Crimson Rivers \ Багровые Реки

Лили с глухим стоном падает на мат — весь воздух вылетает из легких разом от удара. Над ней нависает Кингсли, брови приподняты. — Ты дерешься нечестно, — говорит Лили с укором. — Война тоже нечестная, — напоминает ей Кингсли. Лили поджимает губы. — Я просто спросила, откуда у тебя сережка. Можно было просто сказать, что не хочешь говорить. — Поднимайся, Рыжая, — говорит Кингсли, протягивая ей руку. Сережка, о которой идет речь, сверкает в его правом ухе — золотая, поблескивает под верхним светом. Вчера ее у него не было и Лили догадывается, откуда она. — Знаешь, Сибилле она понравится, — невзначай замечает Лили, хватаясь за его руку, позволяя ему поднять ее с мата. Кингсли только негромко хмыкает, лицо остается спокойным. — Она уже видела ее? — пробует снова Лили, легко подпрыгивая на носках, когда они отходят друг от друга. Кингсли не отвечает, просто встряхивает руками. — Ей покажется это сексуальным. — Лили, — говорит он низким, спокойным голосом, но уголок рта едва заметно подергивается в улыбке. Лили смеется. — Ну правда же! Ей точно понравится. — Сегодня ты в хорошем настроении, — замечает Кингсли, поднимая руки в боевую стойку. — Мм, твоя сережка — как хорошее предзнаменование, — говорит Лили с широкой улыбкой, тоже поднимая руки. Кингсли тяжело вздыхает, и она бросается на него. Несмотря на три месяца интенсивных тренировок, Лили все еще не может победить Кингсли, хотя старается изо всех сил. Она относится к занятиям серьезно: никогда не дурачится, всегда максимально сосредоточена. Это не игра, это подготовка к тому, что грядет, и Лили не может позволить себе относиться к этому иначе. Кингсли — ее главный наставник, но она много времени провела и с Поппи, изучая медицину. Все это тяжело и очень выматывает, но в то же время, приносит удовлетворение. Это дает ей цель. Хотя каждый раз, когда она падает на спину, Лили на миг задается вопросом, какого черта она вообще тут делает. Иногда она спрашивает себя об этом специально, чтобы снова услышать ответ. Один и тот же. Ради Римуса, ради семьи, ради войны — чтобы однажды, хоть когда-нибудь, все обрели мир. Чтобы все были свободны. Это и есть любовь, в своем роде, думает она. Любовь к тому, чего у нее еще нет, а значит, это невозможно у нее отнять. Все, за что она сражается, делает ее сильной, а не слабой. Именно так, как нравится Дамблдору. — Лучше, — хвалит Кингсли, когда Лили, упав, тут же перекатывается и встает, не теряя боевой стойки. — Я знаю, — отвечает она, застывая на месте, ожидая возможности для атаки. Кингсли ее не дает, его стойка безупречна, и Лили не сомневается, что он лучший боец в Ордене Феникса, хладнокровный даже в бою — именно это, вероятно, делает его таким ценным для Дамблдора. Недаром Кингсли занимает столь высокий пост. — Ты слишком много думаешь, — тихо говорит он. Это в его стиле — всегда собранный, сосредоточенный, сосредоточен на деле. Его ничто не сбивает с курса. — А что я могу поделать, если у меня мозги никогда не отдыхают, Кинг? — устало отвечает Лили. — Но я ведь правда стала лучше, да? Кингсли кивает. — Да. Даже сегодня ты показала прогресс. Хочешь закончить и пойти на стрельбище? — Да! — сразу же восклицает Лили, оживляясь. — Я так и думал, — говорит Кингсли с теплой, мимолетной улыбкой, опуская руки. — И все-таки... сережка, — задумчиво произносит Лили, поднимая брови, пока они выходят из тренировочного зала. — Забудь, — бурчит Кингсли. Лили щурится на него. — Ни за что. Кингсли не отвечает. По пути через корпус он поднимает руку и дергает себя за мочку уха, прикрывая сережку пальцами. От Лили это не ускользает, и ее интерес лишь усиливается, когда он тут же опускает руку, как только в поле зрения появляется Сибилла. У Лили уже были догадки, откуда взялась сережка, а теперь добавляются догадки — зачем она. Она раньше подшучивала насчет Сибиллы… а вдруг это была не просто шутка? — Кинг! — Сибилла радостно восклицает, как только замечает их. Ее глаза вспыхивают, и она отрывается от Рен, с которой шла по коридору, бросается вперед и с восторгом таращится на ухо Кингсли. Потом резко отшатывается, глядя на него так, будто впервые в жизни его видит. — Это что, серь… — Тсс, — резко шипит Лили, бросая на нее предупреждающий взгляд и быстро осматриваясь. Если кто-то узнает, то отнимут, и Сибилла явно не собирается держать это в секрете. — Ты такой секси, — сообщает Сибилла Кингсли, как Лили и ожидала. — Я тоже хочу. Ты сам себе делал? Сделаешь мне? — Уверена, он с радостью тебе «сделает», — с кривой усмешкой замечает Лили. Она знает этот взгляд Кингсли. Да, ее подозрения подтверждаются. Интересно, сколько это уже длится… Сердце болезненно сжимается. Она надеется, что не слишком давно — не раньше, чем началась ее подготовка, иначе он видел бы Лили и Сибиллу вместе. — Лили и я уже уходим, — спокойно заявляет Кингсли, бросая на Лили быстрый взгляд — ясно давая понять, чтобы та молчала. Лили так и делает. Кингсли взрослый человек, сам разберется. Он дарит Сибилле улыбку — ту самую, от которой подкашиваются ноги. — Могу заглянуть к тебе позже, если хочешь. Сибилла сияет. — Было бы прекрасно. — А ты как, Эванс? — Рен обращается к Лили, медленно окидывая ее взглядом с головы до ног — намерения читаются без труда. — Тебе тоже нужно к кому ни будь заглянуть после? Лили смеется. — Не в этот раз, Рен, извини. — Но мы скучаем! — жалуется Рен, притворно топая ногой и смеясь. — Это правда, скучаем, — подтверждает Сибилла, все еще зачарованно разглядывая ухо Кингсли и осторожно трогая сережку. Он замирает, позволяя ей делать, что хочет. — Миранда с Эмбер уже на стены лезут. — Прости, ты же знаешь, как я сейчас занята, — Лили криво усмехается, явно виновато. Она не шутила, когда говорила, что ее любовницы будут недовольны, если она исчезнет. Они действительно недовольны. Последние три месяца у нее просто не было времени. — Вот вам идея, может, займетесь этим друг с другом? — Никто не делает это, как ты, Лили, — весело говорит Сибилла. Лили чуть морщится и украдкой бросает взгляд на Кингсли. Тот остается удивительно спокойным, хотя, может, ему просто не до того — Сибилла сейчас явно хочет вцепиться ему в ухо зубами. Возможно, все дело в сережке. Она странная, и Лили это в ней обожает. — Ладно, нам точно пора, — кашляет Лили и пытается как-то мягко свернуть разговор, пока Сибилла с Рен наперебой уговаривают их остаться подольше и забить на дела. Соблазн велик, но они держатся и уходят. Они молчат некоторое время, но как только Лили открывает рот, Кингсли тут же бросает: — Ни слова, Рыжая. Лили тут же захлопывает рот и едва сдерживает смешок. Когда они заходят на стрельбище, Лили снова собирается. Здесь — ее территория. Ее стихия, если угодно. С практикой она стала невероятно точной, и, возможно, дело в том, что она даже свободное время тратит на то, чтобы стать еще лучше. Иногда, после смены в больничном крыле, она приходит сюда. Разбирает оружие и снова собирает — снова и снова, доводит до автоматизма. Оттягивает мишень и стреляет, пока не достигает того момента, когда больше не промахивается, независимо от того, что держит в руках. Она боялась, что оружие будет ее пугать, ведь в нее уже стреляли, но она не боится. А может, боится, и вся эта одержимость оружием — просто способ держать страх под контролем. Кингсли молчит, пока крепит новые мишени — силуэты, едва напоминающие человеческую фигуру. Он отправляет одну мишень ей, другую себе — обе на такую дистанцию, что цифры почти не видно. Сам выбирает, с каким пистолетом она начнет. Потом они расходятся по своим зонам — между ними перегородка. — Правая рука, левое плечо, голова. По порядку, — командует Кингсли. — Приняла, — отзывается Лили и тут же поднимает оружие, не колеблясь ни на секунду. Выстрел — три подряд, быстрее, чем Кингсли сам успевает выстрелить, хотя начинают они одновременно. Он заканчивает всего на пару секунд позже, но в бою и это может стоить жизни. Лили не промахивается ни разу. Так продолжается довольно долго. Кингсли выкрикивает команды, Лили выполняет их быстрее, чем он. Они сменяют оружие, Кингсли раз за разом вешает новые мишени, а ближе к концу тренировки он ставит ее за стол и засекает время на перезарядку каждого из стволов. — Все, на сегодня хватит. До своей смены в больничном крыле свободна, — говорит Кингсли. — Ладно, — отвечает Лили, но остается и помогает убирать и запирать оружие, а потом встает у него на пути, не давая улизнуть. — Ну… Кингсли тяжело вздыхает. — Только не делай из этого шоу. — Тебе она нравится, — улыбается Лили. — Кинг, ты... ну тебе правда она нравится. Ты ради нее проколол ухо! — Я… — лицо Кингсли дергается, он поднимает руку, прикрывает глаза, как будто стыдно. — Боже, ну и глупость. Это все было так глупо. Я идиот. — Нет, нет, подожди, — Лили тут же его останавливает. — Это не глупо. Это мило. Правда мило. Ты не идиот, Кингсли. — Я даже не знаю, нравятся ли ей мужчины, — устало признается он, опуская руку. Лили уверенно кивает. — Нравятся. У тебя есть шанс, сто процентов. — Она легко стукает его локтем, ловит его взгляд. — Сколько ты уже…? — Лили, — напряженно говорит он. — Охренеть… Тебе она нравилась даже тогда, когда я с ней спала?! — Лили говорит это вслух прежде, чем успевает себя остановить. Глаза распахиваются от шока, но Кингсли отводит взгляд. — Да твою ж мать, Кинг, почему ты ничего не сказал? Я бы… Кингсли морщится и бормочет: — Слушай, я не горжусь этим, но именно так я и понял, что она мне нравится. — Что? — переспрашивает Лили, сбитая с толку. — Я, эм… я не знал, — объясняет Кингсли, тяжело вздыхая. Он беспомощно пожимает плечами. — Мы с Сибиллой давно дружим. Я всегда считал, что она умная, безусловно. Но и… чертовски странная. — Она и правда странная, — замечает Лили. — Да, просто я не знал, что мне это нравится… — Кингсли морщится и неопределенно машет рукой в ее сторону. — Мне нужно было время. Я не мог понять, почему меня это так задевает. Лили закатывает глаза. Мужчины. Она качает головой, едва сдерживая улыбку при виде его растерянного лица — он, кажется, до сих пор не может до конца это осмыслить. — Хорошо, но почему ты ничего не сказал? Тебя же это тревожило, да? Если бы я знала… — Я не могу решать, с кем быть Сибилле, только потому что она мне нравится. Я понял это слишком поздно, и это моя проблема, не твоя и не ее, — спокойно отвечает Кингсли. — Да, но все равно… — Лили вздыхает. — Если тебе станет легче… для меня это ничего не значило. — Да, Рыжая, для тебя вообще ничего никогда не значит, разве нет? — тихо произносит Кингсли, хмурясь. — Это что  еще значит? — спрашивает Лили с раздражением, чувствуя, как внутри поднимается укол предательства. Похоже, Кингсли решил внезапно перевести разговор на ее… проблемы, или как он там это называет. Он поднимает бровь. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Для тебя ничего не имеет значения. Ни с кем. Я не про романтику и не про секс — это твое дело. Я про то, что ты никого к себе не подпускаешь. Ты не… не заботишься, по-настоящему. Лили плотно сжимает губы и отворачивается. Она знает, что Кингсли за нее переживает, потому что она отстраненная, но ей все равно. Так безопаснее. Ей нравится Кингсли, да, но он ей не друг. Это не про дружбу. Лили, в целом, много кто нравится в Фениксе или те, кто с ним связаны, но не настолько чтобы их потеря стала ударом. Если бы Кингсли бежал рядом с ней, весь в крови, и оттолкнул бы ее с криком «беги», она бы побежала. Без колебаний. Не обернулась бы. Не осталась бы, чтобы умереть вместе с ним. Не так, как тогда с Римусом. И как будто читая ее мысли, Кингсли тихо говорит: — Я знаю, что случившееся с Римусом было… — Не говори о нем, — резко перебивает Лили. Так резко, что Кингсли мгновенно замирает. Его глаза печальны, и ей это противно. Он был с ней в тот день, пять лет назад. Он расстреливал авроров, чтобы дотащить ее до безопасного места, и она плакала не от раны в плече, а из-за Римуса. Она повторяла его имя, просила Кингсли спасти его, умоляла, и он пообещал, что попробует, как только она будет в безопасности. И он сдержал слово — сразу же ушел, как только передал ее команде Феникса. Но Римуса он не нашел, об этом Дамблдор сказал ей в лазарете. Она требовала узнать, схвачен ли он — отказывалась оставаться в штабе, была готова хоть одна, хоть голыми руками прорваться в Святыню и вытащить его. Но Дамблдор с сожалением сказал, что Римуса казнили, как и ее семью. Кингсли тогда лежал в соседней койке, с простреленной ногой. Он молча смотрел, как она плачет. Сказал, что пытался, что сожалеет. Она поблагодарила его. Это были ее последние слова на долгие месяцы, а когда она заговорила снова — то лишь для того, чтобы попросить у Кингсли помощь выбраться наружу. Потому что не могла больше дышать под землей. Он дал ей рацию и сказал, чтобы делала, что должна. У них с Кингсли долгая история. Он — первый человек, рядом с которым ей стало хоть немного легче в Фениксе. Возможно, потому что он действительно попытался спасти Римуса. Он хороший, и хотя она никого не подпускает слишком близко, но уважает его безоговорочно. — Ты никогда об этом не говоришь, — мягко произносит он. — О том дне. Иногда мне кажется, ты так и не пережила это, Лили. Я не пережила. Как  я могла пережить?, Лили думает, и ее живот скручивается, словно корни у основания перевернутого дерева. Как можно пережить то, что закончилось так? Это была их ошибка — ее и Римуса. Он не мог оставаться в стороне, а она — оставить все как есть. С самого начала они были катастрофой, она и Римус. Они были двумя всадниками Апокалипсиса, но в худшем из возможных способов – тихо. Никто не ожидал этого от их, пока не стало поздно. — Доркас здесь? — внезапно спрашивает Лили, пристально глядя на него, нагло и упрямо меняя тему. Он прищуривается, а она довольно хмыкает. — Серьгу она тебе подарила, да? Кингсли долго смотрит на нее, но она не отводит глаз, ясно давая понять, как всегда, что она не оставит все как есть. Он тяжело вздыхает. — Да. Она здесь. Лили улыбается. ~•~ Доркас не сводит глаз со Слизнорта, пока тот спешно покидает зал, наконец отпущенный Дамблдором. Он ни разу не взглянул ей в глаза, ерзал каждый раз, когда она открывала рот, а при прямом обращении замирал, будто прирос к полу. Весь разговор она заставляла его извиваться, и, надо сказать, получила от этого немалое удовольствие. — Мне все же любопытно, — мягко говорит Дамблдор, привлекая ее внимание, как только дверь закрывается. — Что же вы с ним сделали, что он так перепугался? — Он не рассказал? — с усмешкой спрашивает Доркас. Дамблдор качает головой. — Полагаю, он был слишком напуган. — Ну, это приятно, — признает она с легкой ухмылкой. — Я сказала ему, что у него два варианта: либо прийти сюда, либо я вышибу ему мозги. Возможно, я намекнула, что выбери он первый — я бы разочаровалась. Хотя, честно говоря, я не намекала. Я прямо так и сказала. Не видела смысла ему врать. — Вербовка должна быть добровольной, мисс Мидоус. Мы не угрожаем потенциальным союзникам смертью. — Он, по-вашему, был союзником в тот момент? — спокойно парирует она. — И, пожалуйста, не делайте вид, будто вы никогда не действуете по принципу «цель оправдывает средства». Разве не вы говорили мне, что риск при вербовке необходим, если мы хотим выиграть войну, несмотря на возможные потери? — Возможно, — тихо отзывается Дамблдор. — Но я никогда не просил вас нести на себе бремя принуждения. Доркас лениво пожимает плечами. — Это бремя совсем не тяжелое, уверяю вас. Легкое, как перышко. — Вы его вините, — замечает Дамблдор. — Я виню их всех, — спокойно поправляет она. Он тихо хмыкает. — Обида затмевает разум, мисс Мидоус. Старайтесь держать голову холодной. — Не стоит ставить под сомнение мои методы, пока я выполняю свою работу, — резко отвечает она. — Не нравится — ищите кого-то другого. Он молчит. — Ах да, — усмехается она, — вы ведь не можете. Никто не делает то, что делаю я, и так, как делаю это я. — Вы действительно стали весьма полезны, — признает Дамблдор. И даже звучит так, будто он ею гордится. Доркас не реагирует. — Как там Молли? — Привыкает, — отвечает он. — В лазарете от нее много пользы, с Артуром они прекрасно ладят. Но она очень настаивает на том, чтобы принимать участие в боевых действиях. Хочет выйти в поле. — Вы позволите ей? — Нет. — Вы упоминали нового полевого медика. Это не она? — Лили Эванс. — Понятно, — негромко говорит Доркас, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Кивает. — Хороший выбор, сэр. Дамблдор улыбается. — Мне тоже так показалось. — Я хочу знать, что с ними случилось, — требует Доркас, подаваясь вперед и опираясь локтями на стол, не отводя взгляда от Дамблдора. — Гидеон и Фабиан. Где все пошло не так? — Вы считаете, что я знаю? — спрашивает он. Доркас усмехается. — Конечно, знаете. Вы всегда все знаете. Честно, половину времени я даже не хочу знать все, что знаете вы. Мне важно только то, что нужно. Но это… Это я должна знать. И вы мне скажете. — Боюсь, это знание — слишком тяжелое бремя. — Мне все равно. Говорите. — Я не могу рисковать тем, чего мы достигли благодаря вашей позиции в этой войне, — спокойно говорит Дамблдор. — Не стану. — Я в этом деле уже годы, — шипит Доркас, с грохотом опуская ладонь на стол. Он не вздрагивает. — Я отдала этому все, с того самого дня, как меня завербовал Аластор Грюм. И я никогда, ни разу, не усомнилась ни в вас, ни в ваших приказах. Моей позиции ничто не угрожает, пока вы не откажетесь сейчас говорить. — Мисс Мидоус… — Отвечайте. Или я ухожу. Дамблдор долго смотрит на нее. Его глаза ясные, спокойные. — Вы зашли слишком далеко, чтобы уйти, мисс Мидоус — произносит он. — Вы меня недооцениваете, — холодно отвечает Доркас. — Я не поддаюсь на манипуляции. Уберите свои прозрачные угрозы — мы оба знаем, что на кону. Вы нуждаетесь во мне. Если я уйду, то не далеко. Но не вздумайте думать, будто это меня остановит. Я сама прибегаю к принуждению, но сама жертвой его не стану. — А вы не думали, что я не хочу рассказывать вам ради вас самой? — спрашивает Дамблдор почти ласково, но Доркас не смягчается. Он вздыхает. — Раз вы настаиваете… Доркас откидывается на спинку стула. — Вперед. — Братьям Пруэтт было поручено добыть очень важную информацию у одного из моих осведомителей, — начинает Дамблдор. — Эта информация позволила нам перехватить и заполучить груз биологического оружия, доступ к которому до сих пор имела только Святыня. Там были и формула, и история его создания, поэтому мы не могли позволить себе это упустить. Но когда мы этим воспользовались, Том Риддл сразу понял, что была утечка данные. Он знал, что это был кто-то из Святых, потому что, по его сведениям, только Святые имеют доступ в город. Увы, преданность в рядах Святых столь сильна, что малейшая нелояльность — особенно дерзкая — сразу бросается в глаза. — Нет… — шепчет Доркас. Дамблдор не отводит взгляда. — Вы очень дерзкая, мисс Мидоус. — Нет… — выдавливает она, чувствуя, как все тело цепенеет, будто ее выбросило из собственного тела. Глаза жжет, слезы подступают к векам. — Вы были под подозрением, — тихо говорит Дамблдор. — Но, как я уже сказал… Я не могу рисковать тем, что дает нам ваше положение в этой войне. Доркас смотрит на него сквозь слезы, с ненавистью, обжигающей взглядом. — Вы… вы подставили их вместо меня, потому что я для вас важнее. Вы… вы их убили. Вы… — Фабиан и Гидеон Пруэтты знали, на что идут, — мягко говорит Дамблдор. — Точно так же, как и вы. Они были готовы сражаться и умереть в этой войне. Как и вы. Вы и все, что вы даете этому делу, оказались под угрозой, как и мой осведомитель. Я сделал то, что было необходимо, чтобы спасти вас обоих. Потеря любого из вас стала бы ударом, которого мы не могли себе позволить — ни тогда, ни сейчас, ни в будущем. — А сейчас вы рискуете потерять меня, — хрипло выговаривает Доркас, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек. Дамблдор качает головой. — Не рискую. Вы ранены, вы скорбите, но, как вы сами сказали: вы не становитесь жертвой принуждения. А значит, вы здесь, потому что верите в это. Вам не нужно винить себя, это не ваша вина. — Нет, это ваша вина, — рычит Доркас. — К сожалению, общее благо всегда строится на чьей-то жертве, — тихо произносит он. — Сейчас вы этого не видите, и я не требую, чтобы вы увидели. Мне нужно только одно — чтобы вы продолжали делать то, что всегда делаете. Работали. — А если я откажусь? — сипит она. — Не откажетесь, — говорит он с уверенностью. Доркас глотает ком в горле, резко моргает, вдыхает, и выдыхает со срывом. Смотрит ему прямо в глаза и говорит: — Да пошли вы. — Вы свободны, — тихо произносит Дамблдор, отворачиваясь к картине на стене — той самой, что висит здесь с того раза, когда Доркас переступила порог его кабинета в первый раз. Портрет юной девушки с глазами цвета льда — точно такие же, как у него. Доркас резко встает, направляется к двери, не оборачиваясь. Останавливается, только когда ее рука ложится на дверную ручку, а он окликает ее: — Ах да, мисс Мидоус? Она не отвечает. Стоит, будто приросла к полу, плечи напряжены, зубы сжаты до боли. — Я свяжусь с вами в ближайшее время, — говорит он. Доркас зажмуривается, сдерживает крик, поворачивает голову и коротко кивает. Затем выходит и с силой захлопывает за собой дверь. Какое-то время она просто стоит, просто дышит, просто существует с этим знанием, с этой реальностью, с которой она ничего не может поделать. На войне не бывает хороших людей — Доркас знает это. Она никогда и не притворялась, что сама относится к ним, особенно теперь, когда с головой ушла в самую гущу этого ада. У нее много на сердце. Много тяжелого, от чего она уже никогда не избавится, но Гидеон и Фабиан… Они были хорошими. Они были ее друзьями. Дамблдор — не хороший человек. И Доркас никогда не обманывалась на его счет. Но Риддл — хуже. Это и есть весь ужас — выбор между двумя злодеями. По крайней мере, Дамблдор хочет сделать мир лучше, чего бы это ни стоило, а Риддл хочет, чтобы все осталось, как есть — в самом худшем своем виде. Когда Доркас вступила в Орден Феникса, она уже знала, что Дамблдор пойдет на все, чтобы добиться цели. И ее это устраивало, потому что цель у них общая. Ей это даже нравилось, до этого момента. До Фабиана и Гидеона. Теперь у нее горечь на языке. Риддл бросается жизнями, Дамблдор — взвешивает их. И Доркас внезапно чувствует острую, почти физическую благодарность за то, что они по разные стороны, что Дамблдор не родился в Святыне. Иногда ей кажется, что именно победа в его собственных Играх, давным-давно, сделала его таким, какой он есть. Тем, кто может — и будет — выбирать, кто умрет, а кто нет, если это нужно. Она не знает всей его истории, только то, что узнала за последние годы, но она знает, что он победил. Знает, что он убил Геллерта Гриндевальда, тогдашнего правителя Святыни. И теперь она знает, что именно он ответственен за смерть Фабиана и Гидеона. Ей так хочется, мучительно, до крика хочется, чтобы этого было достаточно, чтобы уйти. Но это — не повод. Уйти — значит выбрать невежество. Значит ничего не делать, когда можно что-то изменить. Уйти от Дамблдора и всего, за что он стоит, — значит пойти прямо к Риддлу. А этого она никогда не сделает. Не может. Хотя, если честно, Дамблдор все равно не позволил бы ей уйти далеко, даже если бы она попыталась. Но Доркас умнее. Она понимает: если она не с ними, то она угроза. Она знает слишком много, а подвергать дело риску — это не в стиле Дамблдора. Возможно, ей бы удалось добраться до поезда, даже сесть в него… но домой она бы не доехала. Наверное, это должно ее пугать. Но не пугает. Тяжело вздохнув, Доркас выпрямляется, стирает слезы с лица и отправляется сквозь штаб. Люди в Фениксе уже привыкли к ней. Святых в Ордене — раз-два и обчелся. Удивительно, правда? Доркас одна из немногих. Остальные либо сбежали из своих дистриктов, либо вообще родились в Фениксе и провели тут всю жизнь. Последний из Святыни, кого привели — хоть и под давлением — это Слизнорт. Она замечает его в Большом зале, когда проходит мимо: он оживленно болтает с кем-то за столом, смеется, пьет. От одного только вида его у нее закипает кровь, но она ничего не говорит и не вмешивается. Слизнорт, очевидно, уже освоился в Фениксе, хотя некоторые намекали, что путь у него был не самый легкий. Якобы долгое время его сторонились из-за всей той чепухи, что он нес — чисто с позиций привилегии и высокомерия. Классика Святыни, Доркас знает таких людей. И знает, что он, скорее всего, получил по заслугам, и довольно жестко. Она заходит в больничное крыло, чтобы навестить Молли… ну и Артура, если уж он тоже тут. К счастью, там тихо. На одной из кроватей лежит ребенок, судя по всему, спит, тихо кашляя во сне. Женщина, вероятно мать, сидит рядом, поглаживает его по волосам и тревожно смотрит на него. — Доркас! — радостно восклицает Молли, завидев ее, и тут же торопливо подходит, чтобы заключить растерянную Доркас в объятия. Доркас неуверенно отвечает ей, прижимаясь на секунду, а в груди тут же тонет — она не заслуживает этого. Да, решение принял Дамблдор, он бросил Фабиана и Гидеона под автобус, чтобы она не оказалась под колесами. Она, и его тайный информатор. Но Доркас все равно причастна. Пусть не она приняла решение, но она всегда была частью этой цепи. Она ведь их и привела в Орден. Молли выглядит лучше, чем в прошлый раз. Честно говоря, Доркас удивлена, что Молли так искренне рада ее видеть, особенно учитывая, что как-то раз она вполне серьезно угрожала убить ее, и, кажется, была готова исполнить эту угрозу. Доркас на нее за это не в обиде. То была боль, отчаяние. Потом Молли даже извинилась. Это было… по-человечески. Доркас также уверена, что Молли держится за нее, потому что она тоже из Святыни, как напоминание о доме, а домой Молли уже не вернется. Не раньше чем закончится война. Она слишком много знает, и она была очень близка с Гидеоном и Фабианом. Это слишком опасно. — Привет, Молли, — тихо говорит Доркас, когда они отстраняются. — Я просто хотела узнать, как ты… как ты тут устроилась. — На удивление неплохо, учитывая все, — отвечает Молли и глубоко вдыхает. — Мне не нравится под землей, если честно, но я… привыкаю. Артур — просто золото. Доркас бросает взгляд на Артура, он как раз заполняет какие-то бумаги, замечает ее, улыбается и машет рукой. Она отвечает ему тем же и снова обращается к Молли, которая смотрит на него с теплой улыбкой. — Это хорошо. Я просто… Я хотела извиниться, что пропустила похороны Фаба и Гида. — Мне тоже жаль, что ты не была там, — мягко говорит Молли. — Все прошло очень трогательно. Дамблдор выступал с речью, и все… все вели себя так уважительно. Это было… по-настоящему красиво. — Иначе и быть не могло, — хрипло отвечает Доркас, сглатывая тяжелый ком в горле. Ей становится физически плохо от одной мысли, что Дамблдор говорил о них. — Молли… Я хочу, чтобы ты знала: если бы у меня был выбор… если бы мне дали выбрать — они были бы живы. Мне жаль. Мне так жаль. Глаза Молли блестят. Она быстро моргает, с трудом сдерживая слезы, и сжимает руки Доркас, ее улыбка дрожит. — Я знаю, Доркас. Ты была для них важна. Пожалуйста, не забывай этого. — Хорошо, — шепчет Доркас, выдавливая болезненную улыбку. — Знаешь, я… я очень рада тебя видеть, правда, но мне еще нужно поговорить с Поппи. Она сейчас тут? — Она у себя, — говорит Молли, кивая в сторону кабинета. — Иди, иди к ней. Мне все равно пора возвращаться к работе. Доркас позволяет Молли сжать ее руки еще раз, потом отступает и направляется к кабинету Поппи. Она стучит, дожидается разрешения войти, и тихо проскальзывает внутрь. Поппи выглядит немного удивленной, но, кажется, рада ее видеть. — А, Доркас. Когда ты приехала? — спрашивает Поппи. — Рано. Была на встрече с Дамблдором, — отвечает Доркас, садясь на стул напротив ее стола. Поппи кивает. — А Минерва? — Здесь. Ждет тебя у тебя в комнате, скорее всего. Наверняка уже спит, если честно, она еле стояла на ногах, когда мы добрались, — с гримасой говорит Доркас. — Ага, — вздыхает Поппи и качает головой с явным неодобрением. — Она никогда как следует не отдыхает, эта женщина. Упрямая до невозможности. Прямо глупая, если подумать. Губы Доркас дергаются в сдержанной усмешке. Только Поппи осмеливается так говорить о Минерве, потому что большинство понимает, чем это может закончиться. Только Поппи сходит это с рук. — Ну, без обид, Поппи, но ты ведь и сама не лучше, правда? Сколько ты уже в офисе? — Ладно, — говорит Поппи, плотно сжимая губы. — Чем могу помочь, Доркас? — Ага, — Доркас с трудом сдерживает смешок, качая головой с нежной усмешкой, когда Поппи сузила глаза с притворной строгостью. — Хорошо, что ты спросила. Как я уже сказала, была встреча с Дамблдором. Он заговорил о партиях биологического оружия, которые Орден украл прямо под носом у Риддла. Полагаю, ты там была? Поппи выпрямляется, и в одно мгновение становится серьезной. — Была. — Биологическое оружие, — медленно повторяет Доркас. — То есть, это вирус? Только усиленный? Об этом речь? — Это понятие шире, — поясняет Поппи. — По сути, речь идет об использовании биологических токсинов или инфекционных агентов — бактерий, вирусов, насекомых и тому подобного — для массового уничтожения в огромных масштабах. В этом конкретном случае, это насекомые, искусственно выведенные в Святыне. Я никогда ничего подобного не видела. Хуже не бывает. — Что это? — спрашивает Доркас. — Секунду. — Поппи отодвигается назад на стуле, наклоняется к сейфу за собой, прикрывая клавиатуру ладонью. Длинная серия сигналов — очень длинная — и, наконец, сейф открывается с глухим щелчком. Она достает что-то, снова закрывает сейф, возвращается к столу и ставит перед собой флакон… Доркас моргает, взгляд сразу цепляется за пузырек. Губы сдвигаются вниз, и в сознании что-то тревожно шевелится — она уже видела это раньше. Несколько секунд напряженного разглядывания — густая зеленая жидкость мерцает в стекле — и тут до нее доходит. Она резко поднимает взгляд, потрясенная. — Яд Крестражных Шершней? — Именно, — с вздохом подтверждает Поппи. — Мы нашли его в разных формах: как внутри самих шершней, так и извлеченный из них. Есть формула — судя по всему, Риддл планирует превратить его в газ с теми же смертельно заразными свойствами. Это самое быстрое и самое жестокое биологическое оружие, какое только видел мир. — Я просто... но зачем?! — выпаливает Доркас в полном шоке. Чистая, инстинктивная невозможность поверить, что кто-то добровольно пойдет на такое. Хотя, с другой стороны — кто, как не Риддл? И все равно, не укладывается в голове. — Нас это тоже ставит в тупик, — сухо отвечает Поппи, скривив губы. — Слизнорт сообщил нам, что Риддл буквально одержим этими Крестражными Шершнями и их ядом. Видимо, он к ним невосприимчив, потому что не чувствует страха, а они реагируют только на страх. Доркас хмурится. — Но ведь он использует яд вне этой связи. Это же риск, не так ли? — Умный человек не станет создавать оружие такого уровня без какой-либо страховки. Мы нашли записи, указывающие на то, что она есть. Но что-то настолько важное он не стал бы хранить где попало. Это дело Святыни. Первый дистрикт занимался разработкой оружия из Крестражных Шершней, а вот формула противоядия или иммунитета, который он, вероятно, создает, слишком ценна, чтобы ее доверить кому-либо. Мы знаем, что оно существует, но что это, как оно работает мы не знаем. Не можем воспроизвести пока. Я работаю над этим. Или пытаюсь. Пока у меня… ничего нет. — Хорошо, — говорит Доркас медленно. — Но в чем вообще смысл иметь подобное оружие? Поппи вздыхает. — В жидкой форме он может легко использовать биотоксины в яде, чтобы, скажем, заразить водоснабжение целого дистрикта. Это была бы самая быстрая и эффективная чума в истории. А в газообразной форме он может просто выпустить его в дистрикте, или использовать в будущих Играх, особенно если разберется, как его сдерживать и контролировать. Он сможет быстро и без особых усилий убивать сотни, если посчитает нужным. — Прелестно, — хрипло произносит Доркас, когда холодный страх пронзает ее позвоночник. — И... и у нас нет никакой информации о противоядии? Или об иммунитете? Или… о том и другом? — Пока ничего, — устало бормочет Поппи. — Я делаю все, что могу. — Конечно, я понимаю, — быстро говорит Доркас, сглатывая и продолжая смотреть на флакон. Ее кожа покрывается мурашками. — Я не сомневаюсь. Спасибо, что рассказала мне. — Если что-то услышишь… — Не волнуйся, скажу сразу, если узнаю. — Спасибо. — Поппи кивает, забирает флакон и наблюдает, как Доркас поднимается. — Уходишь? — Не могу задерживаться, — тихо отвечает Доркас. — Мне все равно нужно еще кое-что уладить в Святыне, но Минерва остается, так что за это можешь не беспокоиться. — Кто тебя обратно ведет? — спрашивает Поппи. Доркас пожимает плечами. — Кажется, Эдгар. Мне, честно говоря, все равно. Минерве, в любом случае, нужен отдых. — Вот уж точно, — серьезно соглашается Поппи, а затем продолжает тихо ворчать себе под нос о том, что Минерва совершенно не заботится о своем здоровье. Она еще долго суетится, даже когда они прощаются и Доркас уходит. Информация, которую она только что получила, тянет вниз, тяжким грузом ложится на плечи, пока она идет по коридору из больничного крыла в свою комнату — последний пункт перед отъездом, чтобы забрать сумки. Страшно знать, какая сила у Риддла. Страшно понимать, к чему он готовится. Он не боится рисков, никогда не боялся, и это пугает ее. Но еще сильнее пугает то, на что он готов пойти, чтобы победить. Доркас устала, истощена, напряжена, и ее вполне можно простить за короткий вскрик, вырвавшийся, когда она заходит в комнату и тут же оказывается в чьих-то объятиях. У нее есть ровно одна секунда, чтобы увидеть сверкающие зеленые глаза Лили — не так уж они и отличаются от яда Крестражных Шершней, если подумать, и ее широкую улыбку, прежде чем та целует ее. И Доркас отвечает инстинктивно. Она всегда отвечает Лили. Даже проваливается в это с ощущением внезапного облегчения, как будто шлюзы в голове разом открываются, и все тяжелое, мучительное уходит. Лили всегда умела это — вытаскивать ее из самой себя. Хотя Доркас знает, что это обоюдно. Обе они прячутся друг в друге, чтобы хотя бы ненадолго забыть все, что гложет снаружи. Так что в это легко втянуться. Легко запустить пальцы в волосы Лили, притягивая ее ближе, пока поцелуй становится глубже. Легко отступать назад, пока Лили не прижимает ее к стене. Легко стонать, выгибаться навстречу, когда Лили прикусывает ее нижнюю губу и запускает холодные пальцы под рубашку, касаясь бедер, танцуя вдоль костей. — Скажи, что ты принесла сигареты, — выдыхает Лили, едва отрываясь от нее. Доркас слабо смеется. — Знаешь, у меня начинает складываться впечатление, что ты со мной только потому, что я поставляю тебе никотин. — Нам, — поправляет ее Лили с игривой ухмылкой. — И нет, не только поэтому. Ты еще и полна интересной информации, которая мне, как ни странно, очень нужна. — Ага, ну вот сегодня у меня для тебя ничего нет. Даже не надейся. И, кстати, я все равно надолго не задерживаюсь, — бормочет Доркас. Лили цокает языком. — Жаль. Похоже, придется поторопиться. С этими словами она наклоняется, подхватывает Доркас под бедра и легко поднимает ее на руки, разворачивается и несет к кровати. Доркас, признаться, снова увлекается поцелуем, потому что прошло уже много времени, и это ощущается как нечто хорошее, нужное. Только когда Лили укладывает ее на кровать и устраивается между разведенными ногами, Доркас настигает мысль. Быстрая, как пощечина. Вспышка. Воспоминание. Светлые волосы — не рыжие. Последний человек, с кем она была до этого. Марлин. Доркас изо всех сил старается задавить эту мысль, этот внезапный укол, потому что это не должно иметь значения. Не может иметь. Она же не делает ничего плохого — это очевидно — и все же одного только имени в голове хватает, чтобы грудь сжалась, и все исчезло, весь момент рассыпался. Может быть, все дело в том, что она так и не попрощалась. До последнего металась — проводить Марлин или нет, после Игр, когда все закончилось. Внутренняя борьба, в которой она не могла найти победителя, потому что это будет что-то значить, если она придет. А они ведь договорились быть просто друзьями, только друзьями. Больше быть не может — это поставит Марлин под угрозу. Гидеон и Фабиан тому доказательство. Может быть, когда-нибудь после войны, если она вообще когда-нибудь закончится. Но нет, Доркас не попрощалась. Решила, что не стоит, а потом все равно побежала на вокзал, но ооздала. Марлин уже уехала. Наверное, так было даже лучше. — Что? — шепчет Лили, приподнимаясь и глядя на нее с хмурым выражением. — Что случилось? — Ничего, — Доркас прочищает горло. — Все в порядке. — Энтузиазм куда-то делся. Значит, не в порядке. Если не хочешь, Доркас, — это нормально. Все… — Нет, нет, дело не в этом. Это не ты. Я просто... — Просто?.. — Лили поднимает брови и вглядывается в ее лицо. А потом глаза у нее чуть расширяются. — Кто-то есть? Ты с кем-то познакомилась? Боже, Доркас, рассказывай все! Доркас устало вздыхает, пока Лили приподнимается, сияет и с восторгом смотрит на нее, глаза буквально сверкают. — Да перестань. Я не то чтобы... Ладно, да, я познакомилась с кем-то. Но мы не вместе. Это не... ну, ты поняла. — Ну конечно, — Лили согласно кивает. — Из Святыни? — Победительница, — отвечает Доркас. — Марлин МакКиннон. Ты была здесь, когда шли ее Игры. Ты… смотрела? Лили чуть щурится, задумчиво кивает. — Кажется, да. Блондинка? Кинула кого-то в огонь? — Она самая. — Горячая штучка. Доркас прикусывает губу. — Ты даже не представляешь на сколько. — О-о, — смеется Лили, расплываясь в широкой улыбке. — Вы с ней…? — Да. Это было потрясающе. Мы… — Доркас вздыхает и опускает взгляд на свои пальцы. — Мы, наверное, стали близки. Она… она правда невероятная, Лили. На самом деле. — Влюбилась, да? — тихо спрашивает Лили. — По уши. Во все сразу. — Доркас стонет, проводит руками по лицу вверх-вниз, потом бессильно опускает их, даже не заботясь о том, размазала ли макияж. Поднимает взгляд, и ловит на себе сочувственный взгляд Лили. Она уже все поняла. Конечно, поняла. — Мы договорились остаться друзьями. Или, точнее, она как бы оставила это открытым — будто вариант стать кем-то большим все еще есть. Но я… я отказалась. Мне пришлось. Мы можем быть только друзьями. Я не могу втянуть ее во все это, Лили. Не могу и не стану. Лицо Лили омрачается, взгляд тускнеет, она тихо вздыхает. — Черт, Доркас, мне жаль. Это… это дерьмово, конечно. — Ага, — мрачно соглашается Доркас. Они какое-то время молчат. Им не нужно ничего говорить. Вот в этом и дело. С Лили все просто, потому что между ними этого вопроса никогда не стояло. Правда в том, что часть Доркас действительно любит Лили, и будет любить всегда. Но она знала с самого начала, еще когда они впервые оказались в одной постели, что это любовь, которая может вырасти лишь до определенной границы, и не дальше. Обе они это понимают, обе слишком хорошо знают, чем заканчивается привязанность. Печально. На самом деле, Лили в этом хуже, чем Доркас. Она даже не позволяет себе привязываться и заботится о ком-то, или делает вид, что не позволяет. Но Доркас знает: она заботится. Лили может пытаться держаться от всего подальше, делать вид, что ей все равно, но она все равно любит — так яростно, что это вырывается наружу, пропитывает всех вокруг, даже если она этого не замечает. Она делает все, чтобы не чувствовать, чтобы не любить, будто любовь ее разобьет. Но она не может остановиться. Может только подавлять. А Доркас понимает — в итоге это все равно причинит ей боль, если она будет искать безопасность в этом. Хотя и сама Доркас не лучше. Она не обманывает себя, она знает, что любит, что заботится, просто не может позволить этому иметь значение. Не может поставить это выше своих обязанностей. Она может чувствовать все, что угодно, но не может позволить этим чувствам куда-то вести. Они никого не спасут. Они только подвергнут других опасности. — Если хочешь немного утешиться, — задумчиво говорит Лили, — у меня есть хорошие новости. — Ты имеешь в виду, что проходишь обучение на полевого медика? — Да. Разве это не круто? Доркас хмурится. — Это опасно, Лили. Очень, блин, опасно. — Доркас, мир в любом случае опасен, чем бы мы ни занимались, — резко парирует Лили. — А так я хотя бы делаю что-то, что реально имеет значение. — Я просто… — не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Доркас не договаривает. Не может. Даже мысль об этом пугает, будто одно только ее присутствие усиливает вероятность. Лили может не признавать, что ей не все равно, но у Доркас с этим проблем нет. Конечно, ей не все равно. Они не влюблены, но у них есть связь. Она строилась на сигаретах, обмене информацией, которой никто не должен был владеть, на украденных поцелуях и вылазках наверх, где они курили и ждали, когда этот мир станет хоть чуть-чуть лучше. — Просто береги себя, Лили. А то кто будет курить со мной в Фениксе, когда я загляну, если тебя рядом не окажется? — То же самое могу сказать тебе, — тихо отвечает Лили. — У тебя тоже не сахарная работа, Доркас. — Нет, — мягко говорит Доркас. — Не сахарная. Между ними повисает долгая, напряженная тишина. — Так… — Лили покашливает, чешет бровь и чуть виновато улыбается. — Насчет тех самых сигарет… Доркас взрывается смехом — почти помимо воли, и улыбка Лили тут же растягивается в полную, сияющую ухмылку. Она такая красивая. По-настоящему, безусловно прекрасна. Изумрудные глаза, румянец на щеках, крепкие и широкие бедра, сильные плечи, между которыми набита татуировка цветка. Розовая петуния, если точнее. Доркас как-то спросила, почему именно она, но Лили не ответила, и Доркас сразу поняла, что второго раза не будет. В глазах Лили порой живут тайны и леденящие кровь истории, и Доркас часто хочется вытянуть их наружу, просто чтобы знать, просто чтобы стать ближе. Лили выглядит довольной, оживляется, когда Доркас сползает с кровати, неуклюже шагает к своей сумке и начинает копаться в ней, пока не достает две упаковки сигарет. Двадцать пачек. Этого должно хватить на какое-то время. В конце концов, это — самое малое, что Доркас может для нее сделать. — Преклоняйся передо мной, Эванс, — торжественно заявляет Доркас. Лили выхватывает блоки сигарет, будто они из золота, потом поднимает взгляд, чуть приоткрывает рот, а кончиком языка касается верхней губы. — Сними с себя это миленькое платьице, и я с радостью это сделаю. — Лили, я правда не могу задержаться. — О, ты же знаешь, я могу быстро и при этом как следует. Можешь рассказать мне про Марлин, если хочешь. Доркас вздрагивает, моргает от неожиданности. — Пока ты…? — А почему бы и нет? Ни одной детали не пожалей, — Лили откладывает сигареты в сторону и тянется к запястью Доркас, медленно притягивая ее ближе, голос становится мягким, низким, соблазнительным настолько, что у Доркас начинает пылать все внутри, прямо между бедер. — Расскажи мне все о ней. — Она… она сказала, что я безупречна. Что я красива. Всегда, — шепчет Доркас, пересохшими губами, пока Лили притягивает ее к себе, между своих разведенных ног. Губы Лили чуть поднимаются в углу. Она подносит руку Доркас к своим губам и мягко целует ее ладонь. В уголках ее рта играет улыбка. — О, она нечестно играла. — Очень нечестно, — хрипло соглашается Доркас. В ее голосе — напряжение, ноги подкашиваются просто от одной мысли о том, как целовала Марлин, а теперь Лили делает нечто настолько отвлекающее и безбожно притягательное: не отрывая взгляда, берет ее указательный палец в рот и лениво проводит зубами по подушечке. И Доркас чувствует это между ног, черт возьми, и все ее тело дергается. Она видит, как в глазах Лили вспыхивает огонек. Прямо слышит у нее в голове: попалась. Соблазнительная, коварная дрянь. И Доркас даже не злится. Потому что — да, она хочет потеряться. Хоть ненадолго. Потому что ей есть от чего убегать, не так ли? — Иди сюда, — шепчет Лили, целуя ее палец и медленно притягивая в постель. И Доркас идет. С готовностью. С радостью. Потому что она вовсе не устойчива перед чарами Лили Эванс, а мысль о Марлин МакКиннон только сильнее все распаляет. И они ускользают. Ускользают прочь, прочь, прочь. Теряются друг в друге. Теряются вместе. ~•~ — …одного из ублюдков, и, честно говоря, неважно, какого именно. Все равно вряд ли кто-то из них выживет. — Приказ был не конкретный? — Ага. Подойдет любой. — Ну что ж. Тогда вот этот. Он уже который день странно на меня смотрит. Клянусь, временами будто сверлит взглядом, и если бы я не знал, подумал бы, что он меня мысленно проклинает. Именно это я и делаю, ублюдок, думает Римус, поднимая глаза на двух охранников у своей камеры. Они стоят прямо перед решеткой и разглядывают его. Он смотрит в ответ. Специально — злобно. — О, да он тебя явно кроет в мыслях, — один из них ухмыляется. — Ну и пожалеет, что посмел. — Второй протягивает электродубинку и постукивает по решетке. — Подъем. Римус продолжает смотреть с ненавистью, но все же с усилием поднимается на ноги. Тело гудит, внутри пробегает озноб — будто холод теперь пробирается еще глубже, до самых костей. Все ноет, ломит, он едва держится на ногах. С грохотом открывается дверь камеры, охранники тут же заходят внутрь, заковывают его в наручники и, взяв под руки, выводят наружу. Он еле переставляет ноги, не оборачиваясь, не глядя по сторонам. Его ведут все ниже и ниже по тюремным коридорам, мимо одной камеры за другой. Шаги отдаются гулким эхом в этом гнетущем молчании, и звенят в ушах. Сердце сжимается все сильнее: он знает, что это. Знает, куда его ведут. Крики снизу слышны всегда. Обычно он старается их не слышать, но у него сильное предчувствие, что свои он не сможет игнорировать. Его заводят в комнату. В центре стоит металлический стул, прикрученный к полу. Рядом на стуле на колесиках сидит мужчина. Рядом с ним — подставка, на ней шприц и что-то, похожее на кислородную маску. Римус не отрывает от нее взгляда, пока его подводят к стулу. — Снимите с него маску, — командует мужчина. Вид у него — то ли врача, то ли ученого. Может, и то и другое. Римус старается не напрягаться, но это почти невозможно. Его усаживают, прижимают руки к подлокотникам, надевают наручники. То же самое делают с ногами. Потом запрокидывают голову и фиксируют ремнем, вмонтированным в спинку. Только после этого с его лица снимают маску. Он тут же облизывает пересохшие губы, с усилием сглатывает и вдыхает затхлый воздух. — Тележку подготовили? — спрашивает псевдодоктор. Когда охранники молчат, он раздраженно фыркает. — Для тела. Если он не выживет. Вчера мы потеряли четверых, и смена охраны задержала весь процесс, потому что тележка не была готова. — Э-э… — неуверенно тянет первый охранник. Псевдодоктор мрачно хмурится и указывает на дверь. — Идите и подготовьте, мать вашу, тележку. Бесполезные вы твари. Охранники хмурятся, но уходят, бормоча себе под нос. Мужчина переводит раздраженный взгляд на Римуса. — Ну вот скажи мне, неужели я не заслуживаю нормальных условий труда, учитывая, с чем приходится иметь дело? Клянусь, мне платят слишком мало за все это дерьмо. Римус, конечно же, не отвечает, хотя его тянет. Он не слышал своего голоса уже… несколько месяцев, наверное. Точного счета нет — здесь ведь нет ни часов, ни календарей, это, черт побери, Азкабан. Но времени прошло немало, он в этом уверен. Псевдодоктор только вздыхает и качает головой, потянувшись за шприцем. Внутри — жидкость темно-оранжевого, почти кроваво-красного цвета, тонкая, текучая, как вода, хотя внешне напоминает пламя. Римус автоматически напрягается, когда мужчина небрежно закатывает ему рукав, открывая локтевой сгиб. — Лучше не сопротивляйся, — устало бормочет он. — Все равно никому из предыдущих это не помогло. Сиди спокойно. Римусу, впрочем, не из чего выбирать — он, мать его, прикован к креслу. Каждая клетка его тела вопит, зовет к борьбе, но он может только смотреть, как игла медленно входит в вену, а сердце колотится в груди все быстрее. И как только поршень начинает движение — приходит агония. Это чистое пламя, лижущее нервы изнутри, разъедающая кожа, кислота, протекающая сквозь плоть. Римус кричит. Он не может не кричать. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Боль настолько жгучая, что больше ничего не существует. — Нет, нет, черт, не надо…! Он изо всех сил дергается, вырываясь из ремней, пытаясь освободить руки, чтобы… содрать с себя кожу, все, лишь бы перестало. Но вырываются из ремней не руки, а его голова. Ремень не рассчитан на такую ярость, на такое бешенство, и он с силой кидается вперед, тело бьется в судорогах. В полном безумии, в отчаянной, животной боли Римус резко рвется вбок, заваливаясь через край кресла. Он ударяется о подставку — лицом, скорее всего, — но не чувствует этого: все остальное кричит куда громче. Он знает только одно — все внутри него плавится, что-то стекает по лицу, может быть, это уже кожа сходит с черепа. Он горит. Он в огне. Он… — Просто. Не. Двигайся, — кто-то орет, но Римус уже не понимает. Мир — это сплошное пламя, пожирающее мышцы, сухожилия, кости. Он точно сейчас рассыплется в пепел. Как он вообще еще держится? Как он… Римуса с силой вдавливают обратно в кресло, удерживают, и он снова не может пошевелиться. Все размыто, все будто в тумане. В глазах кровь. Во рту тоже. Он думает, что это его кровь. — Посмотрим. Сделай глубокий вдох, — говорит чей-то голос. Слова не доходят, он едва слышит их. Но в поле зрения появляется маска — прозрачная, плотно закрытая, как кислородная, с черным баллоном внизу. На нем — знак биологической опасности и эмблема Святыни. Если бы Римус мог думать, он бы посчитал это ироничным. Святиня и есть опасность, разве нет? Но он не может думать, только чувствовать. Только боль. Чистую, нескончаемую пытку. Маска плотно закрывает рот и нос, прижимается так сильно, что крик глушится. Но он чувствует вкус — горький, кислый, пронизанный страхом и отчаянием. Щелчок. Потом короткое шипение. Римус успевает заметить, как в маску вливается облачко ярко-зеленого газа. Он не собирается вдыхать. Он точно не хочет этого. Он знает, что это плохая идея. Но все болит. Дышать трудно. Он задыхается. Он глотает воздух. Римус вдыхает. И боль становится хуже. Намного. Она достигает пика — такого, что его сознание раскалывается пополам. Он умирает. Он абсолютно уверен в этом. Он может только умирать, но он не хочет. Он яростно сопротивляется даже мысли об этом, потому что… потому что… Как-то, сквозь все — сквозь боль, сквозь смерть — Римус находит в себе силы зацепиться за одну последнюю ясную мысль, прежде чем все исчезает. Сириус, Сириус, Сириус, СириусСириусСириус…