Crimson Rivers \ Багровые Реки

— Ну все, хватит с меня этого лазания. Регулус отворачивает голову и тяжело вздыхает, завидев, как Эван качает головой. — О, да пошел ты. Ты же знаешь, как я ненавижу лазать, Эван. — Знаю, — усмехается тот, подмигивая и указывая вниз. Регулус машинально следует за жестом, и тут же начинает кружиться голова. Земли не видно. Он цепляется в крепкую ветку под собой, вполголоса выругавшись. Когда поднимает взгляд, сверкая глазами, Эван только смеется. — Слушай, ну разве не красиво наверху? Ради такого вида стоит карабкаться. Мы все туда хотим. Все просто хотим дойти до вершины. — Я бы предпочел стоять на земле, — бурчит Регулус. — Говоришь так, будто каждый взгляд с высоты не перехватывает у тебя дыхание, — с усмешкой парирует Эван. — Быть внизу — значит, дальше падать уже некуда. А вот подняться выше — вот где ты должен быть. — Мне и тут нормально, спасибо. Но ты лезь, если тебе не терпится, — фыркает Регулус. Эван улыбается мягко, с печалью в глазах. — Ах… боюсь, выше я уже не заберусь. Мне не суждено увидеть вершину. — Но ты же можешь лезть, — озадаченно бормочет Регулус, хмуря лоб. — Ты же, ну… ты же лазаешь лучше всех. Эван расплывается в улыбке, жеманно хлопает ресницами, машет рукой, как бы говоря: да ну, брось. — Ты льстишь мне. — Он тихо смеется, качает головой и, запрокинув голову, легко улыбается, как будто что-то вспомнил. — Даже лучшие могут сорваться, женишок. — Именно. А значит, худшие падают еще чаще. Вот почему я ни за что не полезу. Можно я просто останусь здесь, с тобой? — То, что я не могу подняться выше, не значит, что и тебе не стоит, — тихо говорит Эван и кивает в небо. — Кто же может тебе отказать в таком виде? Регулус запрокидывает голову. Из груди вырывается резкий выдох — он видит Джеймса и Сириуса на тонкой ветке, так высоко, что они кажутся частью рассвета, пронзенного звездами, словно они застыли среди них. Те болтают ногами, смеются, и — хоть они далеко — Регулус отчетливо слышит их смех, будто он звучит прямо у него в голове. По наитию он зовет их, но они либо не слышат, либо не хотят слышать, и он не может понять, что из этого хуже. Он выдыхает, будто сдувается, мучительно глядя вверх. Они так высоко. Ему никогда не дотянуться до них. — Ты бы смог… если бы только попробовал, — тихо говорит Эван. В его голосе появляется странная серьезность. Регулус оборачивается, и тут же подступает тошнота: копье пробило Эвана насквозь. — Эван… — сдавленно выдыхает Регулус. — Ты ближе, чем думаешь, Регулус, — говорит Эван, и губы его искривляются в мягкой улыбке, будто он не замечает железа в животе. — Все, что нужно, — просто начать лезть. — Эван… — повторяет Регулус, голос его становится пронзительным, захлебывается паникой. Он таращится на копье. — Ты… Эван, ты… ты… — Все в порядке, — шепчет тот. — Падать не так страшно, как ты думаешь. В каком-то смысле, это даже похоже на полет. Ветка под ними, такая надежная секунду назад, внезапно трещит и ломается с оглушительным звуком. Эван дарит ему последнюю, едва уловимую улыбку — грустную, мягкую — и заваливается назад, тянет к нему руку. Регулус бросается вперед, крича его имя, но не успевает — не может спасти Эвана, как тот всегда спасал его. Их пальцы лишь касаются друг друга, и в этот миг чьи-то руки вцепляются в Регулуса сзади. Холодные, с когтями, мертвые, в крови — в его собственной крови. Кожа рвется под ними, он кричит, извивается, зовет Сириуса и Джеймса, умоляет спасти, но они не смотрят вниз. Им все равно. Они все смеются… — Все хорошо, тише. Обещаю, ты в порядке. — Голос пробивается сквозь ужас, выдергивая его в реальность с такой резкостью, что он вскакивает. Пытается вырваться, но его кто-то держит. Он еще больше начинает биться, метаться, царапаться. — Я знаю, знаю, прости. Только… дыши. Если не успокоишься, сам себе навредишь. Как только ты расслабишься — я отпущу, клянусь. Сначала слова не доходят. Потом, долго не укладываются в голове. Но когда, наконец, обретают форму, которую Регулус способен понять и принять, он понемногу успокаивается. Дышит тяжело, резко, и постепенно все вокруг снова становится реальным. Перед глазами — пелена из слез и недосыпа, а мягкий свет, заливающий комнату, возвращает ощущение: он здесь, а не там. — Регулус? Ты… хочешь, чтобы я отпустил тебя? — Да, — срывается хрип. — Пожалуйста. Сириус тут же отпускает. Быстро отшатывается, словно опасается, что Регулус может сорваться, и, по правде говоря, Регулус его не винит, но сам ничего не делает. Просто садится, пятится к стене, прижимается к ней спиной, подтягивает колени и обнимает себя руками. Смахивает слезы неловкими движениями, сидит молча, долго, просто пытаясь дышать, прийти в себя. Сириус устраивается напротив. Смотрит на него — напряженно, с кругами под глазами, как человек, давно не знающий отдыха. — Это был всего лишь кошмар, Реджи. — Я знаю, — тихо отвечает Регулус. — Хочешь поговорить об этом? — Я звал тебя? — глухо спрашивает он. Сириус медленно кивает. — И Джеймса тоже? — Еще один кивок. Регулус выдыхает, плечи опускаются. — Это даже не совсем сон про вас… не напрямую. Это повторяющийся кошмар. Один и тот же. Там всегда Эван. Мы сидим на дереве. — Ты падаешь? — осторожно уточняет Сириус. Регулус сглатывает. — Эван падает. И я никогда не успеваю его спасти. — Это не твоя вина, — твердо говорит Сириус. — То, что произошло с Эваном, — не твоя вина, Регулус. Ничего из того, что случилось на арене, не было твоей виной. Особенно это. — Я заставил его смеяться, — шепчет Регулус. — Никто не думает смотреть вверх… пока не раздается звук. А он засмеялся. Я его рассмешил. Он бы остался жив… если бы… — Регулус, — перебивает Сириус. Говорит с болью в голосе, медленно качая головой. — Он бы все равно погиб, каким бы ни был способ. Это жестокая правда, но… правда. — Он мог победить, — срывается у Регулуса. Сириус сжимает губы, глубоко вдыхает, потом медленно выдыхает. — Мне жаль, Реджи. — Да, — глухо отвечает тот, опуская взгляд. — Мне тоже. — Он не винил тебя. И не стал бы, — мягко говорит Сириус. Регулус слабо усмехается и поднимает глаза — в Сириусе он видит настоящую искренность, редкую, почти пугающую. — Ты ведь даже не знал его. Я сам толком его не знал, Сириус. Не по-настоящему. — Возможно, — соглашается Сириус, на секунду задумавшись. Потом снова смотрит на него — осторожно, будто боится его ранить. — Но я знаю, что значит — потерять лучшего друга. Настоящего. И такие друзья… не винят нас за то, в чем мы сами себе простить не можем. И вот тут Регулус действительно может сломаться. Эти слова ранят, но в них же и утешение. Он хрипло выдыхает. — Это несправедливо. Потому что правда. Несправедливо, что другим достается то, чего у него больше нет. Что он потерял, что не смог удержать. — Я знаю, — говорит Сириус. В его глазах — усталость, сочувствие. — Я правда знаю. И ведь правда, Сириус знает. Игры тоже у него многое отняли, даже если Регулус не видел всего. Теперь он это понимает, и знает, что каждая последующая игра, в которой Сириус был наставником — особенно эта, — забирала все больше. Он потерял лучшего друга, потерял брата, и даже если они вернулись, это не значит, что он вернул все, что было до. И Регулус не уверен, что сам когда-нибудь сможет вернуть хоть что-то. ~•~ Завтрак готовит Пандора, и Сириус искренне благодарен ей за это, потому что меньше всего на свете он хочет, чтобы Римус возился на кухне вместо того, чтобы проводить с ним время. Что-то легкое, быстрое, — то, что лучше есть всем вместе за общим столом. Но Регулус после ночного кошмара так и не вышел из комнаты, а Джеймс по непонятной причине умудрился принять уже три душа подряд и намерен принять четвертый, несмотря на все уговоры. Регулус, Джеймс и Пандора хором заявили, что Сириусу нужно провести утро с Римусом. И он не может — да и не хочет — сдерживать себя, позволяя себе это желание полностью. Они запираются в комнате Сириуса. Сириус раскидывается на Римусе, будто в театральной агонии, время от времени издавая недовольные, глухие, скомканные звуки, словно медленно умирает. Римус каждый раз фыркает со смехом и запускает пальцы в его волосы, мягко массируя кожу головы, пока тот не замолкает. Сириус, если быть честным, хотел бы провести утро с Римусом в страстном, беспорядочном сексе на грани отчаяния, потому что это как нельзя лучше соответствует их безнадежной ситуации. Но Римус эту идею с сожалением отверг. Категорично. Сириус уже дважды уточнял — может, Римус все же передумал? Но тот остается непреклонен. Он говорит, что это только усугубит боль, что все превратится в прощание, в телесную тоску, заранее наполненную потерей, и они оба потом будут чувствовать себя только хуже. Так что Сириус отступает. Все же Римус более опытен в таких вещах, и если он говорит «нет», Сириус не будет настаивать. Ему просто важно, чтобы Римус знал, что он был бы не против обрести немного облегчения здесь и сейчас, даже если после этого станет еще больнее. Они оба молчат. Сириус смотрит на часы — каждый взгляд словно выбивает почву из-под ног: времени все меньше. Оно ускользает, и Сириус не знает, что делать. Вернее, он перебрал сотни вариантов, выстраивал планы, отбрасывал их один за другим, и ни один не срабатывал. — А если… — начинает он осторожно, но не успевает договорить. — Не сработает, — перебивает Римус. — Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — Что-то вроде: я запихну тебя в сумку и вынесу отсюда, или украду, или ускользнем вместе, и никто не заметит, — спокойно отвечает Римус. Сириус приподнимается, укладывая подбородок на его грудь, и прищуривается. — Ты умеешь читать мысли? — Каждую грязную, пошлую, постыдную, — немедленно парирует Римус, губы дергаются в улыбке. — Каждый раз, как только ты меня видишь, в голове у тебя одно: так, спокойно, спокойно, вот он, веди себя нормально, будь нормальным, черт, как быть нормальным?! — Эм, — Сириус моргает, приподнимаясь чуть выше, внезапно по-настоящему встревоженный. — Подожди, ты правда читаешь мои…? — Господи, да нет же, — хохочет Римус, почти захлебываясь, глаза вспыхивают от смеха. — Ты серьезно про это думаешь? — Ну… в целом да, — признается Сириус, лицо вспыхивает, а Римус смотрит на него так тепло. — Или про что-то очень похожее. Я не могу с этим ничего поделать. Ты заставляешь меня чувствовать, будто я вот-вот взорвусь. — Я же говорил, мне ты нравишься настоящий, таким, какой ты есть, — шепчет Римус, вытаскивая ладонь из его волос только для того, чтобы вновь туда вернуться — нежно, медленно, по-настоящему. На губах появляется мягкая, почти ностальгическая улыбка. — Хочешь, расскажу тебе кое-что? — Конечно, — тут же отвечает Сириус. — Первый раз, когда я коснулся твоих волос, мне пришлось набраться храбрости, — говорит Римус. — Я… нервничал. Мне очень-очень хотелось, но тогда я еще только учился позволять себе хотеть. Начал с концов — аккуратно, медленно. Потом закручивал пару прядей на палец. И только потом осмелился по-настоящему. Даже это ощущалось как вызов. Мне было страшно, но и прекрасно. А потом все исчезло — осталось только то, каково это, прикасаться к тебе. Каждый раз, Сириус… ты становишься важнее. Сириус с трудом сглатывает, глаза жжет. Он быстро моргает и почти беззвучно шепчет: — Я буду так чертовски скучать по тебе. — Каждый раз, когда это будет случаться, когда я промелькну в твоих мыслях — пусть это будет тебе напоминанием заботиться о себе, — отвечает Римус, так же тихо, с хмурым, теплым выражением лица. —Я буду рядом, чтобы напомнить тебе быть с собой нежным. Чтобы ты поел, если голоден, отдохнул, если устал. Замедлился. Жил по одному дню за раз. Вот и все. — Ты ведь тоже будешь думать обо мне? — спрашивает Сириус. Римус слабо фыркает. — Постоянно, уверяю тебя. — Тогда и ты знай, — бормочет Сириус, — что это я рядом с тобой. Напоминаю тебе: ты достоин большего, чем имеешь. Не забывай этого, Римус. Никогда не забывай, что ты заслуживаешь лучшего. А я... Я отчаянно хочу, чтобы у тебя это было. — Договорились, — сипло отвечает Римус. — Я… — Сириус вдыхает глубоко, тяжело. От страха скручивает живот. — Я боюсь, что забуду. Не нарочно, но… вдруг я, Римус, вдруг я… — Сириус… — Вдруг все это… все, что было между нами… у меня в голове перепутается? Вдруг я придумаю то, чего не было, или забуду то, что было? Я не хочу этого. Я не знаю, как этого избежать. Я… — Ты не забудешь, — перебивает Римус. — А если и забудешь, то ничего. Это нормально. Любое воспоминание, которое ты потеряешь, я сохраню. А то, что придумаешь — пусть будет правдой в каком-нибудь другом мире, что скажешь? И… и ты всегда можешь обратиться за помощью к Джеймсу или Регулусу. Я знаю, ты настроен заботиться о них, но не бойся дать им возможность позаботиться о тебе. Они этого хотят, а это важно, Сириус. — Хорошо, — выдыхает он. Голос срывается, в горле тяжесть, как будто его что-то душит. — Ты точно уверен, что я не могу тебя просто... украсть? — Увы, нет, — с вздохом отвечает Римус. — У меня в бедре трекер. Если вырежу его, то сработает сигнал. Я и сам думал об этом, не скрою… но далеко бы я все равно не ушел. За мной бы пришли. Я бы не успел даже покинуть Святыню. И… мой отец, Сириус, он еще жив. Если я хоть попробую — они могут убить его. — Ладно, тише, прости, — быстро говорит Сириус, заметив, как дрожит голос Римуса. Он поднимает руку и осторожно касается его щеки, слабо улыбаясь. — Все хорошо, Римус. Я понял. Прости меня, правда. — Знаешь, я раньше постоянно думал об этом, — продолжает Римус. — Прокручивал планы побега, варианты, как сбежать, спасти себя. Я был… если честно, одержим этим. А потом — просто перестал. Даже не помню когда. В какой-то момент понял, что просто… сдался. Смирился. Сириус замирает. Он не уверен, слышал ли когда-нибудь нечто более трагичное. Одна только мысль о том, что Римус Люпин может сдаться, кажется абсурдной. — Я не помню, когда потерял надежду, Сириус. Но я точно знаю, когда она вернулась. В тот самый момент, когда я тебя встретил. — Я буду напоминать тебе столько раз, сколько потребуется, — шепчет Сириус, ком в горле мешает дышать. — Я не бросаю слов на ветер. Я должен возвращаться сюда каждый год, и чего бы это ни стоило — я добьюсь, чтобы мы снова встретились. Обещаю тебе, Римус. — Если не получится… — начинает Римус. — Не может не получиться, — резко перебивает Сириус. — Я добьюсь этого. Римус смотрит на него. Лицо смягчается, на губах — едва заметная улыбка. — Хорошо. Сириус тоже выдыхает, будто впервые за долгое время. — Хорошо. Они долго просто смотрят друг на друга. А потом Сириус резко, шумно выдыхает: — А что будет с тобой? Ты… ты просто останешься здесь? — Нет, — отвечает Римус, чуть поморщившись. — Слуги, у которых нет текущих заданий, содержатся в Азкабане. Это тюрьма, где мы находимся, пока нас не выберут и не утвердят для следующего задания. Лишь немногие туда не попадают — те, кто постоянно служит в замке Риддла. Остальные… мы обязаны оставаться там. — А что там? — осторожно спрашивает Сириус. — В Азкабане, я имею в виду. — Это… — Римус замолкает. Все его тело напрягается, и в спокойном лице что-то застывает, недосказанное, и Сириус почти уверен, что тот ничего не расскажет. Есть вещи, о которых Римусу тяжело говорить, и Сириус не хочет на него давить, даже если внутри его распирает любопытство. Но, вопреки ожиданиям, Римус говорит. — Там холодно. Жутко холодно. И пусто. В камерах стоит мертвая тишина, потому что… потому что даже там нам нельзя снимать маски. А в этой тишине невозможно не слышать крики снизу. Там, внизу… они… проводят эксперименты. И… ну. Да. У Сириуса все сжимается внутри от одной мысли о том, что Римус был в этом месте. Он понимает, что Римус сказал все, что мог. И он сам, возможно, не хочет знать большего — страх перед правдой сильнее любопытства. Одна только мысль о том, что Римус жил в этих условиях, заставляет его кожу зудеть, а внутренности кричать от бессилия. — У тебя будут задания? — спрашивает Сириус, голос дрожит. — Я не знаю, — шепчет Римус и тяжело вздыхает, когда Сириус закрывает глаза. Его пальцы зарываются в волосы Сириуса, мягко сжимают, чуть встряхивают, будто просят: «Посмотри на меня». Он открывает глаза, и Римус чуть улыбается. Совсем немного. — Не думай сейчас об этом, Сириус. Давай просто… побудем вместе. Здесь. Сейчас. Ладно? — Ладно, — сипит Сириус, бросает взгляд на часы, и в ту же секунду в него будто ударяет волна слез. Осталось так мало времени… или его вообще уже нет. — Сириус, — мягко зовет Римус. — Слишком рано, — выдыхает Сириус. — Я… я не хочу уходить. Впервые в жизни я не хочу уходить. И это твоя вина. Потому что я не хочу оставлять тебя. — Прости, милый, — шепчет Римус. — У нас было слишком мало времени, — захлебываясь, выдавливает Сириус, зажмуривается и прижимается лицом к его груди, будучи бессильным перед рыданиями, вырывающимися из него. Римус просто гладит его по волосам, и больше — ничего. ~•~ Джеймс принял душ уже шесть раз. Каждый раз, как выходил, проходило не больше десяти минут, и он снова возвращался под струю. Пар творит чудеса с его ногой, и, похоже, это единственное, что вытягивает холод из самых костей. Ему снилась Вэнити прошлой ночью, он пытался согреть ее, не дать замерзнуть, но сам был слишком холоден, и она окоченела, прежде чем вонзила ледяные пальцы ему прямо в грудь. С тех пор он не может перестать дрожать.  Тем не менее, душ действительно помогает. Он не идет принимать седьмой только потому, что подушечки пальцев уже сморщились так, что ему неприятно смотреть. Вместо этого он выходит на кухню — надеется, что болтовня Пандоры немного его согреет. И правда, помогает.  — Совсем немного осталось, Джеймс, и ты будешь дома, — говорит Пандора, сидя рядом с ним за столом. Она сделала ему чашку горячего чая, он пьет его мелкими глотками, позволяя теплу разливаться изнутри.  — А я… я тебя еще увижу? — бормочет Джеймс.  Пандора мягко улыбается. — Конечно, увидишь. На Туре победителей, а потом каждый год на Жатве. Я приезжаю пораньше, можно будет заглянуть, поздороваться, если захочешь.  — Да, я... думаю, я бы очень хотел, — говорит он искренне. Слабо улыбается. — Ты же мне друг, Пандора.  — Я… Знаю, что это может звучать неожиданно, учитывая мою роль, — тихо отвечает она. — Но для меня это честь — быть твоим другом. И другом Регулуса тоже. Вы для меня гораздо больше, чем просто Победители. Пожалуйста, никогда не думай иначе.  — И не подумаю, — просто отвечает Джеймс, потому что и правда не сможет, Пандора уже об этом позаботилась. Он тянется к ее руке, на секунду колеблется, а потом осторожно прижимает губы к ее пальцам. Отпускает и виновато улыбается. — Только вчера понял, что это значит, но я и правда восхищаюсь тобой. Всем, что ты для нас сделала. Так что, думаю, справедливо, что ты — первая, кому я это показываю. Спасибо тебе, Пандора, за все.  У Пандоры мгновенно глаза наполняются слезами, и Джеймс моментально хмурится, испуганно округлив глаза, но она всхлипывает, смеется сквозь мокрый голос и размахивает руками. — Нет, все хорошо! Не пугайся, просто я… эмоции. Ты очень много для меня значишь, Джеймс. Ты, Регулус, и Сириус тоже. Вы все… вы не представляете, насколько вы важны для меня.  — Думаю, мы догадываемся, — мягко говорит Джеймс. — Ты и для нас важна.  И Пандора тут же снова дает волю чувствам — резко встает, обходит стол, и, получив от него молчаливое разрешение, обнимает его прямо в кресле. Он прижимается к ней с теплой привязанностью. От нее все еще пахнет лимонами.  Когда она его отпускает, то смеется, бормочет, что нужно поправить макияж, сжимает его плечо, и уходит. Джеймс провожает ее взглядом с тихой улыбкой. Она права. Он не ожидал, что будет так к ней привязан. Но он никогда не был так рад ошибаться. Это что-то особенное — то, что Пандора значит для него. Она и Доркас. Гидеон с Фабианом — тоже. Даже если от Святых осталась лишь пустая оболочка, все равно есть такие, в которых столько жизни, столько света и тепла, что он просто не может не надеяться, и ему хочется за эту надежду держаться — крепко-крепко. Вот что он имеет в виду, когда говорит, что верит в добро. В людях, в мире. Даже в этом мире, полном боли и ужаса, где сам факт существования чего-то светлого кажется почти насмешкой. Но оно есть. И это — важно.  Джеймс сидит за столом, допивает чай, но не задерживается. Сириус сейчас с Римусом — как и должно быть. И Джеймс уверен, что он скорее бы умер, чем прервал бы их. Они заслужили эти минуты друг с другом.  А он… все равно не может найти себе места. Не хочет оставаться один. И, конечно, всегда есть часть его, которая тянется к Регулусу.  Он не видел его с момента интервью. Стоило им вернуться в апартаменты, как они тут же разошлись по углам, и не нашли дорогу обратно. Это, наверное, уже стало их нормой, не так ли?  Впрочем, Джеймс думает, что именно так и должно быть, что снова именно он идет искать Регулуса. Продолжает тянуться, несмотря на всю бессмысленность этого. Если кто и умеет превращать оптимизм в оружие, так это он. Он все еще… он, несмотря ни на что. И от этого жить становится чуть-чуть легче.  Сделав глубокий вдох, Джеймс опирается на трость и с трудом поднимается из кресла, не спеша плетется по коридору и на секунду останавливается у двери Сириуса. Он не подслушивает. Просто стоит, чувствуя, как его накрывает волной желания защитить Сириуса и Римуса. Укрыть их от той потери, которую им предстоит пережить. Он хочет, но не может.  Проглотив горечь, Джеймс идет дальше, и останавливается у двери Регулуса. В животе крутит от волнения, но он собирается с духом и стучит.  — Рег? Это… ну, Джеймс. Хотя ты и так знаешь, что это я. Ты… ты там? Наверное, ты на балконе, и тогда ты меня даже не услышишь, но я просто… — Я здесь, — доносится голос Регулуса. Приглушенный, будто он далеко от двери.  — О. — Джеймс моргает, по-настоящему удивлен. Во-первых, что Регулус не на балконе. Во-вторых, что он вообще отвечает. Он нервно перебирает пальцами рукоятку трости. — А можно… я войду?  Тишина. Такая долгая, что Джеймс уже почти уверен, что тот откажется. Он бы понял. Но Регулус, к его удивлению, отвечает:  — Да. Ладно.  С осторожностью Джеймс открывает дверь и тихо заходит внутрь, аккуратно прикрывая за собой. Тут же понимает, почему голос был такой далекий — Регулус не на балконе, но стоит в дверях, облокотившись на косяк и глядя куда-то в ночь, спиной к нему и не оборачивается. Они долго молчат.  Наконец, Джеймс неуверенно спрашивает:  — Прощаешься с видом?  Почему-то эти слова — неправильные. Он слышит, как Регулус резко вдыхает, видит, как его тело напрягается, будто от боли. Джеймс не понимает, что сказал не так. Он всегда говорит что-то не то. С Регулусом — каждый, черт возьми, раз.  — Ага, — коротко отвечает тот. — Что-то вроде того. — Прости, если я… Прости. Я не знаю, что именно сказал не так, но все равно — прости, — устало бормочет Джеймс, плечи его безвольно опускаются.  — Забей, — отзывается Регулус, и напряжение медленно уходит из его голоса, из осанки, хотя в тоне все еще ощущается настороженность. — Зачем ты пришел, Джеймс? Что тебе нужно?  У Джеймса сердце уходит в пятки, когда он осознает, что Регулус впускает его только потому, что думает, что Джеймсу что-то нужно. Только поэтому. И это не то, чего Джеймс хотел. Он не хочет, чтобы Регулус переступал через себя, лишь бы снова быть для кого-то опорой, отодвигая собственные чувства в тень.  — Не надо… Не делай так, Регулус, — тихо говорит он, нахмурившись. — Тебе не обязательно ставить мои желания выше своих. Особенно если они тебе противоречат.  — Замолчи, Джеймс, — спокойно, почти отстраненно произносит Регулус. — Я не могу дать тебе ничего большего, но вот это — могу. Это то, что я могу для тебя сделать, и я сделаю. Так что, что тебе нужно?  Ты, думает Джеймс. Сириус. Родители. Гидеон и Фабиан. Питер. Айрин и Матиас. Вэнити и Ходж. Мир во всем мире.  — Я просто… — он запинается, потому что все это Регулус ему дать не может. И Джеймс этого и не ждет. — Не знаю. Мы же сегодня домой. Скоро. И я… наверное, просто хотел поговорить с тобой, прежде чем уедем. Вот и все.  — Долго шли к этому, да? — глухо произносит Регулус.  — Да, — шепчет Джеймс. — Да, очень.  Регулус тяжело вздыхает. — Наверное, тебе будет приятно. Ну, увидеть родителей.  — Да, — осторожно соглашается Джеймс, хотя сердце в груди внезапно начинает стучать чаще, а пальцы подрагивать от одной мысли о том, что уже сегодня он увидит маму с папой. Но Регулус… Ну. — А ты? Ты рад… снова их увидеть?  — В восторге, — ровно, почти безжизненно отвечает тот, и Джеймс морщится. Он знает, как сложно у Регулуса все с родителями. Знает и то, что он не очень умеет с ним об этом говорить. С Сириусом проще — Сириус их просто ненавидит. А вот Регулус… Нет. Или не совсем.  Джеймс кусает губу. — Они… будут злы? Из-за… нас?..  — Из-за нашей великой любовной истории? — усмехается Регулус, криво. — Да, скорее всего. Им будет плевать, что мы сделали это ради выживания. Плевать, что у нас не было выбора. Они тебя ненавидят, ты ведь знаешь?  — Да, знаю. Я это как комплимент воспринимаю, — Джеймс делает паузу, потом кашляет. — Эм… без обид.  Регулус тихо смеется. Ненадолго, но этого вполне достаточно, чтобы внутри у Джеймса разлилось тепло.  — Без обид, правда. В каком-то смысле — это и правда комплимент. В любом случае… мне все равно. У меня просто нет сил заботиться о том, что они подумают или как себя поведут. Если меня выгонят, как Сириуса — ну, значит, так и будет. А если нет — тоже хорошо. Их мнение никогда не казалось мне настолько… бессмысленным, как сейчас.  — Это… хорошо? — осторожно спрашивает Джеймс.  — Это… — Регулус на мгновение задумывается, потом тихо хмыкает. — Не думаю, что это хорошо. Но и не плохо. Это просто… как есть.  — Ясно, — кивает Джеймс. — А кто-то есть… кого ты действительно хочешь увидеть? Хоть немного?  — Барти, — мгновенно отвечает Регулус. Без колебаний. В голосе — тихая, сдержанная тоска, от которой Джеймс едва сдерживает привычный укол ревности. Он глубоко вдавливает это чувство куда-то подальше, потому что… ну даже если это Барти — он все равно благодарен, что у Регулуса есть хоть кто-то, к кому он хочет вернуться. У него, в конце концов, больше никого и нет. Ни родителей. Никого. Так что Джеймс закапывает ревность поглубже и выбирает быть благодарным.  — Я прямо слышу, как ты сгораешь от злости, — замечает Регулус, не оборачиваясь.  Джеймс откашливается. — Нет, это… это хорошо. Правда. Хорошо, что он у тебя есть. — Пытаешься быть лучше? — Пытаюсь быть лучше. Это выбор, от которого я не хочу отказываться. Никогда. Иногда — труднее, чем должно быть. Труднее, чем было раньше. — Ты хороший, — мягко говорит Регулус. — Лучше многих, даже когда не стараешься. И ничего страшного, если у тебя не всегда получается. Как ты сам сказал, никто не сможет отнять у тебя то, кто ты есть. А ты — хороший. Правда. Никогда в этом не сомневайся. — Я тебя люблю, — вырывается у Джеймса, просто вылетает изо рта, потому что он — полон. Полон до краев, хорошим и плохим, и все это выливается одним словом. Любовью. Каждый раз — это всегда любовь. Регулус не может говорить с ним так, говорить такие вещи, от которых хочется свернуться пополам, разрыдаться к черту, и не ждать этой реакции. Регулус наклоняет голову вперед, плечи у него напряжены, как струны. Джеймс слышит, как тот вдыхает медленно, размеренно — и так же медленно выдыхает. Он молчит. Совсем ничего не говорит. — Я… прости. Это было… извини, — Джеймс заикается, мотает головой, зажмуривается. — Я сказал это только потому, что это правда. Не потому, что жду чего-то от тебя. Я не жду, Регулус, даже когда мы вернемся домой. — Когда мы вернемся домой… — хрипло говорит Регулус, — думаю, нам обоим нужно будет… время. И пространство. Думаю, будет лучше, если мы не… если мы… — Я не буду давить, — резко перебивает Джеймс, распахивает глаза. Он выпрямляется, собирается, потому что Регулусу надо это услышать. Понять. — Обещаю, я не буду. Ладно? Регулус чуть оседает, будто сдувается, выдыхает сразу весь воздух.  — Спасибо, — шепчет он. А потом: — Я знаю, что этого мало, но это все, что у меня есть. Прости. Прости, черт возьми, за то, что я… — Хватит. Регулус, хватит, — перебивает Джеймс, в груди все сжимается, потому что он видит, как тяжело тому дается все это. — Этого достаточно. Более чем. Тебя достаточно. Хорошо? Посмотри на меня. Можешь? Регулус не отвечает сразу. Он снова дышит — долго, ровно. Потом делает шаг назад и закрывает балконную дверь. Колеблется. И это мгновение сомнения разбивает Джеймсу сердце. Но в итоге Регулус поворачивается. Смотрит. И сразу же — сразу же — в его взгляде все ломается. Замирает. Перехватывает дыхание. Джеймс забывает, что хотел сказать. Совсем. Потому что Регулус смотрит на него так, будто видит чудо. С благоговением. С трепетом. — Рег? Что? Что такое? — Очки… — хрипит Регулус, и голос у него ломается. Рука Джеймса, не занятая тростью, автоматически тянется к краю оправы. Он будто забывает, что они на нем, что они снова с ним, как будто и не пропадали. Все те же. — Да, я… Он не успевает договорить — Регулус внезапно сокращает расстояние между ними до нуля, в одно мгновение, и через секунду его ладони уже у Джеймса на лице, и он целует его как в первый раз. И как в последний. Может быть, так оно и есть. У Джеймса не уходит много времени, чтобы переключиться. Он сразу весь — здесь, в этом моменте. Все остальное перестает существовать. Трость падает на пол с глухим стуком, и Джеймс обнимает его, притягивает ближе. Регулус тут же замирает, напрягается всем телом. Джеймс тут же отдергивает руки, перестает трогать, дает ему пространство. И Регулус потихоньку, по чуть-чуть, начинает расслабляться. Прислоняться. Растворяться. Он издает тихий звук, едва слышный — слабый, отчаянный — и Джеймса начинает трясти. Регулус целует Джеймса с такой яростью, с такой глубиной, что тот чувствует — очки давят на переносицу, съезжают набок от силы поцелуя. Это длится ровно столько, сколько требуется, чтобы у Джеймса подогнулась нога, а по его мнению — ничтожно мало. Ему и дела нет до нарастающей боли, он переживал и похуже, а это всего лишь тупая ноющая тень где-то на заднем плане. Почти не ощущается. Почти — до тех пор, пока нога не решает, что хватит, и просто… сдается. — Черт! — резко ругается Джеймс, когда они отрываются друг от друга, он спотыкается, чуть не падает. Его спасает только то, что Регулус успевает подхватить его, перехватывая с коротким, сдавленным звуком. Они неуклюже, сбиваясь с шага, пятятся к кровати, а Джеймс тем временем не перестает яростно ругаться, вываливая на вселенную весь свой гнев за это проклятое тело. Он уже не уверен, что бесит его сильнее: сам факт этой травмы, или то, что его нога подводит его — его, Джеймса Поттера, который всегда на нее полагался, — или же то, что их поцелуй, такой настоящий, такой живой, оказался прерванным тем, о чем они оба предпочли бы забыть. — Ты в порядке? — спрашивает Регулус, осторожно усаживая его на край кровати и всматриваясь в лицо с расширенными от тревоги глазами. — Просто отлично, — огрызается Джеймс. — Просто охуенно. Регулус сглатывает.  — Прости. Мне не стоило… — Нет, стоило. Абсолютно, — резко перебивает Джеймс. — Более того, если бы ты хотел… — Я принесу трость, — отрезает Регулус и тут же разворачивается, не встречаясь с ним взглядом. Джеймс закатывает глаза, поднимает руки и делает жест, будто душит какое-то невидимое высшее существо где-то там, над потолком — потому что ну кто-то же должен получать кайф от того, как над ним издеваются. Он стонет и валится на спину, распластываясь на кровати Регулуса, борясь с абсолютно идиотским желанием закричать, забиться, разнести все к черту. Он в бешенстве. Они же целовались. Это было… они… — Джеймс, — тихо говорит Регулус, подталкивая к нему трость. Джеймс вырывает ее из рук и скидывает на пол, сам тут же резко поднимается и сквозь зубы говорит: — Пожалуйста. Только не позволяй моей чертовой ноге помешать тому, что только что происходило. — Я и не… — бормочет Регулус, потом тяжело выдыхает, когда Джеймс сжимает губы в тонкую полоску. — Клянусь, Джеймс, дело не в этом. Есть тысяча способов… делать то, что мы делали, и даже больше, чтобы это не мешало твоей ноге. Дело не в ней. — А в чем тогда? — устало спрашивает Джеймс. Регулус сглатывает.  — Мне не стоило начинать. Это ничего не меняет. Понимаешь? Ничего. Я все еще… я не могу. Черт, я даже не смог позволить тебе прикасаться. Мне не стоило… Это было неправильно. Прости. — Почему тогда? — тихо спрашивает Джеймс. — Я не смог удержаться, — признается Регулус, и в голосе у него напряжение, надрыв. Он тянется рукой, осторожно касается края очков Джеймса. Лицо его смягчается, когда он поправляет их, выравнивает, и в этот момент он смотрит так нежно, так по-настоящему, что у Джеймса в груди все просто бунтует. Он подается ближе, смотрит снизу вверх.  — Я не злюсь, что ты это сделал. Совсем наоборот. Если хочешь, мы можем просто целоваться. Я не буду тебя трогать. Нам… не обязательно придавать этому значение. — Джеймс, — говорит Регулус ровно, поднимает бровь, но Джеймс не отступает. Упрямится. Регулус тяжело выдыхает. — Я же тебя знаю, идиот. Конечно, это будет что-то значить. Для тебя особенно. И… — он смотрит прямо в глаза, голос тише, почти шепотом: — И для меня тоже будет. Слишком многое, и будет больно. А разве нам уже не больно? — Именно. Уже больно, — шепчет Джеймс. — Так что это ничего не изменит. Я понимаю, что это ничего не изменит, любовь моя, и не жду, чтобы изменило. Мне это не нужно. Регулус закрывает глаза, сжимает пальцы в кулак, потом отводит руку от его лица.  — Это будет хорошо только в моменте, а потом ты пожалеешь. — Правда? — тихо спрашивает Джеймс. — Не думаю, что пожалею. Думаю, буду благодарен, даже если это не приблизит нас ни на шаг к тому, чего мы хотим. Если ты не хочешь — это одно. Но если ты сдерживаешься только потому, что пытаешься меня защитить — это совсем другое. — Конечно, я хочу, — резко отвечает Регулус, будто его оскорбили. И это — такой контраст с тем, как он раньше отрицал все, что чувствует. До сих пор трудно поверить, что он говорит это вслух. Но Джеймс все больше понимает, что Регулус тогда не лгал. Он правда не знал. — Я просто… — Ты хочешь меня? Я здесь. Я прямо здесь, черт возьми, — выдыхает Джеймс, и сердце колотится, потому что Регулус медленно наклоняется вперед, как будто его тянет невидимой нитью. — Используй меня. Возьми. Потом выброси. Сделай больно. Мне все равно, Регулус. Ты можешь сделать со мной все что угодно, и я все равно скажу тебе спасибо. Регулус тяжело вздыхает, дергается, его пальцы нервно подрагивают. В его теле столько сдержанности, что больно смотреть. И Джеймсу, быть может, это безумно, но так хочется добраться до этой грани, нащупать ее, вцепиться зубами и ждать, когда она треснет. Его всего ломает от желания — чтобы Регулус, хоть раз, просто сорвался. Забыл про последствия. Перестал держать себя в узде. Джеймс знает: у всего есть причина. У сдержанности, у молчания, у того, сколько Регулус может дать и сколько не может. Есть травма, которую надо обойти, раны, по которым не стоит ступать, но это все равно не мешает. Ну, мешает, конечно, но Джеймс научился с этим жить, и будет жить дальше. Он готов принять все, что Регулус готов ему дать, сколько угодно, что угодно, и никогда не попросит большего. Он принимал, когда это было неведение. Принимал, когда это было презрение. Принимал, когда это было непонятно. И примет, когда будет больно. С радостью. Регулус держал кинжал у его горла, и часть Джеймса — маленькая, тихая, безумная — хотела, чтобы он вдавил его глубже, просто чтобы получить и это. От него. — Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет Регулус, но, несмотря на слова, он все ближе и ближе. Как будто искушение сильнее страха, и это пьянит. Джеймс каждый раз забывает, что Регулус действительно его хочет. Что он может быть желанным, и каждый раз, когда вспоминает — это удар по нервам, по сердцу. Взрыв. — Я хочу, чтобы ты это сделал, — говорит Джеймс прямо, почти не дыша, глядя на него снизу вверх с благоговением. — Сделай мне больно. Просто уничтожь меня. — Джеймс… — бормочет Регулус, будто в укоре, но не останавливается. Продолжает приближаться, и Джеймс понимает — ему нечего стыдиться. — Подумай об этом. Пощечина — это всего лишь рука, слишком сильно прижатая к щеке, — говорит Джеймс, пересохшими губами. — Я выдержу. Клянусь, выдержу. Мне даже может понравиться, как она жжет… если это твоя рука оставит след. Регулус сглатывает.  — Ты заслуживаешь лучшего. — Поверь, и это сейчас подойдет, — уверяет Джеймс, и все его тело замирает в ожидании, когда Регулус упирается коленом в край кровати, совсем рядом. — А если я никогда не смогу дать тебе лучшее? — спрашивает Регулус, не сводя с него настороженного взгляда. — Ты — лучшее, что у меня вообще может быть. Как бы я тебя ни получил, насколько бы ни хватило, — шепчет Джеймс, не двигаясь, руки лежат на кровати, пальцы дрожат. — А ты? Разве ты не заслуживаешь этого? — Нет, — отвечает Регулус сразу, уверенно. — Заслуживаешь. Конечно, заслуживаешь. И получишь. Если захочешь — получишь, — говорит Джеймс с такой уверенностью, будто говорит самыми глубинами своей души. И душа вспыхивает, потому что Регулус, кажется, сдается. Его руки тянутся к его лицу, осторожно обнимают его. — Мне жаль, — хрипит Регулус. — А мне нет, — шепчет Джеймс, тянется вперед настолько, насколько позволяет тело, и срывается в стон, когда Регулус встречает его на полпути и целует. И вот оно. Щелчок. Все самообладание Регулуса испаряется, как пепел на пламени, и Джеймс почти слышит этот треск, пока ладони Регулуса держат его лицо. Все происходит мгновенно, будто эта сдержанность медленно кипела в нем уже не первый год. Мысль об этом кружит голову, и Джеймс почти теряет контроль от облегчения, восторга, от одного только «наконец-то». Регулус хватается за его волосы, тянет голову назад и подается вперед, целуя сверху вниз, как нечто высшее, дающее Джеймсу воздух. Он не останавливается. Совсем. И Джеймс чувствует, как его поднимает над землей — по-настоящему, когда он осознает, что это происходит, что они это делают. Он понимает, что все это — плохая идея. Ему просто плевать. Регулус оказывается отчаянно нуждающимся, что только разжигает Джеймса еще сильнее. Он цепляется, он требует, даже просто целуясь. Все между ними спутано, они захлебываются, будто это поцелуи на грани истерики. Регулус то и дело старается быть ближе, глубже, и каждый раз, когда Джеймс хоть на миг отстраняется, чтобы вдохнуть, тот срывается в низкий стон. — Хорошо, хорошо… — бормочет Джеймс, сжимая простыни, запрокидывая голову в сторону, позволяя Регулусу впиться в его горло, потому что, судя по всему, отстраниться сейчас — почти преступление. — Это… это ведь только поцелуи, да? — Только поцелуи. Только это. И не двигайся, Джеймс. Замри. Вот так и оставайся, — шепчет Регулус прямо в кожу. — Я хочу тебя именно здесь. Вот здесь… Ошеломленный, Джеймс хрипло смеется, почти задыхаясь.  — Да, хорошо. Все, что хочешь, любовь моя. — Ты такой… — начинает Регулус, но не заканчивает, потому что снова возвращается к его губам, и слова уже не имеют никакого значения. Джеймс чувствует себя одновременно пьяным и кристально ясным, будто растворяется в Регулусе и в то же время запоминает каждую секунду, чтобы никогда не забыть. Регулус запускает пальцы в его волосы, дергает резко, так что все тело Джеймса откликается мурашками. Внутри него проходит разряд, он вжимается в кровать, и чувствует себя как двигатель, готовый рвануть, вспыхнуть, разлететься на части. Они не сбавляют темп. Не тормозят. Просто отпускают весь остальной мир. Им плевать, как больно будет, когда он снова вернется и ударит их с новой силой. Пройдет время. Немало. Но позже — гораздо позже — Джеймс оглянется на это и с грустью подумает, а вдруг это тоже было прощальным подарком. ~•~ Римус видел Сириуса в самых разных состояниях — и в отчаянии тоже, не раз. Но сейчас все иначе. Сейчас — хуже. Возможно, потому что тогда, во всех тех других случаях, все как-то в итоге складывалось: он вернул брата, вернул лучшего друга. Но это? Здесь не будет счастливого конца. И больше всего Римуса добивает даже не сам Сириус, а то, насколько привычным стало это его отчаяние. Больше, чем радость. Куда больше. Он знал Сириуса больного, надломленного, страдающего гораздо дольше, чем знал его счастливым, и это кажется ему таким несправедливым. Он благодарен за каждую крупицу, за каждую возможность быть рядом, но в сердце все равно болит за то, что он видел больше слез, чем улыбок. — Что ты… Римус, зачем ты это берешь? — хрипло спрашивает Сириус, следя за ним глазами, полными слез. Он смотрит, как Римус берет маску — ту самую, которую он утром, только войдя, оставил на столике рядом. Обычно он держит ее на кухне, но сегодня, как только вошел, сразу пошел к Сириусу. Едва успел снять, прежде чем войти. — Сириус, — мягко говорит Римус. — Мне придется снова ее надеть, как только вы уйдете. Я должен ждать, пока за мной не придут, чтобы отвезти обратно в Азкабан. Я не знаю, когда именно это будет. Так что надену ее сразу после того, как ты уйдешь. Сириус стискивает губы, отворачивается, часто моргает, глотает, делает глубокий вдох. Потом коротко кивает, сжимает глаза, будто от боли. — Иди сюда, — хрипит он, открывая глаза и махая ему рукой. Лицо у него красное, распухшее, пятнистое, и в этом нет для Римуса ни капли радости. Он по-прежнему красив даже такой, растрепанный, разбитый, но Римус хочет другой румянец. Тот, что любит. Сладкий. Нежный. А сейчас — нет. Сейчас Сириус просто тянет к нему руку, шевелит пальцами. — Дай мне ее. — Маску? — тихо переспрашивает Римус, немного озадаченный, но все же подходит и передает ее. — Маску. Не твою маску, — резко поправляет Сириус. Римус прячет улыбку. Не стоит упоминать, что маска и правда его — сделанная по его лицу, под него, для него одного. — Что ты делаешь? — спрашивает Римус, замирая, когда Сириус подносит маску к лицу. И ему сразу становится плохо от этого вида — как она смотрится на Сириусе, как будто не на своем месте. Тошнота подступает к горлу. Сириус не отвечает. К счастью, он не надевает ее полностью. Нет. Он просто подносит ее к лицу… и целует. Громко, смачно, с явным намерением. Римус моргает, сбитый с толку. — Вот, — говорит Сириус с удовлетворением, уверенно кивает и протягивает маску обратно. Ловит взгляд Римуса и говорит без тени смущения: — Теперь, когда ты будешь ее носить, ты будешь чувствовать мой поцелуй. Римус смотрит на него, и в груди все пульсирует: боль и нежность, спутанные, как один нерв. Боже, как же он его любит. Глотая ком в горле, он шепчет: — Самый быстрый способ заставить меня не снимать ее никогда. Сириус срывается в сиплый, хриплый смешок, и в глазах у него снова собираются слезы. Они опухшие, покрасневшие, ресницы слиплись. Римус тянется, берет маску, и в ту же секунду Сириус падает на него, вжимается, вцепляется в него не в первый раз, но, возможно, в последний. Римус обнимает его крепко, маску прячет за спиной, а щекой прижимается к Сириусу, целуя в висок, пока тот прижимается еще ближе. — Мне пора, — с трудом выдавливает Сириус. — Я знаю, — тихо отвечает Римус. Сириус еще немного держится за него, как будто не может отпустить, затем тихо, почти по-детски, всхлипывает и, не размыкая объятий, наклоняется, прижимаясь к Римусу, будто решает не отпускать его до самого выхода. Римус подстраивается, обнимает его одной рукой, и они медленно идут вперед, выходя в главную комнату. Там их уже ждут Пандора, Регулус и Джеймс. Джеймс опирается на трость и смотрит на Регулуса с такой прямотой, будто не видит больше ничего вокруг. В отличие от него, Регулус избегает взгляда и глядит куда угодно, только не на Джеймса — поэтому первым замечает, как входят Сириус и Римус. В его глазах на мгновение появляется сочувствие, и Римус ощущает от этого странное, но приятное тепло. — Так, — говорит Пандора громко, но голос у нее подрагивает. Взгляд ее полон такой невыносимой печали. — Я должна пойти вперед... сказать, чтобы подготовили поезд. Я не поеду с вами, так что… это прощание. — Иди сюда, — глухо говорит Джеймс, слабо махнув ей рукой и едва улыбнувшись. Пандора сразу идет к нему и просто обнимает его, будто сникает у него на руках. — Регулус, — негромко обращается Римус, — можно тебя на пару слов? — Эм... — Регулус моргает, бросает взгляд на Сириуса. Тот хмурится — видимо, не в восторге от того, что его собираются отпустить, а именно это Римус и собирается сделать. Через мгновение Регулус осторожно кивает. Римус чуть улыбается, когда Сириус недовольно фыркает — он действительно отстраняется. Но, как всегда, Сириус позволяет ему поступать так, как он хочет. Он разворачивается и направляется к Джеймсу и Пандоре, которые тут же принимаются что-то тихо ему говорить, видимо, проверяя, все ли в порядке, а Римус с Регулусом отходят подальше, чтобы их никто не слышал. — Я ничего не буду говорить, но, думаю, мне и не нужно, — спокойно говорит Римус, глядя Регулусу прямо в глаза. Потом на мгновение отводит взгляд — смотрит на Сириуса — и Регулус повторяет этот жест, а затем вновь встречается с ним взглядом. — Ты понимаешь, о чем я прошу, правда? — Да, — шепчет Регулус. — Так ты согласен? — уточняет Римус. Он хочет услышать это, хотя и так почти уверен. Регулус сглатывает. — Я… постараюсь. Если он позволит, я сделаю это. Но обычно этим занимается Джеймс. Только он. — Я не прошу Джеймса. Я прошу тебя. Джеймса мне просить не надо, а тебя — надо. — Римус вздыхает. — Ты, как и Сириус, привык думать, что забота — это валюта: если слишком много отдашь, останешься ни с чем. Или как обязанность: не справился — провал. Но это не так. Забота — это выбор, Регулус. И я прошу тебя — выбери это. — Хорошо, — сдавленно говорит Регулус. Он часто моргает, затем уверенно кивает. — Да. Хорошо. Я сделаю это. — Отлично, — тихо говорит Римус. — Потому что это действительно важно. И для вас обоих это будет значить гораздо больше, чем ты сейчас думаешь. Он заслуживает этого. И ты — тоже. — Я... спасибо, — вдруг выпаливает Регулус и тут же смущенно морщится. — За то, что… ну… спасибо за… — Я знаю, — перебивает Римус, потому что видит, как трудно Регулусу подобрать слова. Он слабо улыбается и кивает — он и правда знает. Регулус благодарен ему за то, что он был рядом с Сириусом. — И за то, что ты… когда я… ну, тогда, когда я не мог… — Регулус сбивается, потом просто замолкает. Он явно расстроен тем, что не может выразить, как много для него значила помощь Римуса, когда он боялся воды. Это одновременно грустно и трогательно. — А для чего еще нужны друзья? — легко говорит Римус. Регулус устаустало вше кивает, и этого достаточно. Римус понимает. Он тихо хмыкает. — Ну а теперь, извини, я пойду целовать твоего брата, пока его, наконец, не уведут. Регулус даже не фыркает, не жалуется и даже нос не морщит, и именно поэтому Римус понимает, что момент действительно серьезный. Для всех, но особенно для него и Сириуса. Он сдерживает слово. Стоит только приблизиться, Сириус тут же возвращается к нему, проскальзывает под руку, и Римус бережно берет его за подбородок, чтобы поцеловать. Ему все равно, что рядом трое других. Какая-то часть его даже благодарна, что этот миг виден, он на глазах, он — на свету, а значит, по-настоящему существует. Если Сириусу когда-нибудь понадобятся доказательства, то Джеймс и Регулус будут знать. Они отстраняются только тогда, когда Пандора кашляет, как будто хочет привлечь внимание. Но дело совсем не в этом. Она смотрит на Регулуса — с такой нежностью и грустью, одновременно, что у Римуса сжимается сердце. Регулус насторожен, это видно, но даже он не может противостоять тому самому эффекту Пандоры. Он медленно, осторожно протягивает руку и берет ее ладонь, как будто боится, что придется быстро отдернуть. Но не отдергивает. Он подносит ее пальцы к губам и мягко, почти церемонно, целует их. Пандора озаряется улыбкой, наблюдая, как он это делает, — так трепетно, так бережно, что они оба внезапно кажутся хрупкими. Будто стараются не разбить ни себя, ни друг друга. Регулус с ней другой. Мягче, чем Римус когда-либо его видел, и, возможно, именно поэтому он так старательно держал ее на расстоянии. Но это и есть Пандора — она проникает в сердце незаметно, а потом обнимает так, что уже не отпускает. Регулус тут же отпускает ее руку, но Пандора все равно светится от счастья. — Даже отпускать его не надо, — говорит Джеймс, подходя и без предупреждения обнимая их обоих — Римуса и Сириуса — одной рукой, как будто это само собой разумеющееся. Римус не ожидал, что это его так заденет, но задевает прямо в грудь, в самую суть. Он вспоминает, как Джеймс разговаривал с ним каждый день с самого начала. С добротой, с теплом. Как с другом, с которым рад познакомиться, даже если тот ничего не может ему дать кроме себя самого. Для Джеймса этого было достаточно. Просто Римус — был достаточен. Джеймс теплый, от него пахнет эвкалиптовым гелем и шампунем. Римус держит его за спину одной рукой, другой обнимает Сириуса, а Сириус, в свою очередь, обнимает Джеймса. Их пальцы соприкасаются между его лопатками. Даже мизинцы переплетены, будто никто из них не хочет отпускать. — Так, мне правда пора, — сдавленно говорит Пандора. Джеймс отходит, а она уже тут, рядом, ждет. — Можно…? — Конечно. Иди сюда, — отвечает Римус, не опуская руки, подзывая ее жестом. Она не просит Сириуса отойти — будто понимает, что это все равно невозможно. Просто обнимает их обоих и замирает. Римус вдруг замечает, что рядом с ним она такая крошечная. Он с легкостью кладет подбородок ей на макушку, Пандора крепко сжимает их обоих, делает глубокий вдох, и отпускает. Она не задерживается. Раздает последние прощания и быстро уходит — у нее свои дела, и времени, по ее словам, у них осталось всего минут двадцать. Сириус продолжает держаться за Римуса, и, несмотря на возможные разногласия, Регулус и Джеймс просто… отходят. Дают им пространство. Не разговаривают, даже не смотрят друг на друга. Просто стоят рядом, и между ними столько напряжения, что будто третий человек встал между ними. — Они просто безнадежны, — бормочет Сириус с тяжелым вздохом, качая головой. Он поворачивается в объятиях Римуса лицом к нему, будто не хочет даже смотреть в ту сторону. — Когда-нибудь разберутся, — тихо говорит Римус. — Ты правда так думаешь? — Думаю… это вроде как закон равновесия. Все должно быть в балансе. Даже плохого не может быть слишком много. Рано или поздно, так или иначе, хорошее все равно приходит. Уголки губ Сириуса поднимаются в улыбке. — Слишком уж ты оптимистичный. — А у меня есть доказательство, не так ли? — шепчет Римус, мягко проводя рукой вверх-вниз по спине Сириуса. — Все дерьмо, что со мной случалось, и вдруг, ниоткуда, появился ты. — Я вернусь. Я… увижу тебя через год, — хрипло говорит Сириус, его ладони медленно скользят вверх по груди Римуса. — Ладно, — только и отвечает Римус. Он не хочет спорить. Он не позволяет себе надеяться. Не ждет. Он уже знает, как это бывает. — Знаешь, за год может многое случиться. — Знаю, — шепчет Сириус, сжимая пальцами его плечи, а потом осторожно скользит вниз, вдоль его рук. Римус поднимает бровь, глядя на него с явным интересом, и Сириус отвечает короткой, натянутой улыбкой. — Как ты и сказал: многое может измениться. Я могу забыть форму твоего тела, твой запах, как падают твои волосы, цвет твоих глаз… Я хочу запомнить тебя. Сердце Римуса болезненно сжимается. — Я немного не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Просто… Сириус, я хочу, чтобы ты знал, что ты ничем мне не обязан. Совсем. Ты… — Римус, — перебивает Сириус, и в голосе его звучит сталь. — Ты можешь встретить кого-то, — настаивает Римус, тихо, но с жаром. — И если встретишь, то это нормально. Это… — он глотает горечь, ревность, все, что сжимается внутри. — Просто не держи себя взаперти. Не отказывай себе ни в чем, и уж точно не ради меня. Не пытайся быть спасителем — ты не должен. Ты не мой спаситель, и мне он не нужен. У Сириуса подергивается мышца на щеке, он явно стискивает челюсти. — Никого другого не будет. Ты и сам знаешь… я не чувствую к людям такого. Вообще. — Но ты можешь позволить себе удовольствие, — напоминает Римус. — В этом нет ничего постыдного. Это твое право. Помнишь? — Нет, ты не… — Сириус морщится, качает головой, тяжело выдыхает. — Наверное, я плохо выразился. Я имел в виду буквально. Я не чувствую этого, в сексуальном плане. Даже к тебе сначала не чувствовал, это пришло не сразу, пришло с доверием. По крайней мере, эта часть, и все равно… я не хочу секса ради секса. Я хочу его только потому, что это с тобой. Понимаешь? Римус молчит пару секунд, переваривает. Потом кивает. — Да, понимаю. Все в порядке, — говорит он. Потому что действительно в порядке. Не его дело, как и чье-либо еще, диктовать, кого и как должен хотеть другой человек, или не хотеть вовсе. — Просто… если за этот год рядом вдруг окажется кто-то, с кем у тебя возникнет связь, то я не хочу, чтобы ты… — Римус, я понимаю, что ты пытаешься сказать, правда, — перебивает Сириус. — Это действительно благородно, но ты — единственный, кого я хочу. Все просто. Я буду думать о тебе каждый день, я буду скучать. — Он выдыхает, прерывисто, моргает быстро, будто прогоняет слезы. — Я буду скучать по тебе постоянно, без конца. Внутри не останется места ни для чего другого, потому что я хочу нас, и я подожду. Я бы ждал вечно, если бы пришлось. — Ну, в таком случае, год — это пустяк. Один миг, — шепчет Римус. Голос дрожит. Он склоняется ближе, лбом прижимаясь к лбу Сириуса, и закрывает глаза. — Год… Мы справимся, — так же тихо отвечает Сириус, и Римус пытается убедить себя, что это правда, что они справятся. Но в глубине души он все равно не верит, что они еще когда-нибудь увидятся. Им все равно предстоит расстаться на год, а может, и на дольше. И если это все, что у них есть, то Римус намерен прожить это до последней секунды. Он притягивает Сириуса ближе, обнимает крепче и целует — медленно, нежно, сдержанно, будто запоминает каждый миг. Поцелуй тянется долго, как будто у них впереди целая вечность. Римус вкладывает в него все, что чувствует, все, что не может сказать вслух. Он не хочет говорить «люблю», только потому что боится, что другого случая не представится. Какая-то упрямая часть его отказывается: если он не скажет это сейчас — значит, придется еще раз увидеть Сириуса. Просто чтобы сказать. Они целуются — не спеша, не сдерживаясь. А потом отстраняются. И тут же цепляются друг за друга. Римус зажмуривается, пряча лицо в волосах Сириуса, а тот прижимается к его плечу. Они просто стоят, молча дышат, и ничего больше. А потом, неизбежно, приходится отпускать. Они оба не хотят, это видно, но выбора нет. Сириус едва отходит, и тут же, будто потеряв равновесие, снова тянется вперед, как будто вот-вот снова упадет в его объятия. Римус с трудом сглатывает и делает шаг назад, не отрывая взгляда, будто жадно впитывает каждый штрих его лица, даже когда начинает пятиться к двери. — Пока, Римус, — шепчет Сириус. Так тихо, что едва слышно. — Пока, милый, — отвечает Римус, голос глухой, грудь стянута болью, глаза щиплет. Сириус резко вдыхает, лицо у него пылает от напряжения, от боли. Он отворачивается, опускает голову и почти бегом проходит мимо Джеймса и Регулуса, тянется к двери, как будто убегает сразу от всего. Римус смотрит ему вслед, и ощущение — будто в груди разлом. Дверь открывается. Закрывается. Сириус не оглядывается. Медленно, будто в полусне, Римус поворачивается и отходит в сторону комнаты. Делает шаг к стене, становится рядом, просто тенью — незаметный, чужой. Поднимает маску и прикрепляет ее обратно к лицу, но теперь она душит больше, чем когда-либо. Он моргает, прогоняя слезы, заводит руки за спину, опускает голову. И на этом все. ~•~ Поездка домой долгая. И тихая. Регулус молчит, Сириус тоже, поэтому и Джеймс не говорит ни слова. Он не нарушает молчания, потому что не знает, как это сделать. На столе — тарталетки, но Джеймс даже не смотрит на них. Всего две недели назад он ехал в Святыню в этом самом поезде, и у него хватало сил улыбаться, впускать в себя смех и тепло посреди тяжелой, удушающей реальности, которая тогда легла на их плечи. Он помнит, как дразнил Регулуса, как смеялся до слез, когда тот метнул тарталетку Сириусу в лоб. Сейчас кажется, будто с тех событий прошла целая жизнь. Как будто все те люди, кем они были тогда, исчезли. Джеймс тоскует по ним, по тем, кем они были до, и не верит, что когда-нибудь они смогут стать ими снова. Они все еще остаются собой — Джеймс, Сириус и Регулус — их сущность никто у них не отнял, но они изменились. Словно жестокие, капризные руки судьбы вылепили их заново, и какими бы они ни оставались в глубине души, прежними уже никогда не станут. Но, по сути, так и устроена жизнь. Это постоянная смерть и возрождение, маленькими шагами, незаметно, и со временем все это складывается в нечто ощутимое. Все должно меняться постепенно: ты уже не тот, кем был год назад, десять лет назад, или в момент своего рождения, но ты — это все еще ты, в своей вечно меняющейся форме. Ты растешь, учишься, живешь. Даже когда стоишь на месте, внутри все равно происходит сдвиг, ты просто не сразу его замечаешь, пока однажды не обернешься назад и не увидишь, как далеко ушел. Это и есть путь. Но так быть не должно. Да, все может измениться в одно мгновение, и ты вместе с этим, но перемены не должны быть настолько глубокими. Прошло всего две недели, и они уже неузнаваемы настолько, как люди становятся после долгих лет, а не после пары бессонных ночей. Некоторые вещи все же остаются, и в этом есть утешение. Есть что-то, что нельзя изменить или отнять никогда, что бы ни происходило. Джеймсу трудно осознать течение времени. Он искренне теряется в нем, он знает, как тяжело Сириусу было с памятью после арены, а у него, кажется, все дело именно во времени. В попытке понять, где он находится и в каком моменте. Бывают мгновения, когда он полностью теряется в себе, и тут же мысленно возвращается на арену, и его приходится вытаскивать обратно, в настоящий момент, в реальность. Он чувствует это и сейчас, когда поезд останавливается. Он не уверен, сколько прошло времени, он не уверен даже, действительно ли они вернулись, или все это просто круг, и впереди снова Святыня, и снова арена, и снова нужно бороться, чтобы вернуть Регулуса домой. Он не знает, он не может быть уверен. — Мне нужно поговорить с мэром, — хрипло говорит Сириус, когда все трое поднимаются на ноги, двигаясь медленно, настороженно, как будто до конца не верят, что это все взаправду. — Я улажу все, чтобы вы получили свои выигрыши как Победители. Вам обоим выделят дома в деревне Победителей. Присутствовать при этом не нужно, так что если вы хотите… — Можно я пойду с тобой? — перебивает Регулус. Он смотрит Сириусу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я не хочу их пока видеть. — Конечно, Реджи, без проблем, — мягко говорит Сириус. — Мы… если хочешь, я… я пойду с тобой. Регулус аккуратно кивает. — Спасибо. — Тебе не обязательно идти, — говорит Сириус, теперь обращаясь к Джеймсу. — Тебе лучше навестить родителей. Они, скорее всего, уже ждут у ворот. — Ты… когда все уладите, ты придешь, да? — спрашивает Джеймс, чувствуя себя неловко от собственного вопроса. Его взгляд на секунду задерживается на Регулусе, который сейчас изучает свои пальцы, будто забыл, что делать с руками. — Да, конечно, — шепчет Сириус. — Пойдем, Джеймс, я помогу тебе выйти. Ты первый, Регулус. Именно так они и делают. Регулус идет первым. Не оборачиваясь, проходит к дверям вагона и исчезает за ними. Джеймс и Сириус спускаются медленнее. Джеймс слишком долго сидел без движения, и его нога не в восторге — ни от покоя, ни от нагрузки. Стоит ей застыть, и она болит. Дашь нагрузку — болит еще сильнее. Она как деревянная, с ноющей болью, из-за чего ему приходится крепко опираться на Сириуса и трость, пока они медленно идут по проходу между сиденьями. Подниматься в поезд тогда было мучительно, но Сириус не дал ему упасть. Теперь спускаться не легче, и снова, Сириус не дает ему пошатнуться. Он помогает дойти до ступенек, спускается первым, встает у края платформы и протягивает Джеймсу руку, держит крепко, пока тот спускается. Нога отзывается резкой болью, заставляя Джеймса прикусить язык и остановиться — подождать, пока отпустит. Он поднимает голову, и воздух выходит из груди. Все будто сдвигается, путается, теряется время, и одновременно, его становится слишком много. Ничего не понятно. Идет снег. На земле лежит снег, и с неба медленно, почти лениво падают легкие хлопья. Как такое возможно? Снег шел, когда они уезжали. Разве не должна быть уже весна? Получается, зима пришла и ушла, и снова вернулась? Нет, это та же самая зима. Ему нужно несколько секунд, чтобы это понять. Весна где-то рядом, да, но пока все еще тот самый сезон, из которого они уехали. Странно осознавать, что все внутри него, и вокруг, так изменилось, а время года осталось тем же. Прошло всего две недели. Зима все еще здесь. У Регулуса снег в волосах, и он такой красивый. Стоит впереди, ждет их, и в его темных волосах — снег, точно такой же, как в тот день, когда ему исполнилось пятнадцать. Джеймс вдруг ощущает, будто его разрывает во времени — туда и обратно. Регулус перед ним будто мигает: пятнадцатилетний — совсем рядом, и двадцатипятилетний — всегда слишком далеко. — Ты справишься? — спрашивает Сириус, возвращая его в реальность. — Хочешь, мы проводим тебя до ворот? Джеймс качает головой. — Нет, я сам. Идите. Сириус смотрит на него с сомнением, но через секунду все же отпускает руку. Джеймс привыкает к весу трости, кивает и медленно идет вперед. Регулус подходит к Сириусу — им идти в другую сторону, по верхней тропе. Джеймс не удерживается и оглядывается, и сердце у него замирает, болит оттого, как Регулус тоже смотрит на него в ответ. В его волосах все тот же снег, а в глазах — все, что Джеймс когда-либо хотел запомнить. Его глаза. И одновременно они оба отводят взгляд. Путь к воротам — медленный, трудный. Снег почти не лежит на земле, просто тонким покрывалом припорошил все вокруг, но Джеймсу все равно тяжело идти. Он боится оступиться, боится, что трость соскользнет по мокрой земле, по грязи, по наледи. Каждый шаг — выверенный, осторожный. Он не торопится. Когда он доходит до ворот, они еще закрыты. Он нажимает кнопку вызова с внутренней стороны, и ворота начинают открываться. За ними кирпичная стена, а сами ворота — металлические, сквозь них ничего не видно, не заглянуть ни внутрь, ни наружу. Джеймс стоит и ждет. Сердце бьется слишком громко. И когда створки наконец расходятся, он едва не спотыкается на месте, захлебываясь вдохом. Потому что они там. Он боялся, что их не будет. Но они здесь. Прямо здесь. Он не успевает сделать и шага. Как только они его замечают, Эффи и Монти бросаются к нему. Он успевает вдохнуть — один, судорожный вдох — и они уже рядом, обнимают с двух сторон, держат, прижимают. Джеймс тут же оседает в их объятия, цепляется в них изо всех сил, и на выдохе из него вырывается сдавленный всхлип. Они держат его, и он дома.