к бою. Есть один откровенный снимок — Римус и Лили курят, касаясь горящими сигаретами и показывая фак камере; кто-то другой явно их фотографировал. И наконец, последняя фотография. На ней Римус выглядит самым взрослым из всех кадров — но не старше двадцати, ведь его схватили в этом возрасте. Он спит, Лили рядом с ним, оба раскинулись как попало, с открытыми ртами, переплетенные руками и ногами. Сириус долго не может отвести глаз. Он никогда не видел, как спит Римус, никогда не увидит этого вживую, и это ужасно обидно. Потому что Римус во сне выглядит восхитительно, по-настоящему мирным, таким человеком, который улыбается сразу, как только встречает твой взгляд. Сириус скучает по нему до безобразия. Он скучает постоянно, что бы ни делал, стоит ему только остаться одному и замереть на несколько минут — мысли сразу уносят его к каждому воспоминанию о Римусе. Он не забыл ни одной секунды. И думает, что мог бы забыть все на свете, но Римуса — никогда. Шорох шагов Лайелла возвращает его в реальность. Сириус аккуратно закрывает альбом и откладывает в сторону, выпрямляясь на стуле, когда Лайелл снова садится напротив. Глаза у Лайелла покрасневшие, опухшие от слез, и сердце Сириуса болезненно сжимается, но он ничего не говорит — думает, Лайелл предпочел бы, чтобы об этом не упоминали. — Римус нелегко кому-то доверяет, — тихо говорит Лайелл. — Но если он рассказал вам о матери... Это значит, он доверяет вам. Он почти никогда о ней не говорил. Потерять Хоуп было тяжело и для него, и для меня. А то, что он открылся вам, говорит о многом. И я хочу довериться вам тоже. — Спасибо, — так же тихо отвечает Сириус. — Я бы никогда не сделал ему больно. Вы можете быть в этом уверены, мистер Люпин. — Больше всего родителям нужно знать, что рядом с их детьми есть те, кто их любит, — хрипло говорит Лайелл, протягивая запечатанный конверт. Не все родители, думает Сириус, но молчит. — Я благодарен вам больше, чем вы можете себе представить. — Вы замечательный отец, сэр, — Сириус бережно принимает письмо и улыбается ему небольшой улыбкой. — Впрочем, о Римусе легко заботиться. Он... особенный. — Полностью согласен, — говорит Лайелл, но его губы сжимаются в тонкую линию. — К сожалению, мало кто смог бы увидеть это, зная, что он сделал. Я не нахожу слов, чтобы поблагодарить вас за то, что вы смогли, несмотря на людей, которых он убил. Сириус роняет письмо. Пальцы его немеют, он резко отшатывается, широко раскрывая глаза. Конверт шлепается на пол у его ботинок, и Лайелл замирает. — О, — тихо говорит Лайелл, лицо его становится бледным, — вы не знали... Я думал... Он рассказал вам так много, о чем не говорил никому, и я решил, что вы знаете и это. — Нет, — хрипло выдавливает Сириус, — он... он об этом умолчал. Между ними настает тишина, тяжелая, как гильотина, и мозг Сириуса с трудом переваривает услышанное. Римус убил людей? Какого черта? Это... это не имеет никакого смысла. Римус ведь никогда не участвовал в Играх. Почему он... по какой причине он вообще... Неужели из-за этого он стал слугой? Его преступление, это убийство? Черт, Сириус никак не мог этого предвидеть. Как он вообще мог догадаться? Римус даже намеком никогда об этом не обмолвился... — Сириус, — очень осторожно начинает Лайелл, — я... я понимаю, что это звучит ужасно и выставляет его в дурном свете, но, пожалуйста, вы должны понять: все было не так, как можно подумать. Позвольте мне рассказать всю историю, прежде чем вы... — Нет, — быстро перебивает его Сириус, тяжело выдыхая и мотая головой. — Без обид, сэр, но, думаю, это будет неправильным. Я считаю, что он сам должен иметь возможность все объяснить, несмотря на то, как сильно мне хочется узнать правду. Лайелл смотрит на него настороженно. — Вы все еще собираетесь его навестить? — Что? Конечно, — искренне удивляется Сириус. — Почему бы нет? — Вы ведь только что узнали, что мой сын убийца, — медленно произносит Лайелл, приподнимая брови. Сириус моргает. — Мистер Люпин, я тоже убийца. Я убил двенадцать человек. Несколько секунд они просто молча смотрят друг на друга, позволяя этой истине осесть между ними, потому что это мир, в котором они живут — где такие слова могут быть правдой и не звучать абсолютно безумно. Хотя, конечно, это безумие, но такое, к которому все давно привыкли. Так устроен их мир. И, честно говоря, Сириус сам не имеет права судить. Вот истина. В шестнадцать лет он убил двенадцать человек. Это факт, от которого ему никогда не избавиться. Да, он оказался в ситуации, где выбора не было — убей или умри, — а что происходило с Римусом, он не знает. Ни подробностей, ни причин, ни сколько их было, ни как все случилось. Может, это наивно, но Сириусу это особо и не важно. Это стало неожиданностью, да, но ничего не изменило. Сириус все так же скучает по Римусу с каждым вдохом, все так же любит его каждой клеточкой своего тела и все так же планирует увидеть его снова при первой возможности. — Просто вы выглядели... довольно расстроенным, — неуверенно говорит Лайелл. — Не из-за того, что он кого-то убил, — бормочет Сириус, отмахиваясь. Потом замирает. — Хотя это звучит довольно безумно, да? Я просто... Я знаю, что бы ни случилось, что бы ни привело к этому, он сделал это не по собственной прихоти. Честно говоря, я просто был шокирован. И, наверное, считаю, что он мог бы об этом упомянуть. Хотя, конечно, он ничем мне не обязан, если не хотел говорить. Но, знаете... я думаю, об этом стоит сказать хотя бы перед тем, как... переспать с кем-то. Проходит секунда, прежде чем смысл сказанного догоняет Сириуса, и его глаза округляются, лицо наливается краской. Брови Лайелла взлетают очень высоко. — Черт, — выпаливает Сириус, голос его срывается на писк от паники, сердце колотится в груди. — То есть... нет, простите... извините за выражение, сэр. Я... я не должен был этого говорить. Я не знаю, почему я это сказал. Пожалуйста, не думайте, что я воспользовался Римусом. Клянусь, я этого не делал. Все было абсолютно по обоюдному согласию. На самом деле я был ужасно нервным и совсем не уверен в том, стоит ли... ну, заниматься этим, потому что у меня до этого вообще не было такого опыта. Но я доверял Римусу, и он был таким... потрясающим... — Сириус... — Я... я не заставлял его, клянусь! Он был абсолютно свободен делать все, что хотел. Или не делать. Он мог бы... мог бы даже побить меня, если бы захотел. Думаю, я ему как-то об этом сказал, кстати. И теперь я знаю, что он вообще-то мог бы просто убить меня к чертовой матери. Черт, простите, снова ругаюсь. Я... я не хотел проявлять неуважение в вашем доме, сэр, честно. Просто я сейчас немного паникую и... и пытаюсь объяснить, что ни в коем случае не принуждал вашего сына к... — Сириус, — Лайелл перебивает его снова, на этот раз громче. — Я влюблен в него, — срывается с губ Сириуса, он резко вдыхает, сплетает пальцы в замок на коленях и с широко раскрытыми глазами смотрит на Лайелла. Кажется, лицо его сейчас просто расплавится от жара. — Господи, — выдыхает Лайелл, а потом из его груди вырывается тихий смешок, который быстро перерастает в настоящий приступ смеха. Он откидывается на спинку кресла, держась за живот, смеется громко, заливисто, и звук разносится по пустому дому, который не должен быть таким пустым. Лайеллу требуется время, чтобы успокоиться, и когда он наконец справляется, он вытирает слезы с глаз и качает головой. — Черт, как же мне это было нужно. — Мистер Люпин? — осторожно спрашивает Сириус. — Зови меня Лайелл, Сириус. Ты это право заслужили, — объявляет Лайелл и смотрит на него с такой теплотой, к которой Сириус совершенно не готов. Взгляд его — теплый, довольный даже. — Бьюсь об заклад, Римус с тобой не скучает. — Ну, да, примерно так, — признается Сириус, виновато улыбаясь. — Он считает, что я полный хаос. И, думаю, он прав. Лайелл хмыкает, снова качает головой, явно развеселившись. — Должен сказать: я давно догадался, что между вами что-то есть. Достаточно было послушать, как ты о нем говоришь. Твоя любовь к моему сыну совсем не тонкая. — Я не хотел, чтобы все свелось ко мне, — бормочет Сириус. — Все в порядке, Сириус, — мягко отвечает Лайелл. — Наоборот, знать, что его кто-то любит, это утешает. И, честно говоря, совсем не удивляет, если речь о моем сыне. Он, конечно, прекрасно понимает, что не должен этого допускать, но... — Лицо Лайелла смягчается, в нем сплетаются боль и гордость. — Римус никогда не был хорош в том, чтобы поступать правильно. И, как бы тревожно это ни было, я рад, что это в нем осталось. Сириус прочищает горло, нагибается и аккуратно поднимает письмо с пола. — Ладно, ну... простите за... эм, ну, вы поняли. — Забудь, — усмехается Лайелл. — Это же Римус. Чего еще от него ждать, честно говоря. — Вздыхая, он бросает взгляд на часы и снова смотрит на Сириуса. — Если хочешь успеть вернуться до выхода трибутов на сцену — а я бы рекомендовал, чтобы не вызывать подозрений, — тебе стоит уходить прямо сейчас. Я буду смотреть трансляцию отсюда — старая травма бедра держит меня дома в основном, так что для меня это была большая радость. Очень рад был познакомиться с тобой, Сириус. И спасибо, что любишь моего сына. — Да, конечно, — быстро соглашается Сириус, вскакивает на ноги, прячет конверт и тут же бросается вперед, чтобы пожать Лайеллу руку, как только тот протягивает ее. — Спасибо вам, мистер Люп... то есть, Лайелл. — Вряд ли нам еще доведется встретиться, — тихо говорит Лайелл, отпуская его руку, — но я бы не возражал ошибиться. Если когда-нибудь будешь поблизости, тебе всегда здесь рады. Сириус улыбается, не в силах сдержать теплую волну триумфа — ему удалось заслужить его одобрение. — Если буду рядом, обязательно загляну. — Ну, ступай уже, — смеется Лайелл. Сириус глубоко вздыхает, кивает, прощается и уходит. Всю дорогу до двери он ощущает в кармане тяжесть письма.