Crimson Rivers \ Багровые Реки

Эван, увлеченно рассказывающий о пользе лазания, вдруг резко обрывает речь и говорит вместо этого: — Подъем, Регулус. — Что? — спрашивает Регулус, моргая на него. — Да чтоб тебя, — ворчит Эван, хмурясь. — Он каждый раз меня перебивает. До чертиков бесит, понимаешь? Регулус в полном замешательстве смотрит на него. — Кто? — Давай, просыпайся, — настаивает Эван, закатывая глаза. Регулус уже собирается спросить, какого черта происходит, как вдруг ветка дерева с треском ломается, он вздрагивает, и весь мир вокруг внезапно обретает резкость. Рядом лежит теплое, живое тело. Все еще растерянный, Регулус сипло спрашивает: — Джеймс? — Нет, все еще не он, — отвечает Барти, появляясь в поле зрения. Он опирается на локоть и склоняется к нему, приподняв брови. На его лице скользит легкая усмешка. — Сколько месяцев прошло, а ты все не перестаешь надеяться. — Отвали, — бурчит Регулус, протирая глаза костяшками пальцев и сдерживая зевоту. — Ты опять про Эвана трепался, — невозмутимо сообщает ему Барти. — Он тебя терпеть не может, — лениво говорит Регулус, опуская руки и едва заметно кривя губы в усмешке. — Похоже, его бесит, что ты все время влезaешь. — Очаровательно. Честно, ничего не радует меня больше, чем быть занозой в заднице у горячего призрака из твоих снов. — Обычно он, знаешь, умирает. Но ты все портишь. Барти задумчиво гудит: — Тогда он должен быть мне благодарен. И вообще, ты особенно разговорчивый становишься перед тем, как начать орать, так что теперь я знаю, когда тебя вовремя будить. — Ясно, — тяжело вздыхает Регулус, поднимаясь на локтях и усаживаясь на край кровати, лениво разминая плечи. — Пора вставать. И тебе тоже. — Без ванны? — тихо спрашивает Барти. Регулус слегка, чуть скованно, качает головой. — Позже. После того, как схожу по делам. — Плохой день? — мягко интересуется Барти. — Все нормально, — отрезает Регулус. — Пойду зубы почищу. А ты можешь сам найти дорогу. — Ах, Регулус, твое рыцарство не знает границ, — сухо откликается Барти, все еще с той же развеселой усмешкой. — Обожаю, когда ты всю ночь тащишь меня в постель, потом утром принимаешь за другого, а после — вон с глаз моих. Истинная романтика. — Рад стараться, — отвечает Регулус, вставая на ноги. — А теперь — вон. — Придурок, — бросает ему вдогонку Барти. — Засранец, — откликается Регулус и сразу же выходит в коридор, пересекает его и захлопывает за собой дверь в ванную. Долгое время он просто стоит там, тяжело дыша, сжимая и разжимая пальцы. Потом, со вздохом, поворачивает кран и хватает зубную щетку. Его взгляд скользит к ванне, и тут же лицо перекашивается от раздражения. Как бы роскошно она ни выглядела, Регулус ее ненавидит всей душой. Прошли месяцы, а купание все так же остается для него настоящим испытанием. Он моется — через силу, мучительно долго, оставляя на полу лужи воды, чувствуя себя вконец никчемным человеком. Но, в конце концов, он чист, а больше ничего и не имеет значения. Иногда ему помогают, в особо тяжелые дни. Ну, как помогают... В ванне он всегда один. Он никогда не позволит другому человеку залезть к нему в воду, дотронуться до него, провести пальцами по коже. Но рядом с ним кто-то будет. Барти обычно усаживается на крышку унитаза и треплется без умолку, не стесняясь ни наготы, ни слез Регулуса — шутит, поддразнивает, как ни в чем не бывало. И Регулус на самом деле за это ему благодарен. Сириус — по понятным причинам — в ванную не заходит, но устраивается снаружи, за дверью, и болтает с ним все время, не задавая ни одного вопроса, как когда-то Римус. Все чаще, впрочем, Регулус справляется сам. Все больше дней, когда он может соприкоснуться с водой и не перенестись мысленно обратно — к реке. Это хорошие дни. Когда Барти ночует у него, он всегда старается заранее уловить тревожные сигналы, чтобы не дать Регулусу остаться наедине с бедой. Как бы там ни было, Регулус проделал огромный путь. Прогресс — есть прогресс. Душ он больше никогда не принимает. И никогда не станет. Когда Регулус возвращается из ванной — свежий, окончательно проснувшийся, — Барти все еще развалился на его кровати, как последний бездельник. Регулус только тяжело вздыхает. — Ты вообще не должен быть где-то сейчас? — спрашивает он без всяких эмоций. — Должен. Но я это игнорирую, — совершенно серьезно отвечает Барти. — Иди на работу, Барти. — Но я ее ненавижу. Регулус качает головой, подходит к своему столу, включает лампу и с глухим хлопком раскрывает дневник. Страницы сразу распахиваются на последней записи: свежий цветок упрямо топорщится, отказываясь лечь ровно под тяжестью переплета. Регулус проводит пальцами по лепесткам, тяжело глотает, затем переворачивает страницу и берет ручку. — Розы красные, папаша козел, на работу не пойду, лучше сдохну, — во весь голос ноет Барти. — Это даже не рифмуется, — бурчит Регулус. — А поэзия и не обязана рифмоваться, — в тон ему отвечает Барти. — Ты сам меня этому научил. И вообще, мое стихотворение лучше всего, что ты там строчишь. Запиши это. Я — гений. — Розы красные, пошел вон из постели, делай, как я сказал, а то врежу по шее, — резко отрезает Регулус, но все равно, скривившись, заносит стихотворение Барти на полях, подписав: «идиот, который воображает себя гением». — Все равно ненавижу это место, чтоб ты знал, — бурчит Барти, нехотя сползая с кровати. — Только зайду — сразу лекция. Будто мне есть дело до этих гребаных петель! И там жарко. И руки потом отваливаются. Да я вообще не хочу быть кузнецом! Но ему, конечно, плевать. Главное — наследие мастерской. А мои желания? Да кому они нужны... Эй, ты хоть слушаешь меня, Регулус? — Угу, — отзывается Регулус, который на самом деле не слушает. Честно говоря, сложно его за это винить. Он слышал все это уже тысячу раз: и о том, как Барти ненавидит своего отца, и о том, как ненавидит работать кузнецом под его началом, да и вообще — как он в принципе всем недоволен. Регулус его понимает. Как никто другой, он знает, какие сложные чувства можно испытывать к хреновым родителям. В случае Барти все держится на матери. Только ради нее он еще терпит все это. Если бы не она, Регулус уверен, Барти давно бы плюнул отцу в лицо и больше никогда не зашел бы в кузню. Отец у Барти — дрянь, зато мать — чудо. Пока Барти суетится по комнате, продолжая бубнить и жаловаться, Регулус почти не обращает на него внимания. Он уже не предлагает Барти деньги — тот перестал брать их после того, как отец начал допытываться, откуда у него лишние средства и что он сделал, чтобы их получить, что в итоге вылилось в грандиозный скандал и сильно расстроило мать. Регулус теперь знает: лучше не предлагать. Хотя у него денег полно, и он бы с радостью помогал Барти прокормить семью, даже его никчемного папашу. — Ладно, ладно, все, выдвигаюсь, — заявляет наконец Барти. Регулус разворачивается в кресле к нему: — Сегодня еще зайдешь? — Нет, я к Кейси. — Ах вот как. Барти ухмыляется, приподнимая брови: — Они хотят расслабиться, а я с радостью помогу. Можешь пойти со мной, если хочешь. Они сказали, друга можно взять. — Думаю, я пас, — тихо говорит Регулус. — Но ты развлекайся. — Тебе бы почаще выходить куда-то, — с сожалением вздыхает Барти. — Я не говорю, что секс решит все твои проблемы, но он хотя бы отвлечет тебя от них. А ты, как минимум, заслуживаешь оргазмов. Регулус слабо смеется. Потому что сказано это настолько искренне, что становится по-настоящему смешно. От Барти это и правда звучит как комплимент. И даже, в каком-то смысле, как признание: он реально за него переживает. Желать кому-то оргазмов — вот так Барти выражает свою заботу. Ну или дарить их — но этим они больше не занимаются. Теперь они... просто иногда спят рядом. Честно говоря, это унизительно. Раньше между ними творилось всякое, стоило только появиться настроению. А теперь все свелось к тому, что они лежат рядом, не касаясь друг друга, потому что так Регулусу легче уснуть. С тех пор, как случилась арена, он почти не может спать один. Но и прикосновений по-прежнему не переносит — по крайней мере, пока окончательно не начнет проваливаться в сон. Просто чье-то тело рядом — помогает. Барти научился на горьком опыте: трогать Регулуса без предупреждения нельзя. Прошло четыре с половиной месяца, а Регулус все еще слишком напуган, чтобы засыпать без чужого присутствия рядом. Он обманывает свой мозг, заставляет его поверить, что он в безопасности. И мозг верит. Поэтому каждый раз, просыпаясь, Регулус сперва думает, что рядом — Джеймс. — Веришь или нет, но я отлично справляюсь и без оргазмов, Барти, — уверяет его Регулус. — А ты иди. Развлекайся сколько хочешь. Не давай мне стать тебе помехой. Барти хмурится, замирая в дверях: — Ты точно будешь в порядке? Я могу все отменить... — Даже не думай, — перебивает его Регулус. — Со мной все будет нормально. А если что — Сириус где-то поблизости, обещал сегодня заглянуть. Так что иди. Не разочаровывай Кейси. Они мне каждый месяц новый дневник дарят — так что постарайся. Покажи им там все, на что способен своим языком. Барти расплывается в ухмылке и подмигивает: — Придется уточнить. Я, знаешь ли, многое умею делать своим языком. — Только вот заткнуться не можешь, к сожалению, — парирует Регулус. Барти бросает на него притворно злой взгляд, постукивает по косяку двери, бубнит что-то о работе, и, обменявшись прощанием, исчезает, унося с собой все шумное веселье. Регулус возвращается к своему дневнику, берет в руки ручку. Во мне — бешеный зверь. Я — синяк, мягкая гниль персика, Маленький, расколотый. Шов моей сущности кричит: Я когда-то была звездой — но никогда не яркой. Бархатная ночь проглотила меня. Она всегда проглатывала, Я позволил ей это снова. Лучше быть проглоченным, Чем глотать Кровь. Движение за окном ловит взгляд Регулуса, он невольно поднимает голову, ощущая в груди легкий толчок — тот самый, который всегда подсказывает ему, что он увидит, еще до того, как посмотрит. Так происходит каждый день; он знает это с той же непоколебимой уверенностью, с какой знает, что солнце вечером сядет, а утром снова взойдет. Внутри него всегда есть что-то живое, настороженное, что чувствует Джеймса, особенно когда тот рядом. Регулус чуть подается вперед, опираясь локтями о стол возле раскрытого дневника, затаив дыхание, когда внизу замечает взлохмаченную голову Джеймса, стоящего на крыльце. Джеймс, как всегда, задерживается на месте, словно не решаясь уйти. Потом снова появляется в поле зрения, когда разворачивается и начинает уходить. Регулус поспешно откидывается на спинку стула, хватает ручку и делает вид, что пишет, хотя на самом деле рука его неподвижна. Урок он усвоил: Джеймс всегда оборачивается. Не в силах удержаться, он бросает взгляд на окно — один единственный раз. Сегодня Регулус не чувствует в себе сил встретиться с ним глазами. Осторожно, украдкой, Регулус выглядывает из-под ресниц, позволяя себе поднять голову лишь тогда, когда видит, что Джеймс почти добрался до своего дома — прямо напротив, через улицу. Джеймс все еще живет с родителями, так и не переехав в дом, который ему выделили после Игр, как это сделал Регулус. Все они все еще в Деревне Победителей — четыре дома, из которых реально обитаемы только три. Родители Регулуса теперь живут в доме, который Сириус получил за свою победу; Джеймс и Сириус — в доме Эффи; а сам Регулус — в своем собственном. Как только Джеймс скрывается в доме, Регулус швыряет ручку на стол и, не теряя ни секунды, срывается с места. Он несется вниз по лестнице с такой скоростью, что самому смешно. Дыхание сбито, когда он подбегает к двери. Он приоткрывает ее ровно настолько, чтобы выскользнуть рукой и подобрать то, что Джеймс оставляет для него каждое утро, без единого исключения. Сегодня цветок — голубой. Регулус опускается спиной к двери, вглядываясь в тонкие лепестки, а сердце у него бешено колотится — ну конечно, от бега, от чего же еще. Он медленно проводит большим пальцем по нежной, полностью раскрывшейся голубизне, а в груди разливается странная тяжесть, будто его сердце ужалили. Оно глухо стучит. Прошло уже почти пять месяцев, как Джеймс каждый день приносит ему по цветку, и все равно Регулус не может привыкнуть. Каждый раз дыхание перехватывает. Каждый раз больно сжимается грудь. Каждый раз цветок держит его сердце в заложниках. Как всегда, Регулус идет на кухню, уткнувшись носом в лепестки, вдыхая запах земли и чего-то сладкого, вдыхая так, будто надеется уловить в этом запахе след Джеймса, даже если ему это никогда не удается. Он крутит цветок у носа до тех пор, пока не чихает, что, странным образом, приносит облегчение. Потом он ставит цветок в вазу на подоконнике, выходящем в сад, аккуратно задвигая его вглубь букета. Как и каждый день, Регулус вытаскивает два старых цветка с переднего края — те, что Джеймс оставил еще много дней назад, — и уносится обратно наверх. Это уже почти ритуал. Один из цветков он бережно кладет в старый дневник, заменяя увядший. Второй кладет между страницами того, над которым работает сегодня. Розовый цветок лежит на столе, пока Регулус снова берет в руку ручку. Еще один цветок в расцвете. Он говорит за тебя — нежно, Нежнее, чем ты когда-либо говорил. В твоем голосе — сила, Ты громкий и без стыда — яркий. Такой яркий, как солнце, даже сейчас. Цветы тянутся к тебе. Я слышу тебя — и я Слушаю, слушаюсь, я вслушиваюсь. Я не могу заглушить тебя, И больше не хочу пытаться. Как цветы в расцвете, Я тянусь к тебе. Я расту, даже если не могу взобраться. ~•~ Джеймс заглядывает на кухню, чтобы поцеловать маму в щеку, одновременно сжимая ее плечо. Эффи с улыбкой подается к нему, но от плиты не отходит. — Ты сегодня быстро, — замечает Эффи. — Ну да, — Джеймс смущенно улыбается. — В этот раз я не тратил двадцать минут, раздумывая, стучаться ли в дверь или нет. — Он тяжело вздыхает. — Мне нужно выходить, так что времени на раздумья особо не было. Я встречаюсь с Мэри у школы. — Сириуса с собой берешь? — спрашивает Эффи. — Если захочет, — пожимает плечами Джеймс. — Наверное, пойдет, если у него нет планов сегодня досаждать Регулусу. Эффи глухо посмеивается. — Вы оба вернетесь к ужину? — Как же без ужина, — шутит Джеймс, наклоняясь и забавно трет головой об ее плечо. Эффи фыркает в притворной обиде и растрепывает ему волосы. Через несколько минут Джеймс проходит через дом и находит отца в гостиной — тот бросает поленья в камин. От этого зрелища сердце Джеймса сжимается, как всегда. Он сам больше не колет дрова для родителей — этим теперь занимается Монти, хотя для его спины и коленей это, наверное, адская нагрузка, но отец не жалуется. Спокойно убирает топор куда подальше, чтобы Джеймс не натыкался на него, когда возится со своими цветами. — Все под контролем, — бурчит Монти, когда Джеймс приседает рядом с ним с легкой гримасой, помогая уложить последние поленья. — Джеймс... — Да нормально все, пап, — быстро перебивает его Джеймс, игнорируя резкий укол в ноге и неприятный хруст в колене при спуске вниз. Ему двадцать шесть, а иногда его тело скрипит, как у старика. Это одновременно ужасно смешно (по его мнению) и слегка депрессивно (по мнению всех остальных, кроме Мэри, которая смеется вместе с ним и говорит, что им пора организовать группу: у нее самой локоть трещит каждый раз, как она его сгибает). — Спасибо, — говорит Монти, когда последние поленья на месте, и тянется, чтобы ласково потрепать сына по голове. Родители Джеймса всегда были такими — все норовят дотронуться, словно проверяя, что он действительно здесь. И Джеймс каждый раз впитывает эти жесты всем существом. — Ну, старик, давай помогу тебе подняться, — дразнит он отца, но в итоге сам первым просит помощи, чем вызывает у Монти самодовольную ухмылку и взрыв смеха у себя. — Я, между прочим, в расцвете сил, — важно объявляет Монти. — А ты-то, юноша, чем оправдаешься? — Ма-а-а-м! — орет Джеймс. — Папа опять издевается над моей ногой! — Блоха! — отзывается Эффи строгим голосом, и Джеймс довольно улыбается, когда Монти поднимает руки в притворной капитуляции, глаза его весело блестят. Пытаясь сдержать смех, Джеймс направляется к лестнице, а Монти тем временем идет на кухню умасливать жену, напевая на ходу, что их сын — грязный, подлый лжец, задумавший поссорить родителей. Лестница, как всегда, не доставляет Джеймсу особого удовольствия, но он игнорирует установленное Сириусом складное сиденье на механизме вдоль перил — оно должно поднимать его наверх в особенно плохие дни. Сегодня день нормальный, и за пять месяцев Джеймс уже хорошо знает свои пределы. Когда Джеймс добирается до верха лестницы, он чуть заметно прихрамывает, но к моменту, когда доходит до комнаты Сириуса, уже почти расхаживается. Стучать он даже не думает — они вообще никогда особо не стучались. Сириус уже на ногах, натягивает через голову футболку. Джеймс одобрительно свистит. — Держи себя в руках, Поттер, — бурчит Сириус, откидывая волосы с лица. — Боюсь, не смогу, — притворно задыхается Джеймс, обмахивая себя рукой. — Ты как наваждение. Губы Сириуса дергаются в сдержанной улыбке. — Еще бы. Самая горячая сучка на районе, не забудь об этом. — Э-э-э... — Джеймс кривится, покачивая головой из стороны в сторону. — Знаешь, Регулус все-таки живет прямо напротив... — Ты предвзят, Ромео, — закатывает глаза Сириус. Джеймс фыркает. — Да-да. Кстати о Регулусе, ты собираешься сегодня к нему? — Да, — отвечает Сириус, прищуриваясь. — А что? — Успокойся, я не собираюсь напроситься с тобой, — устало отзывается Джеймс. Сириус всегда отчаянно ревностно относится ко времени, которое проводит с Регулусом. Впрочем, он никогда не вставал между ними, если они сами хотели увидеться... что, правда, почти никогда не случалось. — Я просто спросил. Я встречаюсь сегодня с Мэри у школы, подумал, может, хочешь с нами. Глаза Сириуса загораются. — С удовольствием бы. Если будет время. Ты надолго? — Часа на два, не больше. Потом я думал еще заглянуть на рынок помочь, если только у Мэри не найдется других планов, в которые я мог бы вклиниться, — признается Джеймс. — Посмотрю, как пойдет день, ладно? — отвечает Сириус. Джеймс кивает. — Конечно. Просто предложил. Ах да, мама завтрак готовит. — С этого и надо было начинать! — восклицает Сириус, и тут же, толкнув Джеймса в сторону, мчится по коридору, наперебой выкрикивая приветствия и требования еды, с грохотом слетая по лестнице и врываясь на кухню. Следует короткая пауза, а потом доносится его вопль: — Джеймс, они опять целуются! — Юфимия и Флимонт Поттеры! — в ответ орет Джеймс, вылетая из комнаты. Он ловко запрыгивает на перила лестницы и скатывается вниз с широкой ухмылкой, аккуратно спрыгивая внизу, чтобы не перегружать ногу. Лицо у него тут же принимает строгое выражение: он скрещивает руки на груди и бросает родителям укоризненный взгляд. — В нашем доме запрещены подобные мерзкие проявления чувств. За нарушение — выселение. — Блоха, будь добр, плюнь мне в рот, — спокойно просит Эффи. — Все для тебя, любовь моя, — тут же отвечает Монти, наклоняясь к ней с широкой улыбкой, пока Джеймс и Сириус с воплями кидаются их разнимать. — Бунтари, — шипит Сириус, втискиваясь между ними. — Настоящие варвары, оба. — Нашу страсть вам не укротить, — заявляет Монти. — И уж тем более не повторить. Вам только мечтать о такой любви, как у нас, — добавляет Эффи, еле сдерживая улыбку. Джеймс кашляет, пряча смех. — Сириус, я не знаю, как нам выжить в этих условиях. — Это пытка, — трагически соглашается Сириус. Эффи протягивает ему полную тарелку, и Сириус тут же светлеет. — Вот это другое дело. Я внезапно счастлив быть здесь. — Стокгольмский синдром, — шепчет Джеймс. — Я отсюда никуда не уйду, — гордо заявляет Сириус, окончательно подтверждая слова Джеймса. Они переглядываются, и тут же отворачиваются, чтобы не расхохотаться. На этой кухне царит тепло, смех и любовь, словно привычная полочка для специй. Джеймс чувствует, как эти моменты медленно укладываются в его памяти, складываются в драгоценное воспоминание — на тот случай, когда ему понадобится вспомнить, за что держаться. Единственное, что невозможно игнорировать — пустота у него под боком. Едва заметно, холоднее всего остального тела — выемка, в которую идеально вписался бы Регулус. Прильнул бы, устроился под его рукой, шептал бы ядовитые шуточки прямо на ухо, доводя до смеха. Регулус подошел бы сюда идеально, к Джеймсу, к этой семье. Так идеально, что его отсутствие ощущается остро, постоянно. Можно было бы подумать, что за все это время он уже к этому привык. ~•~ Сириус и Джеймс поделили задний двор на участки, и, хотя это никогда не обсуждалось вслух, все отлично знают: то, что их, принадлежит только им и никому больше. Сириус, Эффи и Монти не трогают цветы Джеймса. Они не рушат пчелиные ульи и гнезда шершней. Они не оставляют на виду инструменты, которые можно схватить и использовать как оружие — все это они поняли на собственном опыте. В свою очередь, Джеймс, Эффи и Монти не заходят в сарай Сириуса, не перекладывают его инструменты и не просят сделать что-то конкретное, а просто благодарят за то, что он приносит сам. И это, опять же, было выстрадано пробами и ошибками. Такая вот жизнь — сплошная череда проб и ошибок. В последний раз, когда Сириус был у Регулуса, он заметил, как ручки и карандаши разбросаны по всему столу, который сам же ему и построил, — и запомнил, что надо что-то для этого сделать. Ничего особенного: простая деревянная емкость, достаточно глубокая, чтобы карандаши и ручки падали внутрь с легким звоном и торчали наружу для удобства. По бокам — вырезанные хаотичные узоры: Сириусу стало скучно в процессе. Лак придал дереву блеск и гладкость. Сириус снова строит. Делает вещи. Любые. Все началось с того, что он сделал Джеймсу трость, чтобы тот мог избавиться от убогой палки, которую ему выдали в Святыне. Первая трость была... ну, сносной. Но Сириус решил, что может лучше, и сделал вторую. Потом третью. Потом четвертую. Сейчас Джеймс пользуется пятой. Шестая в процессе — и с каждой новой Сириус становится все лучше, все точнее, все увереннее. Джеймс хранит их все. Первая трость что-то словно сломала в Сириусе. После нее он уже не мог остановиться. Одежда, украшения, мебель — все, что угодно. Он вяжет, вырезает, работает со стеклом, пластиком, глиной, деревом. Просто все время что-то мастерит. Большинство вещей он не заканчивает. Некоторые ломает. Немногое доводит до совершенства... и тут же уничтожает в приступе ярости и чувств. Но он не останавливается: снова и снова возвращается к делу, и это каким-то образом успокаивает. Вернуться к этому после десяти лет перерыва было чертовски тяжело. Первая трость, если честно, была ужасной — несмотря на то, что Джеймс пользовался ей без проблем. Может, Сириус драматизирует, но смотреть на нее ему хотелось только с желанием выколоть себе глаза. Поэтому он настоял на том, чтобы сделать новую. Именно так, через упрямство и старую привычку требовать от себя большего, он снова набрал форму. Голос презрения в его голове по-прежнему звучит голосом его матери. На выходе из сарая Сириус, держа в руках подставку для ручек, на прощание легко стукает по накрытому простыней большому проекту в углу. Он все еще находит, что можно в нем доработать, и будет дорабатывать, пока не придет время использовать его. Там — книжная полка для Джеймса и Регулуса, о которой они когда-то обмолвились между делом, будто в другой жизни, а теперь она готова — ждет, когда они будут к ней готовы. Сириус верит, что будут. Он надеется. Осмеливается надеяться. Идти до дома Регулуса недолго — он ведь живет прямо через дорогу. Не так далеко от родителей, как хотелось бы Сириусу, но зато рядом с ним — и этого достаточно. Он бы с радостью вышвырнул Вальбургу и Ориона на улицу, оставив без крыши над головой, но Регулус попросил его этого не делать. Нет — умолял. И это единственная причина, почему Сириус сдержался. После возвращения они тоже были к Регулусу слишком жестоки. Так что неудивительно, что он в конце концов сорвался. Понадобилось всего несколько дней: несколько раз, когда Вальбурга приказывала ему принять душ, потому что она не намерена терпеть сына, который не следит за собой, и не может выглядеть прилично. И один раз, когда Орион осмелился схватить Регулуса и силой тащить его в душ — прямо в одежде, под отчаянные, истошные крики, которые Сириус услышал на другом конце улицы и бросился бежать. И все тогда, честно говоря, просто... пошло к чертям. Он влетел в дом как раз в тот момент, когда Регулус буквально душил Ориона. И, надо признать, Сириус на секунду всерьез подумал: может, просто позволить ему это сделать. В конце концов он все-таки не позволил Регулусу довести дело до конца, потому что знал, что тому станет только хуже, да и разбираться потом с аврорами и последствиями было бы сущим адом. Так что Сириус просто стащил его прочь — единственный, кто мог это сделать, потому что только он был достаточно сильным, хотя Вальбурга тоже пыталась, но безуспешно. Регулус тогда был вне себя, настоящий звереныш, и Сириусу пришлось буквально оттаскивать его силой. В тот же день он помог Регулусу переехать, и с тех пор их родители к ним больше не приближаются. Они боятся, Сириус это знает. Боятся собственных детей, и в этом есть какая-то извращенная поэтическая справедливость. Когда-то их дети боялись их — теперь они сами чувствуют, каково это. Их сыновья убийцы, и до сих пор они, похоже, не до конца осознавали весь ужас этого факта, пока угроза не коснулась их самих. Как бы там ни было, Регулусу от фактического изгнания стало и легче, и сложнее, как когда-то Сириусу. Это ранит его, но так лучше, потому что Вальбурга и Орион плевать хотели на их травмы после Игр, да и вообще на любые их травмы. Им всегда было плевать. Но стало лучше. Два месяца назад Сириус уговорил Регулуса поехать к Андромеде, познакомиться с Тедом и Нимфадорой. И Андромеда, несмотря на все эти годы, когда Регулус не навещал ее и даже не упоминал о ней, потому что Вальбурга и Орион это запрещали, — приняла его без тени сомнения, не сказав ни слова о его хромоте, жирных волосах или изможденной, еле держащейся на ногах фигуре. Тогда было тяжело, но со временем все стало потихоньку лучше. Сириус знает этот цикл. Он его прожил. Сначала все ужасно, потом немного лучше, потом снова хуже, потом вроде бы нормально, потом невыносимо, а потом — почему-то вдруг хорошо. И так по кругу. Сейчас Регулус, Джеймс и Сириус одновременно в порядке, а это редкость. Но так будет не всегда. Просто хорошие моменты становятся все дальше друг от друга, учат их жить с этим. — Реджи! — окликает Сириус, стуча в дверь и заглядывая внутрь в ожидании привычного разрешения войти. Регулус еще ни разу ему не отказал. На этот раз — тишина. Сириус не паникует. Уже нет. Не так, как в первый раз, когда это случилось. Регулус никогда не отказывает, если он дома, но он не всегда дома. Иногда он просто исчезает. Никто не знает куда, никто не может его найти. Сириус тогда чуть не сломался, и теперь Регулус всегда оставляет записку — на всякий случай. И да, вот она, на кухонном столе, как всегда: «Только не устраивай истерику. Вернусь. — Р.А.Б.» Сириус разворачивается и тут же поднимается наверх, заходя в комнату Регулуса. Технически, это нарушение личного пространства, но на самом деле нет: Регулус это любит. Ему нравится возвращаться домой и видеть, что Сириус здесь, как у себя дома, без всяких барьеров — это значит, что между ними все хорошо. Сириус ставит подставку для ручек на стол, его губы чуть дрожат в намеке на улыбку, когда он замечает закрытый дневник с торчащим из него розовым цветком вместо закладки — цветок еще не спрятан между страниц, значит, Регулус наверняка вернется к записи позже. Сириус никогда не читает его дневники. Он уважает эту границу, несмотря на жгучее любопытство, потому что знает: если он это сделает, Регулус его убьет. Регулус относится к своим записям так же ревностно, как Джеймс к своим цветам, а сам Сириус — к своим поделкам. Со вздохом Сириус распахивает окно в комнате, устраивается на краю кровати, достает пачку сигарет и прикуривает одну. Он смотрит в небо, вглядывается в облака, скучая по луне и ожидая, когда Регулус вернется. ~•~ На краю участка мэра, рядом с моргом шестого округа, стоит дерево. Высокое, с толстыми, изогнутыми ветвями и мощным стволом, с корнями, вросшими в землю так крепко, что из них словно получились сиденья, где Регулус устраивается. Это старое дерево, ему, наверное, лет пятьдесят, тихое и одинокое, наблюдающее за тем, что остается после смерти. Формально дерево стоит на земле мэра, но Регулус сомневается, что тот вообще его когда-нибудь видел — он ни разу не выходил пожаловаться. Может, дело в близости морга. В морг никто не ходит, кроме патологоанатома, и то только по делу — когда кто-то умирает и появляется тело, которое нужно забрать, похороны, которые нужно устроить. Обычно здесь только Регулус и дерево. Большинство людей не любят напоминания о смерти. Это же мрачно, правда? Вид здания, из окон которого сочится горе, где стены насквозь пропитаны смертью, вызывает дрожь. Но Регулус знает: смерть везде, ее не избежать. Как бы там ни было, это дерево ему нравится. Он думает, Эвану бы понравилось по нему лазить. Сам Регулус ни разу на него не залезал, хотя каждый раз, когда приходит сюда, обещает себе, что наконец-то попробует, схватится за ветви и полезет до самого верха. Но он ни разу даже не отрывается от земли. Кора дерева вся в вмятинах от его ножей — он много времени проводит, просто метая их. Может, это и не должно его успокаивать, но успокаивает. И, наверное, всегда будет. Сейчас жарко — лето ввалилось к ним с разбега. Регулус это терпеть не может. В такую погоду он сильнее потеет, а значит, приходится чаще мыться, но зато по ночам не бывает холодно, а это ему нравится. Холодные ночи он всегда связывает с ареной. С глухим выдохом Регулус выдергивает нож из дерева и отступает назад, тяжело дыша после очередного броска, приятно чувствуя, как ноет тело. Он всегда осторожен, чтобы не порезаться, потому что первый и последний раз, когда это случилось, все закончилось приступом рвоты. И это было так глупо: крошечный порез на пальце, инстинктивно сунул его в рот, чтобы унять боль, но как только почувствовал привкус железа, сразу стало плохо. С тех пор он больше такой ошибки не допускает. Регулус собирается метнуть нож еще раз, но останавливается и щурится в небо, где солнце палит прямо на его липкую кожу. Он уже несколько часов здесь. Если Сириус решил зайти, то, наверное, уже ждет. Регулус помнит, чем закончилась их первая такая встреча, и старается больше не заставлять его ждать. Тогда все вышло очень плохо. С неохотой он тяжело выдыхает, отбрасывает мокрые волосы со лба, где они прилипли к коже, и откладывает мысль о том, что сегодня вечером придется идти мыться. Ему становится нехорошо при одной только мысли, так что он просто ее игнорирует. До Деревни Победителей идти прилично. Мимо он проходит участок Барти, но не задерживается — не хочет становиться причиной еще одной взрывной ссоры между ним и его отцом. Проходит мимо рынка, не желая общаться с людьми. После рынка — школа. Регулус украдкой косится в ее сторону, уговаривая себя, что не ищет Джеймса глазами, хотя, конечно, ищет. От Сириуса он знает, что Джеймс много времени проводит там с Мэри, а иногда и сам Сириус к ним присоединяется. Сириус не раз звал и Регулуса, клянясь, что Мэри будет только рада, и что это пошло бы ему на пользу. Регулус никогда не ходит, но соврет, если скажет, что не думал об этом, хотя бы ради того, чтобы увидеть Джеймса. Единственная проблема — дети. Регулус едва справляется с присутствием взрослых, так что он точно пропадет рядом с детьми. Нимфадора, похоже, становится исключением, но проверять эту теорию на других он не собирается. Наконец, Регулус возвращается в Деревню Победителей, идя по тому же пути под уличными фонарями, которые все равно не горят, по той самой тропинке, по которой он ходит уже много лет. Ему приходится пройти мимо старого дома, где живут родители, и он осмеливается взглянуть. Конечно, он ничего не видит. Иногда видит — как мать выходит куда-то или как отец проходит мимо окна. Иногда он скучает. Иногда задается вопросом, по чему именно. Стоит только открыть дверь и зайти внутрь, как Сириус уже там, хватает его в резкое объятие, от которого все тело Регулуса напрягается, а в груди вспыхивает тревожная путаница. Сириус никогда не прикасается к нему без предупреждения, без явного сигнала, чтобы Регулус успел отстраниться, а в особенно тяжелые дни он вообще держится на расстоянии. То, что Сириус обнимает его сразу, да еще с паникой в глазах, которую видно, когда он его отпускает, тут же ставит Регулуса в боевую готовность. — Привет, Регулус. Хотел сказать, Джеймс вышел после тебя, но скоро будет, — говорит Сириус, удерживая взгляд, явно пытаясь что-то ему передать, но Регулус совершенно не понимает, о чем речь. Что вообще происходит? — Что? — спрашивает Регулус, сбитый с толку. Что, у Сириуса сегодня какой-то срыв? — Джеймс ведь не... — Я, пожалуй, сам за ним схожу, — быстро перебивает Сириус. — Ему наверняка будет интересно узнать, что у вас гость. Регулус становится еще жестче, замирает на секунду, пока Сириус буквально глазами умоляет его подыграть. Регулус тяжело выдыхает и медленно кивает: — Конечно. Кто у нас в гостях? — Сам Правитель Святыни, — объявляет Сириус с каким-то странным подобием радости, хотя на лице его нет ни намека на улыбку. — Он на вашей кухне. — Ага, — глухо откликается Регулус, стараясь, чтобы это не прозвучало так, будто ему только что врезали под дых. Он сглатывает, едва слышно прочищает горло и выпрямляет плечи. — Ну что ж, не стоит заставлять его ждать. Посижу с ним, пока ты за Джеймсом. — Отлично, — легко кивает Сириус, как будто ничего особенного не происходит, но снова хватает Регулуса в объятие. На этот раз Регулус машинально обнимает в ответ, крепко. Сириус склоняет голову к его уху и шепчет: — Я быстро. Джеймс живет здесь, и ты его очень любишь. Ясно? — Ясно, — выдыхает Регулус, и Сириус еще раз сжимает его перед тем, как отпустить и выйти через дверь. Регулус какое-то время просто дышит, а потом направляется на кухню. Он не то чтобы боится, скорее осторожничает. Его сбивает с толку сам факт, что Риддл появился здесь, но, возможно, не стоило бы удивляться. То, что сделали он и Джеймс, наверняка вывело Риддла из себя, но ведь прошло уже несколько месяцев. Все почти закончилось. Да, впереди еще Тур победителей через полтора месяца, но после этого Риддл больше никогда не увидит и не услышит о них — ни о Джеймсе, ни о Регулусе. Наставниками они точно не станут: Сириуса слишком любят в Святыне, чтобы его заменить, да он бы и не позволил. На кухне у входа стоят двое вооруженных авроров. Стоят по обе стороны от проема, и когда Регулус входит, у него тут же напрягается все внутри. Он ощущает вес ножа, спрятанного у него под рубашкой, но заставляет себя даже не думать о том, чтобы его использовать. Риддл действительно сидит за их столом, совершенно спокойно, с закрытым чемоданчиком перед собой. Он не улыбается, когда Регулус заходит, но поднимает руку и легким движением пальцев заставляет авроров выйти. — Регулус, благодарю, что пришел, — говорит Риддл, голос у него спокойный и ясный. — Прошу прощения за ожидание, — тихо отвечает Регулус и садится напротив, едва Риддл делает приглашающий жест, будто пространство вокруг уже принадлежит ему. — Я не ждал гостей, иначе все было бы иначе. — Ничего страшного. Сириус оказался весьма любезным хозяином, — невозмутимо откликается Риддл, оценивающе и остро скользя по Регулусу взглядом. — Ты выглядишь... перегревшимся. — Летом так бывает, — спокойно парирует Регулус. — Возможно, тебе стоило бы одеваться по погоде. — Какой промах с моей стороны, сэр, даже не подумал об этом, — сухо отвечает Регулус, безразлично глядя на Риддла, явно не желая втягиваться в его словесную игру. Они оба знают, почему он в рубашке с длинными рукавами, оба знают, что скрывают эти шрамы. Губы Риддла чуть поднимаются в уголках, но выглядит это скорее как нервный тик, чем улыбка. Он опускает руку на чемоданчик, задумчиво постукивая по нему пальцем. — Признаюсь, я был немного разочарован, когда пришел и увидел, что вас с Джеймсом нет, даже кого-то одного. Возможно, это глупо, но я ожидал, что вы будете вместе. — Я его парень, а не надзиратель, — спокойно отвечает Регулус. — У нас есть дела помимо того, чтобы целыми днями торчать друг с другом, как и у любой другой пары. — Ах, прости мою ошибку. Мне казалось, что ваша любовь отличается от всех остальных, — говорит Риддл, слегка наклоняя голову. У Регулуса пересыхает во рту. — Неполадки в раю? — внимательно спрашивает Риддл. — Нет, — тихо отвечает Регулус. — Все хорошо. — Хорошо? Просто хорошо? — продолжает Риддл. Регулус с трудом сдерживается, чтобы не стиснуть зубы. — На самом деле, прекрасно, — поправляется он. Риддл долго молчит, продолжая ритмично постукивать пальцем по чемоданчику. Его глаза, глубокие, красивые, но пустые, похожи на бездонные ямы. Лед, окрашенный ржавчиной... или кровью. От одного их вида Регулуса мутит. — Знаешь, Регулус, когда я впервые увидел тебя на параде, ты меня заинтересовал, — вдруг говорит Риддл. — Правда? — Да. Я подумал, что вижу в тебе себя. В твоем взгляде читалась сила, спрятанная за решимостью. Большинство трибутов показывают страх, но в тебе я тогда его не увидел. Ты удивил меня тем, что оказался слабее всех. — Простите, что разочаровал, — холодно отвечает Регулус. Риддл лишь тихо гудит. — Ты не первый и не последний. Как бы то ни было, мы с тобой совсем не похожи. Но, думаю, нас объединяет одно — умение говорить прямо, без прикрас. Давай сейчас говорить откровенно, Регулус. — Конечно, — спокойно соглашается Регулус. — Я не разделяю этой глупой идеи, будто любовь, — Риддл скривляет губы при этом слове, — может быть измерена и сравнена от человека к человеку. Будто любовь одной пары может быть выше любви другой. Каждый думает, что изобрел любовь только потому, что чувствует ее так сильно, но это не так. Любовь твоя и Джеймса, например, ничем не выше, чем у кого бы то ни было еще. Вы — обычная пара, как ты сам сказал. Вот тут мы с тобой согласны. — Я никогда не утверждал, что она выше, — отвечает Регулус. — Может, ты и не сказал этого прямыми словами, но именно этим щитом прикрылся, когда оказался под огнем, — Риддл продолжает настойчиво постукивать пальцем по чемоаднчику. — Верю я в это или нет, а вот люди в Святыне верят в эту глупую идею, Регулус, и именно это — единственное, что держит тебя и Джеймса в живых. Регулус не реагирует, заставляя себя сохранить равнодушие, потому что он и так это знает. Они ведь говорят откровенно, не так ли? Похоже, да, потому что Риддл явно не сдерживается. — Именно благодаря людям из Святыни эта глупая идея и существует. — Возможно, — допускает Риддл. — Но теперь это ваша ответственность с Джеймсом — поддерживать ее. Ваша готовность умереть друг за друга в конце Игр должна казаться актом такой великой любви, что остальные начинают ей одержимо восхищаться, потому что сами никогда не испытают ничего подобного. Они идеализируют ее. Лелеют. Пойдут на все, чтобы увидеть, как она расцветает. Вы должны показать им, что она действительно расцвела. — Я знаю, чего от меня ждут, — хрипло говорит Регулус, потому что он правда знает, он не дурак. Риддл медленно качает головой и снова постукивает пальцем. — А я вот не уверен. Потому что не должно остаться ни малейших сомнений, Регулус. Ни один человек не должен, глядя на тебя и Джеймса, даже на секунду задуматься, что, возможно, все, что вы сделали, — особенно то, что сделал Джеймс, — родилось не из великой любви, которой на самом деле не существует, а из простого вызова. Потому что если это был вызов, значит, сопротивление дает результат, а это еще одна глупая идея, в которую я не позволю им верить. — Что вы хотите, чтобы я сделал? — шепчет Регулус. — Убедил их, — спокойно отвечает Риддл. Он делает паузу, щелкает замками чемоданчика и приоткрывает крышку, не отрывая взгляда от Регулуса. — Убедил всех до одного. И сделал это так, чтобы ни у кого не возникло даже мысли, что за всем стоит страх. А лучше — убедил меня. — Но вы ведь сами сказали, что не верите в эту глупую идею. — Тем важнее тебе изменить мое мнение, Регулус. Даже если я не верю в это, я хочу видеть, что ты веришь. Джеймс — в нем я не сомневаюсь. А вот ты... думаю, в этом мы с тобой тоже похожи. Докажи, что я ошибаюсь. — Хорошо, — едва слышно шепчет Регулус. — Тебе страшно? — спрашивает Риддл. Регулус не отводит взгляда. — Нет. — Очень надеюсь, что к нужному моменту ты научишься лгать лучше, — тихо произносит Риддл и опускает руку в чемоданчик. Он достает банку и ставит ее на стол между ними. Внутри лениво сидит Крестражный Шершень, его светящийся зеленым мешок заливает внутренности стекла ядовитым, дрожащим светом. Шершень замирает лишь на секунду, потом резко бросается на стекло, реагируя на страх, который цепляется к Регулусу когтями и наполняет рот металлическим вкусом крови. Риддл закрывает чемоданчик. ~•~ Джеймс с нежностью наблюдает, как класс Мэри, визжа, выскакивает за дверь сразу после звонка, возвещающего конец уроков, и ребята мчатся кто домой, кто прямо к родителям, ждущим их снаружи. Сам Джеймс никогда не учился в этой школе, но Сириус и Регулус ходили сюда, пока Сириус не закончил свои Игры и их не переселили в Деревню Победителей, где у них, как и у Джеймса, появились личные преподаватели. Мэри тоже когда-то училась здесь, а потом вернулась уже в роли учительницы и администратора. По утрам она ведет уроки рисования у детей от пяти до десяти лет, а потом переключается на учеников от одиннадцати до шестнадцати. Когда у Джеймса бывает время и день складывается удачно, он приходит в школу и работает у нее чем-то вроде помощника. Мэри всегда найдет ему дело — помочь убраться после уроков или просто раздать бумаги, если ей не хочется вставать с места. Оба молчат о настоящей причине, но знают ее: Джеймс приходит не только потому, что обожает Мэри и любит проводить с ней обеденные перерывы, с чего все, собственно, и началось, но еще и потому, что дети как-то умиротворяют его. Все началось случайно. Первые два месяца после арены Джеймс практически никого не видел, кроме родителей и Сириуса. Он выходил из дома только для того, чтобы каждое утро приносить Регулусу цветок. Сириус никогда не давил на него, но неизменно пытался помочь, и однажды уговорил его пойти вместе на обед к Мэри. Джеймс пошел. И почувствовал себя лучше. Он стал возвращаться, даже когда Сириус был занят и не мог составить компанию — стоило Мэри позволить ему прийти, и он приходил. В какой-то момент она поняла, что ему тяжело уходить после обеда, и пригласила его в класс. Он насторожился, но согласился. И мгновенно расцвел среди детей. Младшие, в основном, Игры не смотрят — родители оберегают их от этого, насколько могут, — и многие даже не знали, кто он такой и что он сделал на арене. Они принимали его как любого взрослого, который с ними добр, старается рассмешить и уделяет внимание. Старшие — те уже знают. Их не остановить: в определенном возрасте они сами начинают понимать, что такое Игры. Но даже у детей есть особое, тонкое чувство такта к тем, кто прошел через арену — особенно потому, что однажды там могут оказаться они сами. Хотя, конечно, не всегда. Джеймсу задавали вопросы — тяжелые, бестактные, даже грубые, потому что дети остаются детьми. Но Мэри всегда держала своих учеников в рамках уважения. А когда не успевала, Джеймс сам находил самый вежливый ответ: что он не хочет об этом говорить и просит уважать его желание. И дети понимали. Они не такие уж жестокие — просто любопытные. И, в глубине души, боящиеся за собственную судьбу, Джеймс это понимает. Как бы там ни было, время, проведенное с Мэри и детьми, стало для него спасением. Конечно, оно не способно исцелить все до конца, и плохих дней все еще больше, чем хороших, но Джеймс чертовски благодарен даже за это. Смех ребенка, его искренность, объятие или радостное «я рад тебя видеть» — все это делает его чуть более живым. Иногда в детях он видит Вэнити. Улавливает ее движение краем глаза, услышав восторженный вздох. Ищет ее взгляд, когда жук ползет у него под ногами. Узнает ее в улыбке одной девочки и в слезах другой. Он старается не видеть Ходжа, но и он приходит. Мальчики, мечтающие быть принцами. Мальчики, ищущие свое место в мире. Мальчики, доживающие до пятнадцати — потому что им это позволено. Некоторые напоминают ему Регулуса, и тогда он осознает, что Ходж напоминает ему Регулуса — того, каким он мог бы стать. Мальчика на арене, потерянного, не вернувшегося домой. Регулус мог бы стать Ходжем, если бы Сириус не вызвался вместо него. — Джеймс? Джеймс резко вздрагивает, моргает и оборачивается к Мэри в полном замешательстве. На секунду он не понимает, где он. До арены, во время, после? Кто жив, кто мертв? Где его топор? Где Регулус? Это все еще случается с ним и часто. Время вдруг расползается, идет не в ту сторону, и Джеймсу приходится искать свое место в нем, потому что течение может подхватить его в самый неожиданный момент. Есть вещи, которые это запускают — холодная ночь, топор на земле, слишком сильная боль в ноге, — но иногда все происходит без причины. Он говорил об этом с Сириусом, который признался, что у него самого похожие проблемы с памятью. — Прости, что? Ты что-то сказал? — бормочет Джеймс, возвращаясь в настоящее — в класс, в лето. — Я просто спросила, хочешь ли, чтобы Бингли и я проводили тебя домой, или ты сегодня собираешься на рынок? — мягко говорит Мэри. Джеймс по привычке улыбается и смотрит на Бингли, который в углу класса вытаскивает рюкзак из своего шкафчика. Бингли — младший брат Мэри, буквально вдвое моложе ее, ему всего тринадцать. В этом году он впервые участвует в Жатве, и Мэри изводит себя переживаниями — она только что перешагнула возрастной предел. Джеймс уверен, как и Сириус, что, будь у нее возможность, она бы вызвалась за него без колебаний. Но не может. Бингли — веселый мальчишка, вечно шутит и напускает на себя недовольство тем, что его сестра — его же учительница, хотя видно, как он ее любит. — Нет, пожалуй, я пойду на рынок, — задумчиво говорит Джеймс, отмахиваясь. Обычно Мэри и Бингли провожают его домой, или почти до дома, ведь им по дороге. Формально это он их сопровождает, но все трое понимают, что на самом деле это нужно ему. Ему нравится быть не одному. — Ну, если уверен, тогда пошли, мне еще запирать класс, — говорит Мэри и мотает головой, чтобы поторопить его. — Я не могу ждать тебя весь день, Поттер. Эй, шевелись, Бинг Бинг! — Иду, иду, — ворчит Бингли, спеша за Джеймсом в коридор. Джеймс ждет его, лениво крутя тростью и показывая фокусы, чтобы вызвать у мальчишки улыбку. Он почти всегда берет трость с собой, выходя из дома, даже если не опирается на нее. Это просто дает ощущение безопасности на случай, если вдруг понадобится. Мэри догоняет их, сдувая кудри с лица, жара стоит такая, что Джеймс не винит ее за то, что она собирает волосы в высокий хвост — пышную шапку тугих завитков. Однажды он спросил ее, не думала ли она о том, чтобы подстричься — она ведь часто жалуется на жару летом. Мэри тогда рассказала, что не стриглась с девяти лет — с того самого дня, как призналась матери, что хочет быть девочкой и отращивать волосы. Сам Джеймс, стыдясь, однажды попросил мать немного подстричь его, но волосы уже начали снова отрастать. Сириус же, когда Эффи предложила сделать ему стрижку, с визгом убежал в другую сторону, а Монти хохотал так, что надорвал спину, потому что, как он сам любит говорить, он уже старик. Сириус и Мэри обожают собираться вместе, чтобы пожаловаться на то, как жара портит волосы, макияж и выбор одежды. Джеймс в такие моменты вспоминает Регулуса, который, несмотря на погоду, всегда в рубашке с длинным рукавом и брюках. От этой мысли сердце болезненно сжимается. Когда-то он хотел спросить почему, но Сириус лишь молча взглянул на него — взгляда хватило для объяснения. Шрамы на шее Регулуса все еще видны. И Джеймс почувствовал себя дураком за то, что не понял сразу: шрамы есть и в других местах. Он их никогда не видел, но никогда не забудет, как Регулус выбрался из реки — израненный, окровавленный. — Джеймс! Джеймс! На крик Сириуса Джеймс вскидывает голову, сжимает трость и машинально встает перед Мэри и Бингли, мгновенно переходя в оборону. Но это всего лишь Сириус, бегущий к нему, в глазах — паника. — Что? Что случилось? — срывается с губ Джеймса. — Ты… ты должен идти со мной, прямо сейчас, — выдыхает Сириус, даже не бросив Мэри и Бингли обычного приветствия, а значит, это не шутка. — Все в порядке? — резко спрашивает Мэри, инстинктивно заслоняя Бингли собой, обхватывая его рукой. — Прости, Мэри, некогда объяснять. Джеймс, давай за мной, — настаивает Сириус, пятясь назад. Джеймсу больше ничего не нужно слышать. Он без колебаний бросается вперед, подгоняемый адреналином, стараясь не отставать, пока Сириус мчится к Деревне Победителей, а он бежит за ним следом. Ему до смерти хочется знать, что происходит, но они бегут так быстро и тяжело, что говорить невозможно. Нога потом обязательно напомнит ему об этом забеге, но сейчас ему плевать. Они сбавляют скорость только когда влетают в Деревню, и Сириус тут же переходит на быструю, почти беговую походку, крепко сжимая Джеймсу руку и таща его по улице. — Сириус, что происходит? — тяжело дыша, спрашивает Джеймс. — Риддл здесь. Сейчас он у Регулуса, — коротко отвечает Сириус, голос у него сжатый, лицо пугающе спокойное, но по тону ясно, что он зол. Джеймс чувствует, как сердце проваливается в пятки, страх накрывает с головой. — Он... он намекнул, что ему не нравится мысль о том, что вы с Регулусом не настоящая пара. Так что я, возможно, намекнул, что вы живете вместе и у вас все более чем серьезно и счастливо, так что сейчас ты зайдешь туда и будешь это изображать ради общего блага. Глаза Джеймса расширяются, он шипит: — Ты что сделал?! Сириус, я вообще-то не разговаривал с твоим братом почти пять месяцев! — Ну, если Риддл пока об этом не знает, давай постараемся, чтобы так и осталось, — шипит Сириус в ответ, бросая на него такой взгляд, что Джеймсу сразу становится ясно, что он совсем не шутит. И да, это справедливо. Ситуация серьезная, и Джеймс тоже не хочет, чтобы кто-то оказался в опасности. Это не мешает его сердцу бешено колотиться, когда Сириус подводит его к двери и открывает ее без малейших колебаний. Джеймс убеждает себя, что это все еще от бега. Он никогда не был внутри дома Регулуса, по понятным причинам. До порога доходил — да, но не дальше. Так что сейчас он впервые видит, как там внутри. И то, что он видит, поражает: пустота, эхо, ощущение опустошенности, словно дом заброшен и в нем давно никто не живет. Пустота. Первое, что Джеймс замечает — два аврора у двери за лестницей. Они не реагируют, когда Сириус машет рукой в сторону двери, не мешают, когда он ее открывает и ведет Джеймса внутрь. Риддл сидит за столом, его видно сразу, а Регулус сидит спиной к двери. Перед Риддлом на столе закрытый чемоданчик и банка между ним и Регулусом. Джеймс резко останавливается, увидев, что внутри. Веспа. Нет, не Веспа. Вэнити никогда бы не посадила Веспу в банку. Да и где бы она взяла банку? Где Вэнити? Почему Веспа пытается вылететь? Кто боится? Джеймс. Джеймс боится. Он осознает это не сразу — страх бесполезен на арене. Но, конечно, он боится. Ведь он снова на арене, разве нет? Или нет? Где он? Когда он? Время дергает его туда-сюда, и он тяжело выдыхает, цепляясь мысленно в настоящее. Помогает то, что он в месте, где раньше никогда не был — ни до арены, ни во время нее. Значит, это после. Жара невыносимая — значит, лето. Тур победителей еще не начался. Риддл здесь. В банке — не Веспа. Вэнити мертва. Регулус не оборачивается, но его плечи напряжены. Он точно слышал, как они вошли, но все еще смотрит на Риддла, который внимательно наблюдает за Джеймсом и Сириусом. Чувствуется, что это испытание, и Джеймс вспоминает, что так оно и есть. Надо подойти. Он заставляет себя улыбнуться, делает шаг вперед, не глядя на банку, не слушая трепет крыльев и глухие удары тела о стекло. Кудри на затылке Регулуса мокрые от пота, тяжелые. Джеймс сосредоточенно смотрит на них, приближаясь, потом осторожно кладет ладонь ему на плечо и склоняется, чтобы поцеловать его макушку, словно делает это каждый день. На самом деле — конечно же, нет. — Извините, что задержался, — говорит Джеймс, выпрямляясь и улыбаясь Риддлу. — Мы не ожидали гостей сегодня. — О, ничего страшного, Джеймс, — отвечает Риддл, слегка кивая и поднимаясь на ноги. — Регулус был прекрасным хозяином, мы мило побеседовали. Боюсь, мне пора. — Жаль, — тихо говорит Джеймс, слегка сжимая плечо Регулуса, под рукой тот напряжен как струна. — Может, я провожу вас? — Да, я бы этого хотел. — Риддл протягивает руку и легко стучит по крышке банки. — Оставлю вам этот подарок. Прекрасный ночник. На это Джеймс даже не знает, что ответить, но медленно отходит от Регулуса, не делая резких движений. Он уверенно ведет Риддла прочь из кухни, стараясь выглядеть так, будто чувствует себя здесь как дома, будто знает это место наизусть. Авроры идут за ними, оружие в руках, и Джеймсу приходится с усилием сдерживать инстинкт — не показывать страха, не оборачиваться на опасность за спиной. Это тяжело, каждое нервное окончание вопит о тревоге. — Желаю вам безопасного пути обратно в Святыню, сэр, — вежливо говорит Джеймс, открывая входную дверь. — Благодарю, — отвечает Риддл. Он останавливается напротив Джеймса, изучающе смотрит на него, потом слегка склоняет голову набок. — Быстрый вопрос, Джеймс: в каком шкафу Регулус держит кофе? Я бы с удовольствием выпил чашку, но забыл спросить. Ловушка, успевает подумать Джеймс, прежде чем без малейшей заминки и с легкой уверенностью отвечает: — Регулус не пьет кофе. У него его нет. Иначе он бы сам предложил. — Хм, — Риддл криво улыбается. — Ты умнее, чем о тебе говорят. — Да, — спокойно соглашается Джеймс, удерживая его взгляд. — Я знаю. — И все равно ты дурак, — мягко произносит Риддл, щелкает языком и уходит, а за ним — авроры. Джеймс быстро захлопывает дверь, тяжело выдыхает и, не отрываясь, прижимается лбом к дереву, зажмуривается. Долго стоит так, просто дышит, сердце грохочет в груди, все тело дрожит, пока остатки адреналина медленно не отпускают. Наконец он заставляет себя повернуться и на негнущихся ногах возвращается в кухню, заходя осторожно, не зная, чего ожидать. Всю жизнь он думал — или надеялся — что впервые войдет в дом Регулуса потому, что тот сам пригласит его. И теперь, после всего, у них украли даже это. Сириус на корточках рядом с креслом Регулуса, что-то горячо шепчет ему на ухо, не касаясь, но явно проверяя, в порядке ли он. Регулус позволяет ему, медленно кивает, голова опущена вперед. Джеймс не слышит, о чем они говорят, но Сириус замечает его взгляд и оборачивается, и Регулус тоже поднимает голову, поворачивается к нему. Они впервые по-настоящему смотрят друг на друга с тех пор, как почти пять месяцев назад сошли с поезда и разошлись в разные стороны. Джеймс не раз видел его из окна, когда приносил цветы каждое утро. Но Регулус почти никогда не смотрел в ответ. Джеймс помнит, что впервые это произошло случайно. Он вспоминает об этом с теплотой. Тогда он обернулся, чтобы украдкой взглянуть на Регулуса — всего на секунду, — а в тот же момент Регулус поднял голову и оторвался от письма, чтобы посмотреть в окно. Джеймс видел, как Регулус его заметил, как тот тут же свалился со стула, через секунду вскочил, снова увидел Джеймса на месте — и медленно опустился обратно. Иногда Регулус смотрит нарочно. Нарочно ловит взгляд Джеймса — или Джеймс так думает. В такие дни он стоит на месте, не двигаясь, пока Регулус сам не отведет глаза. И в такие дни Джеймсу кажется, что его сердце вот-вот вырвется из груди. Но чаще всего Регулус не смотрит. И это нормально. Он оставляет шторы открытыми, чтобы Джеймс мог видеть его, а это ведь что-то значит. Должно значить. Джеймс надеется. — Прости за... что я вторгся, — выпаливает Джеймс, горло у него пересохло, он жадно впитывает каждый штрих его глаз, впервые за столько месяцев оказавшись так близко. — Я не хотел... Сириус сказал... — Нет, все нормально. Ты не... У нас не было выбора, — глухо отвечает Регулус, натужно усмехаясь и отводя взгляд, сжав веки. И как же это чертовски несправедливо. У них никогда нет выбора, правда? Все между ними складывается случайно, вынужденно, но, может быть, так и будет всегда, если они не могут выбирать сами. Может быть, так и должно быть. Может, это все, что им вообще позволено иметь. — Он ушел? Риддл? — спрашивает Сириус, вставая. Джеймс кивает. — Да, ушел. — Он что-то сказал тебе? — тихо спрашивает Регулус, всматриваясь в него пристально и резко. Джеймс давно не ощущал на себе этот взгляд, и, может, это глупо, но он теряется под ним, чувствует в животе легкую дрожь. — Он просто спросил, в каком шкафу ты держишь кофе, и... — Я не... — Я сказал ему, что ты не пьешь кофе, — спокойно заканчивает Джеймс, и Регулус, видимо, удивляется, глядя на него во все глаза. Джеймс прочищает горло: — Потом он заявил, что я умнее, чем обо мне думают, но все равно дурак. Очень мило, правда? — Что-то вроде того, — без выражения отвечает Регулус. Сириус скрещивает руки на груди. — А тебе он что сказал? — Ничего такого, чего я бы сам не знал, — тяжело вздыхает Регулус, поднимает руку, чтобы потереть переносицу, выглядит усталым до предела. Опустив руку, он откидывается в кресле, откидывает волосы с лица. Черт, он все еще невыносимо красив. — По сути, он ожидает, что Джеймс и я продолжим разыгрывать нашу любовную историю в Туре победителей. Что мы — в основном я — должны убедить всех и его самого, сделать это правдоподобно. Он не хочет, чтобы у кого-то возникла мысль, будто вызов власти чего-то стоит. И да, за этим была угроза. Так что... нам нельзя облажаться. — Ладно, — осторожно говорит Сириус. — Мы ведь знали об этом и раньше. Он просто хотел напомнить тебе лично? — Думаю, он хотел показать, насколько критично важно не ошибиться, — говорит Регулус. — И дать понять, что он все еще уверен: все это было именно актом неповиновения. И если мы хотим выжить, мне нужно его переубедить. — Ты думаешь, у нас не получится? — спрашивает Джеймс устало, потому что Регулус сейчас выглядит очень, очень встревоженным. Регулус хрипло смеется, запрокидывает голову и устало смотрит в потолок: — Думаю, он уже все для себя решил. — Мы справимся, Реджи, — тихо говорит Сириус. — Когда придет время, ты и Джеймс сделаете то, что нужно. Все будет хорошо, обещаю. — Сколько еще? — резко спрашивает Регулус. — Скажи мне, Сириус, сколько еще это будет продолжаться? До чего мы должны дойти? Ему придется переехать? Нам нужно будет обручиться? Пожениться? Усыновить детей? Сириус отводит взгляд, сглатывает. Джеймс старается не показать, как больно слышать, с какой горечью Регулус говорит обо всем этом — будто ему этого не хочется. Джеймс хочет. Но не так. Не таким способом. Он надеется, что Регулуса злит именно это, а не сама идея. Или он просто хочет в это верить. — Вам никогда не придется становиться наставниками, — бормочет Сириус, нахмурившись. — Но вы всегда будете под контролем Святыни. — То есть, по сути, мы застряли вместе навсегда? — с нажимом переспрашивает Регулус. — Спасибо, что заставил это звучать как пытку, Регулус. Очень мило, — огрызается Джеймс, не сумев сдержаться. Регулус бросает на него острый взгляд. — Не начинай. Речь не о нас. Речь о том, что у нас нет, блядь, никакого выбора. Это наша жизнь, Джеймс. Наша. А они ею управляют. Как ты можешь ожидать, что я с этим смирюсь? — Я и не жду, я просто... — Джеймс тяжело вздыхает, опускает голову. — Забудь. Ты прав. Прости. — Реджи, прекрати быть придурком, — ворчит Сириус, хмурясь. — Это не его вина. И, честно говоря, могло бы быть намного хуже. — Но я не... я даже не... — Регулус срывается, злится, — пошел ты, ты ничего не понимаешь. — Понимаю, — тихо говорит Сириус. — Поверь, понимаю. Слушайте, я знаю, что это пиздец. Но мы не знаем, как все обернется. Может, через двадцать лет все еще будет важно. А может, уже на следующих Играх Святые найдут себе новую забаву, и вас оставят в покое. Мы не знаем. Никто не знает. Что мы знаем точно — если мы не сыграем все правильно на Туре победителей, мы все в опасности. Так что сейчас важно сосредоточиться на этом. Согласны? — Да, — бурчит Регулус, немного оседая. — Да, — тихо вторит Джеймс. Сириус снова тяжело вздыхает, будто старик. — Доркас должна приехать через месяц вместе с Пандорой, чтобы подготовить вас к первому интервью перед Туром. Пока что не высовываемся и сидим тихо. — Отлично, — ядовито откликается Регулус, потом резко встает и в один быстрый жест хватает со стола банку с Крестражным Шершнем. — А теперь, если позволите, я пойду закопаю это у себя в саду. Джеймс мгновенно перехватывает трость, выхватывает ее вперед и прижимает поперек груди Регулуса, останавливая его. Регулус замирает, медленно поворачивая голову, чтобы уставиться на Джеймса, а тот смотрит ему прямо в глаза. — Нет, не закопаешь, — жестко говорит Джеймс. — Если тебе он не нужен, то я заберу. — Ты его не заберешь. Это опасно, — процедил Регулус, сверкая глазами. — Я заверну его, положу в коробку и закопаю так глубоко, что его никогда не найдут. — Попробуй только, — холодно отвечает Джеймс, не отводя взгляда. — Я не позволю тебе вынести это из комнаты. — Не позволишь? — огрызается Регулус. — Ты меня не остановишь. — Эй, — осторожно встревает Сириус. Джеймс сильнее сжимает трость. — Отдай мне его, Регулус. Я не шучу. — Это небезопасно, Джеймс. Если он вырвется... — Он не вырвется. Но и закапывать его я тебе не дам. Просто, ради всего святого, перестань упрямиться. Отдай его мне, я позабочусь о нем, чтобы тебе не пришлось. — Думаешь, я буду волноваться меньше, если он будет рядом с тобой? — насмешливо фыркает Регулус, потом грубо сбивает трость Джеймса вниз. — Пожалуйста, — шепчет Джеймс, сглатывая, ловит его взгляд. Регулус видно колеблется, его лицо смягчается. — Это небезопасно, — тихо говорит Регулус, опуская глаза. — Пожалуйста, Регулус, — шепчет Джеймс, голос у него срывается, в горле ком. — Вэнити бы... она бы не захотела, чтобы его просто закопали. Мне это нужно. Мне правда нужно. Джеймс видит, как Регулус сдается. Внутри него что-то ликует, потому что Регулус смотрит на него с такой нежностью, с таким сочувствием, что становится ясно — он не может отказать ему в том, что ему по-настоящему нужно. Это что-то значит. — Ладно, — выдыхает Регулус и протягивает банку, хотя не сразу отпускает, когда Джеймс хватает ее. — Не открывай ее. Будь осторожен. Слышишь? Обещай. — Обещаю, — мгновенно отвечает Джеймс. Регулус еще секунду держит банку, потом отпускает и отступает. Джеймс прижимает банку к груди. — Спасибо. Я пойду. Прости за... Регулус слабо фыркает, когда Джеймс неуклюже кивает в сторону трости. — Забудь. И... вообще-то, было приятно снова тебя увидеть. Джеймс пытается скрыть улыбку, но у него не получается, да он и не особо старается — особенно когда щеки Регулуса краснеют. Регулус шумно откашливается, отворачивается и уходит на кухню, что-то бормоча себе под нос. Джеймс провожает его взглядом, на лице глупая улыбка, пока не замечает, как Сириус смотрит на него без малейшего одобрения. — Домой, Джеймс, — говорит Сириус. — Да, да, уже иду, — быстро отвечает Джеймс, послушно кивая и пятясь к выходу. — Ты идешь? — Буду к ужину, — отвечает Сириус, и Джеймс кивает, выходя за дверь. На прощание он пытается краем глаза поймать еще один взгляд на Регулуса, но видит только знакомый букет цветов на подоконнике. ~•~ Как и каждую ночь, Сириус выбирается из окна и устраивается на крыше перед сном. Он откидывается на черепицу, глубоко выдыхает, пытаясь отпустить напряжение, накапливающееся за весь день. Ну и день сегодня был. — Римус, — бормочет Сириус, — ты не поверишь, что у меня сегодня было. Честно, я даже не знаю, с чего начать... Сириус раскидывается на крыше и делится своими мыслями с луной, глядя на нее с глубоким, все нарастающим тоскующим желанием, которое царапает его грудную клетку, как зверь. Луна прекрасна — светящийся купол в темноте, укрывающий землю, но все равно жалкая замена Римусу. И все же это все, что у него есть. Пока что — все, что у него есть.