Crimson Rivers \ Багровые Реки

Римус поднимает взгляд, когда Сириус входит на кухню. Его лицо напряжено, будто он изо всех сил старается не выдать, что творится у него внутри. — Полагаю, все прошло не очень? — осторожно спрашивает Римус, заворачивая сэндвич, только что поджаренный для Сириуса, и протягивает его. — Он ударил меня. Опять, — бормочет Сириус. — Он еще спал, просто… среагировал. Надо было сначала его разбудить, прежде чем прикасаться. Римус тяжело вздыхает. — Ты просто хотел убедиться, что с ним все в порядке. Не кори себя за это. — А мне и не надо. Он уже сделал это за меня, — бурчит Сириус. — Перестань, — фыркает Римус, качая головой. — Вижу, синяков нет. Ты не пострадал? Губы Сириуса дрожат, почти в улыбке. — Нет, я в порядке. Я почти отбил все удары. Да и он даже не понял, что произошло. Хотя, когда окончательно проснулся, был все равно не в настроении. Или… мне так кажется. — Все еще молчит? — Ни слова. Мне кажется, он просто делает все, чтобы люди оставили его в покое. Хотя, по крайней мере, так он хоть что-то ест. Завтракать с нами не хочет, поэтому ты бы мог…? — Да, я отнесу ему, — сразу говорит Римус. — Спасибо. Ты лучший, — говорит Сириус, наклоняется и быстро целует его в губы, рассеянно улыбаясь, прежде чем отстраниться. — Что-нибудь еще могу сделать? — спрашивает Римус. — Разве что уговоришь его зайти в душ… — Сириус снова хмурится, привычное беспокойство проступает в его взгляде, он начинает прикусывать губу. — Похоже, он теперь боится воды, и я его не виню. Но ему ведь все равно придется — хотя бы перед интервью, и если он откажется, ничего хорошего не будет. Я просто… не знаю, как… — Я постараюсь что-нибудь придумать, — тихо говорит Римус, и сердце сжимается у него в груди. — Ты Пандору видел? — Джеймс сказал, что не против ее визита, так что она уже пошла к нему. — Сириус бросает взгляд на часы на стене и хмурится. — Мне пора. Ему сегодня дадут трость, а у меня встреча перед тем, как его отпустят. Римус моргает. — С кем? — С теми, кто скажет, когда будет интервью, — отвечает Сириус. — Я все расскажу, как вернусь, ладно? — Ладно, — кивает Римус. Сириус быстро кивает в ответ, все еще рассеянный, и на прощание целует Римуса в щеку. Римус в этот момент заканчивает завтрак, так что только слегка склоняется навстречу, принимая прикосновение. Потом он смотрит, как Сириус уходит, и тихо вздыхает. Жизнь редко бывает щедра, и особенно жестока она к ним — не дает достаточно времени быть вместе. Когда Сириус уходит, вместе с ним и Пандора, в апартаментах снова воцаряется тишина. И эта тишина кажется Римусу зловещей — как предвестие того, что случится, когда однажды все действительно уйдут. Завтрак он делает легкий — что-то, что Регулус точно сможет съесть. Но прежде чем он набирается смелости постучать в дверь, проходит еще какое-то время. Каждый раз, когда Римус смотрит в эти мертвые, пустые глаза, у него внутри все переворачивается. Он до сих пор не знает, как к нему подходить: бережно, как к раненому? Или так, будто ничего не случилось? На стук, конечно, никто не отвечает. Никогда не отвечает — никому. Это просто предупреждение, чтобы Регулус не испугался и не взорвался из-за вторжения в его пространство. Осторожно, Римус приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. Как и ожидалось — комната пуста. Регулус теперь все чаще сидит на балконе. Римус до конца не понимает почему, но, похоже, ему там спокойнее, чем где бы то ни было. Римус бы подумал, что шум города должен угнетать, особенно после всего, что произошло, но, видимо, именно эти звуки приносят Регулусу странное, неуловимое утешение. Римус опять стучит, прежде чем выйти на балкон. Он не хочет рисковать получить по лицу с порога. С первого взгляда ясно — Регулус напряжен. Хотя, впрочем, он всегда напряжен, так что дело, скорее всего, не в самом Римусе. — Я принес тебе завтрак, — говорит он и ставит тарелку на стол. Колеблется, но все же садится напротив. Регулус не отвечает. Даже не смотрит на него. — Тебе не обязательно доедать. В ответ — снова тишина. Римус не знает, что сказать. Не знает, что сделать. Он лишь глухо вздыхает, тихо просит позвать, если что-то понадобится, и уходит обратно в аппартаменты. Возвращается к посуде, просто чтобы занять руки, и не думать. Потом собирает одежду, включает стирку — только бы не сидеть без дела. Через время идет забрать тарелку — и находит ее, аккуратно поставленную у двери. Пустую. Ну, хоть поел, уже хорошо. Победа, как ни крути. Он относит тарелку и моет ее вместе с остальной посудой. Римус вытирает пыль. Римус протирает поверхности. Римус подметает пол. Римус складывает одежду и убирает ее по местам. Он проводит часы, просто пытаясь понять, как помочь Сириусу помочь Регулусу, потому что хочет, потому что не может иначе — хоть как-то, хоть чем-то, если это вообще возможно. Ничего дельного в голову не приходит, и, может быть, это значит, что лучше оставить все как есть и не лезть. Но когда это Римус когда-либо умел держаться в стороне и поступать правильно? Никогда. Поэтому он собирается с духом и снова стучит — сначала в дверь Регулуса, а потом в балконную, зная, что тот, скорее всего, все еще там. Так и есть — Регулус даже не шелохнулся. Все так же сидит, поджав ноги, будто хочет стать меньше, исчезнуть. Уставился в одну точку, в никуда. Римус думает: если бы он был на его месте, то хотел бы, чтобы с ним говорили честно. И он решает начать с правды. Без красивых вступлений — просто говорит: — Тебя заставят пойти в душ. Регулус тут же напрягается, будто по команде. Челюсть сжимается так сильно, что на виске вздрагивает мускул. Он впервые поворачивается к Римусу и по-настоящему смотрит. В этом взгляде — ледяное обещание, что если кто-то посмеет приблизиться, он разорвет его в клочья. Это пугает. — Я понимаю, почему ты не хочешь, — продолжает Римус, потому что действительно понимает. — Но не все будут это учитывать. Святым… — он сглатывает. — Им важно только одно, чтобы все было по их правилам. Ты понимаешь, о чем я? Если потребуется, они заставят. Во взгляде Регулуса что-то меняется. Вместо ярости в нем появляется другое — отчаяние, уязвимость. Он сжимается в кресле, становится меньше, будто ребенок, загнанный в угол. Он боится. По-настоящему. — Это несправедливо, — твердо говорит Римус. — Это неправильно. И мне жаль. Если бы существовал хоть какой-то способ обойти это — Сириус бы нашел его. Для тебя — точно бы нашел. Но его нет. И, может быть, будет лучше, если ты сделаешь это сам. По своей воле. — Я не могу, — хрипло шепчет Регулус и зажимает глаза, будто от боли. Римус глубоко вдыхает. Он дает себе секунду. Думает о том, чего именно Регулус так боится. Слишком много возможных причин, слишком много историй за этим страхом. Ответ не лежит на поверхности, не очевиден. Он не знает истоки, а значит, остается только одно: спросить. — Это сама вода? — шепчет Римус, наблюдая, как веки Регулуса дрожат, приоткрывая глаза. В его взгляде — призраки. — Слишком много воды? Бегущая вода? — Я... — Регулус будто борется с самим собой. Его лицо искажается, потом он резко мотает головой. — Она холодная. Она... пробирает до костей. Проникает в рот, тянет вниз. А потом кровь. Кровь. И руки... — Ладно, — быстро перебивает его Римус. Его будто разрывает изнутри, теперь он понимает. Полностью. До конца. Регулус говорит так, будто это происходит с ним прямо сейчас. Будто любое прикосновение воды к коже переносит его туда, обратно. — Хорошо. А если... если вода будет теплой? И ее будет совсем немного? У тебя же есть ванна, Регулус. — Я не знаю. Не знаю. Я... — Регулус сдается, опуская лицо на колени и тяжело дышит, ровно, по счету. — Ладно, — мягко говорит Римус. — Просто... подожди немного, хорошо? Я скоро вернусь. Регулус не отвечает, как и всегда. Римус встает и уходит на кухню, берет кружку, а потом возвращается — снова стучит, на всякий случай. Регулус все еще на балконе, и Римус, не мешкая, заходит в ванную, плотно прикрывая за собой дверь, чтобы заглушить звук воды. Ванна встроенная, неглубокая — пятьдесят сантиметров, не больше, но Римус наполняет ее лишь на четверть. Ровно столько, чтобы его ладонь, опущенная на дно, скрывалась чуть выше запястья. Вода горячая, однозначно не холодная, но не обжигающая. Почти на грани, но Римус думает, что контраст пойдет на пользу. Он наливает в воду немного геля для тела, аккуратно размешивает, чтобы в ванной витал приятный аромат — не кровь, ничего похожего, только чистота. На край он ставит гель, шампунь, кондиционер и кружку. Потом выпрямляется и возвращается на балкон. Регулус бледен, дрожит. Он напряжен, на грани — и это видно даже без слов. — Ты, конечно, не обязан, — начинает Римус, — но, если бы это был я... я бы хотел сделать это по-своему. Вода горячая. Чистая. Ее совсем немного. — Я не знаю, смогу ли, — резко бросает Регулус. Слова — как удар кнутом, полные злости, страха, растерянности. — Хочешь попробовать? — спокойно спрашивает Римус. Регулус молчит. Только дышит. Его пальцы вздрагивают на коленях, тело напряжено, как перед рывком. Проходит время — Римус терпеливо ждет. И, наконец, Регулус поднимается с кресла. Медленно, скованно, но поднимается. — Я могу уйти, — предлагает Римус. — А могу остаться. Могу быть за дверью или рядом. Могу говорить. Или молчать. Просто скажи, как тебе будет лучше, и я сделаю. — Сириус тебе разве не говорил, что ты нам не слуга? — резко бросает Регулус, явно на пределе. — Я слуга Святыни, — спокойно отвечает Римус. — Но сейчас... я просто помогаю другу. — Мы не друзья, — замечает Регулус, но в голосе уже меньше остроты. Римус уверен — эта словесная перепалка успокаивает его, отвлекает от воды. — Тебе не обязательно быть моим другом, чтобы я был твоим, — просто говорит Римус. — Позволь мне помочь. Регулус сжимает челюсть, руки сжаты в кулаки. Но он все же идет за Римусом внутрь. Тот открывает дверь в ванную, пропускает Регулуса вперед. Регулус замирает на пороге — смотрит на воду, как будто перед ним не теплая ванна, а котел с кипящим адом. Просто стоит, не двигаясь. Римус аккуратно проходит мимо, стараясь не задеть, и опускает руку в воду. Медленно водит в ней ладонью, потом поднимает и стряхивает капли. — Вот, — тихо говорит он, протягивая руку. Глаза его ясные, спокойные. — Сириус приревнует, — рассеянно замечает Регулус, но все же тянется и берет Римуса за руку. Прикосновение к воде его не пугает. Видимо, дело не в ней самой. Римус думает: все дело — в водоемах. В реках. В потоках. В избытке. В том, что напоминает реку. — Ничего, — легко отзывается Римус. — Он такой милый, когда ревнует. Он усмехается, когда Регулус рефлекторно морщит нос. Это движение будто вырезано в памяти — точно так же Сириус корчился, когда Джеймс начинал флиртовать с Регулусом на арене. Та же самая гримаса. Честно говоря, на них обоих это смотрится до смешного одинаково — и одинаково очаровательно. — Ну так что, — продолжает Римус, — мне остаться или уйти? Регулус с шумным вздохом опускает руку. — Я, конечно, не хочу, чтобы ты глазел на меня голого, черт побери, но... — Я могу закрыть глаза, — невозмутимо предлагает Римус. — И я должен тебе вот так просто поверить? — Ты можешь поверить хотя бы в то, что единственный человек, которого я хочу видеть голым, — это твой брат. — Лучше бы ты боялся меня, как раньше, — бурчит Регулус. И, надо признать, он имеет право. Римус и правда немного его боялся — не потому, что тот мог ударить или вспылить, а потому что Римус не знал, как с ним обращаться, как не ошибиться. — Просто… останься за дверью. — Без проблем, — кивает Римус и тут же делает, как сказано. Выходит из ванной, опускается вдоль стены рядом с дверью, смотрит в пространство, в сторону кровати напротив. Они молчат. Но Римус слышит, как Регулус медленно раздевается: шелест ткани по коже, легкие удары одежды о пол. Потом — тишина. Ни всплеска, ни намека на то, что он зашел в воду или хотя бы прикоснулся к ней. Только неровное дыхание, дрожащее, как струна. И тогда Римус начинает говорить. Осторожно, неуверенно — не зная, нужно ли это сейчас. Но Регулус не просит его заткнуться, и это уже знак. Постепенно Римус входит в ритм, вспоминает одну из бесконечных, бессмысленных историй, услышанных за эти годы в Святыне. У него их целый архив. Сплетни про скандалы, разборки, интриги. Минут через десять — тихий всплеск. Едва уловимый. Не нырок, конечно, но уже не пустота. Значит, что-то получилось. Римус продолжает — болтает, как радио на фоне, не замолкая. Он говорит и говорит, а потом слышит: легкий шорох — кто-то двигается в ванне. Плеск. Щелчки от крышек баночек. Все это — как музыка. Значит, Регулус внутри. И пока все тихо — даже слишком, что начинает беспокоить Римуса, но он не останавливается. — Вэлда была в бешенстве, потому что Кинсом поцеловал ее жену. А Кинсом утверждал, что это не его вина, потому что он был пьян, что, конечно же, полная чушь. В итоге она потеряла и жену, и друга. А я вот недавно узнал, что они поженились, и Вэлда потом пыталась сжечь их дом. И, если честно? Я ее понимаю, — бубнит Римус, качая головой, вспоминая всю ту мыльную оперу, что закрутилась в Святыне. Из ванной доносится тихий, сдавленный звук, и Римус замирает. Сначала ему кажется, что это смех — что вполне логично, история действительно абсурдная. Но он понимает: это не смех. Это тихий, едва слышный всхлип. — Регулус? — зовет он. — Н-нормально, — отзывается тот, голос срывается. Он явно плачет. Римус выпрямляется, сдерживая порыв заглянуть в дверь и убедиться, что с ним все в порядке. — Просто… не замолкай, пожалуйста. Римус тяжело сглатывает, зажмуривает глаза, когда его накрывает волной печали. Но выдыхает и продолжает: — Потом Вэлда все-таки вышла замуж еще раз, а ее бывшая жена изменила Кинсому с его собственной матерью. Вот тебе и карма... И он продолжает говорить. С тяжестью в сердце, но говорит. А за закрытой дверью Регулус продолжает плакать. ~•~ — Как прошла встреча? — спрашивает Пандора. Сириус тяжело вздыхает и с трудом отрывает взгляд от Джеймса, который медленно перемещается по комнате, опираясь на трость. Лоб у того хмурится, все внимание сосредоточено на каждом шаге. — Прошла и слава богу, — отзывается Сириус. — Плохие новости? — тихо уточняет Пандора. — Я не в восторге, — признается он, плотно сжимая губы. — Я надеялся, что у них хотя бы будет один день… немного прийти в себя, адаптироваться. Но этого не будет. Интервью назначены на завтрашний день, после обеда. Последняя ночь — здесь, а утром мы уезжаем. Я почти был уверен, что все так и сложится, но, честно, надеялся, что им дадут хотя бы сутки, чтобы подготовиться. — Они будут готовы, Сириус, — мягко говорит Пандора. — Мы с тобой позаботимся об этом. — Я не хочу делать с ними такое, — хрипло признается он, бросая на нее взгляд. — То, чему мы должны их научить, к чему подготовить… Пандора, я не хочу. Пандора морщится, лицо ее становится жестче. — Я знаю. Но это… — она осматривается, затем склоняется ближе и понижает голос. — Ты понимаешь, что это необходимо. То, что сделал Джеймс… — Знаю, — перебивает Сириус, сглатывая. — Лучше, чем кто бы то ни было. — А он — нет, — шепчет Пандора, поворачиваясь к Джеймсу, который все так же медленно двигается через комнату, тяжело опираясь на трость. — Нет, не знает, — тихо соглашается Сириус. В позвоночнике словно сжимается стальная петля страха. — Да, это был вызов… но он сделал это не ради бунта. — Из-за любви, — заканчивает за него Пандора. Сириус снова вздыхает. Голос его мрачнеет. — Да. — Ну, хотя бы врать ему не придется, — тихо замечает Пандора, потом прочищает горло и выпрямляется. — Хочешь, я схожу проведать Регулуса, пока ты отведешь Джеймса? — Спасибо, — говорит Сириус, а затем, когда она поворачивается, чтобы уйти, мягко хватает ее за руку. Он берет ее ладонь, подносит к губам и целует в костяшки пальцев. В его глазах — теплая благодарность. — Правда, Пандора. Спасибо. Пандора отвечает ему легкой улыбкой, сжимает его руку и уходит, оставляя его с Джеймсом. Сириус молча наблюдает, как тот делает еще один круг по комнате, а затем подходит к нему. — Медленно у меня выходит, — с неловкой полуулыбкой признается Джеймс, поднимая голову. В уголках глаз напряжение — трость помогает, но не стирает всю боль, особенно пока рана еще свежая. — Все в порядке. Пойдем в твоем ритме, — уверяет его Сириус. Джеймс чуть колеблется. — Значит, я свободен? — Абсолютно. Пойдем, я тебя отсюда вызволяю, — торжественно заявляет Сириус, с улыбкой подмигивая и подавая локоть. — Обратно в апартаменты? — спрашивает Джеймс с хрипловатым смешком, цепляясь пальцами за локоть Сириуса, второй рукой сжимая трость. Они вместе направляются к двери. — Ага. — Туда, где Регулус? Сириус едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и снова коротко бурчит: — Ага. — Что? — ворчит Джеймс. — Что за лицо? — Не было никакого лица. — Было. Ты скорчил лицо, Сириус. — Я не скорчил лицо. — Я видел. Ты скорчил лицо, когда я упомянул Регулуса. — Я правда не корчил, — упрямо возражает Сириус. Джеймс легонько щипает его за руку и настаивает: — Сделал. Ну, признайся, что за лицо? Ты… ты зол? Тебе не нравится? То, что я к нему чувствую. Ты против? — Джеймс, — тихо говорит Сириус, глядя прямо перед собой, пока они идут по коридору, — я не думаю, что сейчас подходящее время для этого разговора. — Просто раньше мы вообще об этом не говорили, — вздыхает Джеймс. — Я знаю почему. Мы оба думали, что смысла нет. Но теперь, мне кажется… надо. Сириус прищуривается, проводит языком по зубам, борясь с нарастающим раздражением. — Совсем не обязательно. — Ты злишься, — говорит Джеймс сникшим тоном. — Конечно, я… — Сириус делает глубокий вдох, пытаясь говорить без остроты. Он бросает взгляд на Джеймса — тот смотрит настороженно, внимательно, и Сириус тут же сдувается. Вздыхает. — Все сложно. — Еще бы, — усмехается Джеймс, хотя получается у него слабо. — Поверь, я знаю. — Ты ведь мне ни черта не сказал, — шепчет Сириус чуть резче, чем хотел бы. — Десять лет, Джеймс. И ни слова. — А что я должен был сказать? — тихо спрашивает Джеймс. — «Слушай, Сириус, я по уши влюблен в твоего брата, который терпеть меня не может, а с тобой у него отношения вообще как по минному полю, но ничего, не переживай, ведь шансов у меня все равно нет — он скорее плюнет мне в лицо, чем посмотрит как-то по-другому»? Без обид, но что бы это изменило? Это только добавило бы проблем. — Смысл в том, что я твой лучший друг, — шипит Сириус. — А ты с этим сам боролся, страдал от этого. Ты все держал внутри, один, не дал мне ни шанса быть рядом. Ты даже не позволил мне заботиться о тебе, Джеймс. А я бы заботился. Правда. Я бы выбрал это. — Я просто… не хотел, чтобы тебе стало еще тяжелее, — хрипит Джеймс, опуская голову. — Вы и так с Регулусом… ну, ты знаешь. Я не хотел тебя ставить между, не хотел добавлять еще бремя. Сириус медленно выдыхает, поднимает свободную руку и накрывает ею пальцы Джеймса, все еще вцепившиеся в его локоть. — Ты не бремя. Никогда не был. Ни твоя боль, ни твои проблемы — ничто из этого не бремя для меня. — Но он же твой брат, — срывается с губ Джеймса. Он прикусывает губу. — Да, я в курсе, — сухо отзывается Сириус, и Джеймс снова опускает голову, теперь уже от смущения. — Я понимаю, что все непросто. Тогда было непросто, и сейчас не легче. Но я твой лучший друг. Мне можно доверять. Даже… это. Джеймс поднимает голову, хмурится. — Но тебе это не нравится. — Не по тем причинам, о которых ты, возможно, думаешь, — тихо отвечает Сириус, и в голосе его настоящая, искренняя горечь. — Дело не в том, что ты мой друг, а он мой брат. И не в том, что я ревную в обе стороны — хотя я ревную, так что будь начеку. Все дело в том… как это произошло. — Он сглатывает, встречается с Джеймсом взглядом. — Понимаешь, мне на самом деле все равно. После всего, что было, я правда надеюсь, что вы оба получите хоть кусочек счастья. Я это говорю серьезно. Проблема в том, что у вас не было выбора. Все случилось не потому, что вы этого хотели, а потому что надо было выживать. И это — несправедливо. Ни по отношению к тебе, ни к нему. Вы оба заслуживали намного лучшего. — Возможно, — говорит Джеймс, и голос его звучит до боли пусто, — но, несмотря на причины, то, что я к нему чувствую — это настоящее. Это по-настоящему, Сириус. — Я знаю, — отвечает тот. Джеймс долго молчит. Он все сильнее опирается на Сириуса по мере того, как они идут, и не говорит ни слова до тех пор, пока не заходят в лифт. — Он сказал… перед тем как… Я… Я ничего не жду, ты знаешь, правда, — начинает он и тут же сбивается. — Но он… — Джеймс, — очень осторожно говорит Сириус. — Он выбрал меня, — хрипит Джеймс, глядя на Сириуса широко раскрытыми, темными глазами, полными сбивчивых чувств. — Он не сказал, что любит меня, но… он сказал что-то похожее. Наверное. И я… Сириус, я до сих пор ни черта не понимаю. Все еще запутан до чертиков. И злюсь. Я умолял его этого не делать, а он все равно… Почему он так поступил? Потому что он любит тебя, думает Сириус. Но не говорит этого. Потому что это будет нечестно. Одно дело — говорить Регулусу, что Джеймс его любит. Это и так очевидно, Джеймс говорил это прямо, не раз. А вот сказать Джеймсу, что Регулус любит его — совсем другое. Он не сказал, он показывал. Но у Регулуса с чувствами все не так просто. У него любовь — совсем не то же самое, что у Джеймса. И с этим им предстоит разбираться вместе, если они захотят. Если смогут. Сириус знает: Регулус любит Джеймса. Теперь он уверен в этом. Но он не может сказать об этом Джеймсу. Потому что одной любви недостаточно. Она не исправит сломанный мир, не прогонит кошмары Регулуса, не вылечит боль Джеймса. Она не сотрет прошлое и не гарантирует будущее. Любовь делает все только сложнее. Ее нужно выбрать. Ее нужно удерживать. А Сириус не может обещать, что у них это получится. Не может дарить Джеймсу надежду, если сам не знает, есть ли у нее основа. Поэтому все, что он может сказать: — Я не знаю. — Просто… — Джеймс тяжело выдыхает и качает головой, когда они выходят из лифта. — Может, сейчас это вообще не важно. Потому что… все слишком. Я сам едва справляюсь, и знаю, что он тем более не готов. Пока что. Но я просто… Я хочу его увидеть. Вот и все. Просто увидеть, знать, что он здесь. Понимаешь? — Он… — Сириус слегка морщится, и Джеймс тут же смотрит на него с тревогой, и это вполне заслуженно. — Честно говоря, он сейчас не в лучшей форме. Почти ни с кем не разговаривает. Так что… Просто будь готов, что он тебя проигнорирует. Не принимай на свой счет. Ему просто тяжело. Ты сам это знаешь. — Он и не должен со мной говорить, — сразу отвечает Джеймс. — Я только увидеть хочу. Сириус кивает. — Я понимаю, Джеймс. Скоро увидишь. Очень скоро. Мы почти пришли. — Ты бы… — Джеймс запинается, не в своей тарелке. — Что? — Ты… не обязан, конечно, но… ты не мог бы сегодня остаться со мной? Переночевать? — Конечно, — отвечает Сириус без раздумий. — Спасибо, — тихо выдыхает Джеймс. Остаток пути до апартаментов они проходят молча. Идут медленно — Джеймс все еще привыкает к трости. Сириус его не торопит. Да и не дает Джеймсу торопить самого себя. Это теперь часть жизни, это требует времени, а у них обоих есть дурная привычка — стремиться к цели, забывая про тело. Так что теперь Сириус следит, чтобы Джеймс не загонял себя до изнеможения. Он слишком многого от себя требует — всегда. Когда они входят в апартаменты, Сириус невольно осматривается — может, Регулус наконец вышел из своей комнаты? Но его нигде нет. Римуса тоже. Только Пандора встречает их у входа — встает, и ее улыбка натянута, слишком напряженная, чтобы быть искренней. Сириус сразу ведет Джеймса к креслу, чтобы тот мог сесть, но смотрит на Пандору вопросительно — потому что у нее на лице написано, что что-то произошло. — Тебе стоит заглянуть к Регулусу, — говорит она, и Джеймс тут же поднимает голову, глаза округляются. — Я останусь с Джеймсом и принесу ему что-нибудь выпить. Джеймс, что тебе налить? — Что-нибудь, чтобы хоть немного отпустило, — мрачно бурчит он, прислоняя трость к подлокотнику. — Нет, — резко возражает Сириус. Он знает, как легко это может стать скольжением вниз. Джеймс хмурится, но Сириус смотрит строго и не уступает. Потом снова поворачивается к Пандоре: — Просто воду. Я скоро вернусь. — Хорошо, — кивает Пандора, пожимая плечами, когда Джеймс с досадой запрокидывает голову к спинке кресла. Сириус похлопывает его по плечу извиняющимся жестом, но не дает себя разжалобить — и это, по правде сказать, уже достижение. Обычно он сдается почти сразу. Джеймс недовольно бурчит себе под нос, когда Сириус уходит, — и ладно. Сириус не винит его, но и не позволяет этому остановить себя. Он идет по коридору к комнате Регулуса и, дойдя до двери, стучит, уже тянется за ручкой — и с удивлением обнаруживает, что дверь заперта. Он моргает, и сердце тут же сжимается в панике, но прежде чем страх успевает подскочить к горлу, дверь приоткрывается. Он снова моргает, когда в щель выглядывает лицо Римуса. Тот только на секунду встречается с ним взглядом — и тут же захлопывает дверь, оставляя Сириуса в растерянности по ту сторону. Доносится приглушенный разговор, потом дверь открывается снова — Римус появляется на пороге второй раз. — Где Джеймс? — спрашивает он. — Эм… сидит в общей комнате? — отвечает Сириус, сбитый с толку. Римус кивает и снова прикрывает дверь. За ней — еще одна короткая, неразборчивая перепалка. Но Сириус различает голос Регулуса. Он говорит. И в груди у Сириуса тут же вспыхивает надежда, волной накрывает тепло — это Римус сумел его разговорить. Серьезно. Он действительно смог. Через минуту дверь скрипит в третий раз, и Римус выходит, устало вздыхая. Закрывает за собой и кашляет в кулак, натягивая на лицо слабую улыбку. — Привет. — Привет, — отзывается Сириус, приподнимая брови. — Можешь зайти, — говорит Римус. — А я пока постою здесь и… прослежу, чтобы… — он замолкает, быстро бросает взгляд по коридору, а потом наклоняется ближе и почти шепотом, еле слышно, заканчивает: — Чтобы Джеймс не зашел. Регулус не хочет его видеть. Сердце Сириуса сразу проваливается куда-то вниз. — До сих пор? Но… Черт, Римус, он правда хочет его увидеть. Просто увидеть, не больше. — Можешь попробовать, конечно, — Римус кривит лицо, явно не веря, что это сработает. — Но я бы не настаивал. У него… был тяжелый день. — У Регулуса? — Да. — Что случилось? — Сириус напрягается с головы до пят. Римус сглатывает. — Он принял ванну. Это было… тяжело. Я помог. — Ты… — Сириус чуть отклоняется назад. — «Помог» — это как? — В смысле «помог», — повторяет Римус, и уголки губ предательски подергиваются, когда Сириус хмурит брови. — Не переживай, я его голым не видел, если ты об этом. Я просто сидел за дверью и говорил с ним. Все равно — для него это было ужасно. Сириус смотрит на него, как на чудо. — Как, черт возьми, тебе удалось его на это уговорить? — Я просто… говорил с ним, — пожимает плечами Римус. — Честно, сам не понимаю. С тех пор он почти все время рядом. Вышел из комнаты, сел на кухне, пока я готовил. Мало говорил, но слушал. Ему, кажется, понравилось. А как только Пандора вернулась и сказала, что Джеймс скоро придет — тут же заперся снова. — Он… за тобой ходил? — тихо повторяет Сириус, и лицо его тут же смягчается от этой картинки. Римус выглядит немного озадаченным, но все же кивает. — Да. Как очень тихая тень. — Ты чудо, — выдыхает Сириус, совершенно ошеломленный. Что-то в самой идее того, что Регулус бродит за Римусом по пятам, кажется ему почти забавным, но в то же время это имеет смысл. Если Римус помог Регулусу справиться с чем-то, чего тот боялся до ужаса, то теперь он вполне может чувствовать рядом с ним себя в безопасности. — Спасибо. Римус, правда, я… — Не нужно меня благодарить, — мягко перебивает он. — Я сам хотел помочь. И, знаешь… мне кажется, у меня получилось. Хотя бы немного. — Конечно получилось, — тихо говорит Сириус, и сердце у него раздувается от нежности. Римус действительно выглядит так, будто гордится тем, что смог помочь, пусть и чуть-чуть. Сириус мотает головой, чувствуя, как любовь к этому человеку накрывает его с такой силой, что становится трудно дышать. Он делает шаг вперед, берет лицо Римуса в ладони и тянется к нему за поцелуем. Римус охотно тянется навстречу, его руки мягко ложатся на шею Сириуса, кончиками пальцев едва-едва касаясь кожи, как будто она — сокровище. Долго, очень долго они просто стоят и целуются — неторопливо, по-настоящему, чувствуя каждый миг, пока наконец не отстраняются друг от друга. — Иди, — шепчет Римус, приподнимаясь, чтобы осторожно поцеловать его в самый кончик носа. — Иди, посмотри на брата. Сириус тихо мычит в ответ, его глаза медленно открываются, и тут же щеки начинают гореть, потому что Римус смотрит на него с такой теплотой… Та нежность заставляет Сириуса улыбнуться в ответ, а Римуса — тихо рассмеяться. Сириус тоже смеется, быстро целует его еще раз и только после этого разворачивается и входит в комнату. — Это просто я, — говорит он вслух, сразу захлопывая за собой дверь, потому что Регулус тут же поднимает голову, смотрит на него подозрительно, с прищуром, весь в напряжении, сидя на вершине кровати. — Джеймс отдыхает, не волнуйся. — Отдыхает? — спрашивает Регулус с интересом, который всеми силами пытается скрыть. — Ага. Привыкает к трости, но, увы, это не значит, что боль в ноге просто исчезает, — бормочет Сириус, подходя ближе и садясь на край кровати, всего в нескольких сантиметрах от носков Регулуса. Тот долго молчит, но постепенно напряжение уходит из его тела. Он по крайней мере не замыкается рядом с Сириусом — и это уже много. Сириус внимательно осматривает его, ведь он не видел его с самого утра, и не может не искать перемен. И они есть. Регулус вымыт. Волосы еще чуть влажные, больше не висят грязными прядями, а лежат мягкими волнами, с легкими завитками. Он чистый, переодетый — в майку с длинным рукавом и удобные домашние штаны. Единственный шрам, который виден, — на шее. — С ним все в порядке? — наконец спрашивает Регулус. Он не поднимает глаз и морщит лоб, теребя шов на штанах. — Он… старается, — отвечает Сириус, потому что нет, с Джеймсом не все в порядке. Ни с ним, ни с Регулусом. Но Сириус знает Джеймса слишком хорошо и видит, насколько тому сейчас тяжело. Это не всегда заметно, но тишина, в которую он вдруг уходит, рассеянность, с которой он отстраняется, напряженная настороженность рядом с теми, кому не доверяет — все это говорит само за себя. И все же он старается. Даже сейчас. Регулус хмурится сильнее: — А с ногой? — Со временем станет лучше, — объясняет Сириус. — Пока что он будет с тростью, но потом, возможно, сможет обходиться без нее. Не всегда, но иногда — да. — Он… — Регулус замолкает, не договаривая. Сириус сжимает губы, потом осторожно говорит: — Ты можешь его увидеть. Он совсем рядом. — Нет, — отзывается Регулус мгновенно. — Я не хочу его видеть. — Реджи, — шепчет Сириус, — он очень хочет тебя увидеть. Просто увидеть, и все. Ему нужно знать, что ты жив. Вот и все. Разве ты не… — Нет, — отрезает Регулус. — Тебе не нужно с ним говорить, — пытается Сириус, голос у него срывается от напряжения. Он не хочет давить — правда, не хочет — но знает, как много это бы значило для Джеймса. — Ты… — Я сказал: нет! — выкрикивает Регулус, вскидывая голову. Его глаза становятся дикими, грудь ходит ходуном от сбивчивого дыхания, руки сжаты в кулаки. — Я не хочу его видеть! Ни за что! — Хорошо, эй, все нормально. Тебе не нужно, — быстро говорит Сириус, тут же отступая, как только понимает, что это не просто упрямство или каприз. Это что-то серьезное, большое, болезненное. И завтра это станет настоящей проблемой, когда выбора у Регулуса уже не будет. Но сейчас важнее всего успокоить его, и Сириус, почти инстинктивно, тянется, чтобы коснуться его руки. Это — ошибка. Как только пальцы Сириуса касаются его кожи, Регулус резко дергает рукой — и со всей силы бьет Сириуса тыльной стороной ладони по лицу. Сириуса буквально разворачивает — голова откидывается в сторону, и он резко выпрямляется, отшатываясь назад и ругаясь сквозь зубы. — Я… черт, прости, — выдавливает Регулус, глаза расширены, он почти срывается с кровати, захлебываясь мгновенным раскаянием. — Все нормально. Все хорошо, — выдыхает Сириус, сжимая щеку одной рукой, а другой поднимая ладонь, жестом давая понять, чтобы тот не подходил. — Я знаю, ты не хотел. Это просто… — Сириус, прости, — снова говорит Регулус. — Я не должен был. Я сам не понял, что… Я не знал, что сделаю это. Я… — Регулус, все в порядке, — твердо перебивает Сириус, опуская руки и делая шаг вперед, чтобы дать ему возможность посмотреть ему в глаза. — Видишь? Все нормально. Это был рефлекс. — Прости, — повторяет Регулус тише, закрывая глаза. Он проводит ладонями по лицу, усмехается сипло и качает головой. Руки безвольно опускаются вдоль тела. — Я… я никогда тебя не бил. Ни разу. Что бы ни происходило — никогда. А теперь… — Хватит, — говорит Сириус, и сейчас он точно знает: не стоит напоминать Регулусу, что тот уже не раз бил его, пусть и во сне. Это явно не тот момент. Лучше об этом промолчать. Он тяжело вздыхает, когда замечает в глазах брата знакомую, острую ненависть к самому себе. Он видел ее раньше — в зеркале. — Послушай… можно я прикоснусь к тебе? Это нормально? — спрашивает он мягко. — Я не знаю, — хрипло отвечает Регулус. — Тогда не буду, — спокойно говорит Сириус. Регулус сглатывает. — Ты должен иметь такую возможность. Ты же мой брат. — Все не так просто, — Сириус печально улыбается. — Реджи, ты всего два дня как вышел с арены. Думаешь, я не понимаю? Я… — Он делает резкий вдох, замирает. Он никогда этого никому не рассказывал. Даже Джеймсу. Это его самый большой стыд. Самая глубокая вина. — Я… я ударил Эффи. Регулус смотрит на него, ошеломленный. — Да, — бормочет Сириус. — Я не хотел. Это было случайно. На следующий день после арены. Она просто застала меня врасплох, а я… среагировал. Ударил ее, попытался повалить. Она… ну, она приложила меня к ковру. — Он хохочет себе под нос, и Регулус моргает. — За пару секунд повалила меня на пол, удерживала, пока я не пришел в себя. А потом… потом почти нянчилась со мной, когда я разрыдался из-за того, что причинил ей боль. — Она не злилась? — шепчет Регулус. — Наоборот, — с усмешкой отвечает Сириус. — Она только подшутила, что я слишком медлителен, чтобы нанести нормальный удар. Она вообще опаснее, чем кажется. Но дело в том, что… я понимаю тебя, Реджи. Она тогда сказала мне: ты все еще в режиме выживания. И не нужно стыдиться того, что твоя психика воспринимает все как угрозу. Сейчас тебе так не кажется, но ты снова начнешь чувствовать себя в безопасности. Я обещаю. Просто нужно время. — Я не хочу больше никого ранить, — тихо говорит Регулус, и эти слова пронзают Сириуса. Он сам когда-то думал то же самое. — Я не хочу больше так себя чувствовать. — Я знаю. — А когда это проходит? Это не проходит, думает Сириус. Но он не может сказать это вслух. Не может. Не может раздавить его этой правдой. Регулус узнает сам — со временем. Но не сейчас. — Знаешь… Джеймс хорошо с этим справляется, — говорит Сириус, и губы Регулуса сжимаются в тонкую линию. — Он вообще всегда хватал людей за руки, обнимал, ты же помнишь. Но когда по-настоящему важно — он знает, когда нужно спросить. Если ты боишься, что он к тебе прикоснется… или что ты можешь его ударить — не бойся. Он проходил через все это со мной. И сейчас… он сам проходит через это снова. Брови у Регулуса сдвигаются, как будто сама идея о том, что Джеймс может быть жестоким, не укладывается у него в голове. — Он же… — Он дрался с медсестрами, когда я впервые пришел его навестить, — признается Сириус. — Это не только твоя проблема, понимаешь? Дело не в том, что ты как будто склонен к насилию. — Ты так думал? — Да. И поэтому я знаю, что ты сейчас думаешь именно это. — Из-за матери и отца, — тихо говорит Регулус. Сириус кивает. — В это легко поверить, правда? Мы выросли в доме, где насилие было нормой, Реджи. Логично, что мы решили, будто сами из-за этого стали… агрессивнее. — А мы разве не стали? — Это не об этом. Да, нас это затронуло, конечно. Но быть жертвой не значит становиться палачом. — Пожалуй, — медленно соглашается Регулус. Он усмехается, но без капли веселья: — Нет, мы просто стали убийцами. — Мы не выбирали это, — очень осторожно говорит Сириус. Это тонкий, болезненный разговор, и он все яснее понимает, насколько сложно идти по этой грани: не винить их за то, в чем они не имели выбора, и при этом не быть несправедливым к самому себе. Мысль неприятная, но честная: у него тоже не было выбора. А он столько лет считал, что обязан себя за это ненавидеть. — Я устал, — вдруг говорит Регулус и отворачивается, снова ложась на кровать. Обычно он избегает разговоров более изящно, но, похоже, у него больше нет ни сил, ни желания делать вид. — Хорошо, — тихо говорит Сириус. — Если что-то понадобится — просто позови. Я сегодня в комнате у Джеймса, но услышу, если окликнешь. И не приведу его с собой, обещаю. — Спасибо, — бормочет Регулус, снова теребя ткань на брюках. Он прочищает горло. — Римус может вернуться. Сириус цокает языком. — А, вот как теперь? Мало того, что ты прибрал к рукам моего лучшего друга, так теперь еще и моего парня уводишь? — Собираю коллекцию, — отвечает Регулус, и уголок его губ поднимается. Совсем немного. Совсем ненадолго. Но это — хоть что-то, и Сириус чувствует, как в груди что-то срывается с мертвой точки, давая ему наконец выдохнуть чуть свободнее. — Обязательно передам, — фыркает он, уже подходя к двери. — Сириус? — окликает Регулус. — Да? — отзывается он, оборачиваясь, уже положив руку на дверную ручку. Регулус открывает рот, колеблется, потом глотает и чуть качает головой. — Прости за лицо. — Все нормально, — снова успокаивает его Сириус. Он уверен, что синяк все-таки будет, но это ерунда. Делает паузу, потом ухмыляется: — Прости за твое. Должно быть, невыносимо жить с таким. — Отвали, — бурчит Регулус. Сириус принимает это как победу и, хохоча, выходит в коридор и прямо врезается в спину Римуса. Почти комично, что тот сейчас фактически стоит на страже у двери. Римус удивленно моргает, поворачиваясь. — Что случилось? — шепчет он, сразу поднимая руку и осторожно прижимая пальцы к коже у глаза Сириуса. — А, это просто синяк расцвел в тот самый момент, когда я тебя увидел, — сладко отвечает Сириус, и тревога на лице Римуса сменяется сдержанным смешком. Сириус довольно улыбается и скользит ладонями по его груди, обвивает плечи, приникает губами к челюсти, медленно двигаясь к губам. Римус одобрительно гудит, едва их губы встречаются, и обнимает Сириуса за талию, притягивая ближе. Сейчас можно полностью отдаться этому поцелую, потому что Джеймс жив, Регулус жив, и им больше не нужно бояться, что они не выберутся с арены. Все, что есть — это крепкие руки Римуса, и его теплый, живой рот. Сириус просто одержим Римусом. Быть рядом, целовать его, прикасаться, держать, вдыхать — ему вечно мало. И все равно, даже теперь, сердце все так же срывается с ритма, в животе — буря, стая бабочек. Римусу стоит просто поцеловать его, и Сириус весь дрожит, будто вот-вот рассыплется. Или взорвется к чертям. — М-м, ну, судя по всему, у тебя с Регулусом все-таки все прошло неплохо? Несмотря на синяк на лице, — выдыхает Римус, когда они наконец отрываются друг от друга, оба ошеломленные. — И да, и нет, — признается Сириус. — Но, скажем так, тебе выдана бессрочная индульгенция на присутствие рядом с ним. Он не сказал, что хочет, чтобы ты вернулся, но он сказал это по-своему. Можешь и не идти, конечно, но… — Он хочет, чтобы я пришел? — переспрашивает Римус вполголоса. — В его собственном стиле — да, — говорит Сириус, и в голосе слышна легкая улыбка. Римус фыркает, и лицо Сириуса тут же смягчается. — Мне все равно надо поговорить с Джеймсом, потом в душ, так что пока со всем разберусь — тебе уже почти пора будет уходить. Римус тихо вздыхает. — Времени никогда не хватает. — Я знаю, — шепчет Сириус, зарываясь пальцами в его волосы и мягко притягивая лоб ко лбу. — Иди, — тоже шепотом говорит Римус спустя минуту. Его руки медленно соскальзывают с талии Сириуса. Он еще раз мягко сжимает его бока, а потом отпускает. — У тебя там дела. А у меня — сплетни. Сириус моргает. — Что? — Регулус любит сплетни, — невозмутимо сообщает Римус. — Регулусу наплевать на сплетни, — возражает Сириус, потому что абсолютно уверен: тот терпеть их не может. Даже раздражается. Римус поднимает бровь. — Поверь, он любит. — Только не говори, что это эвфемизм, — хмурится Сириус. — Эвфе… что? — Римус уставляется на него, а потом хохочет, светясь от смеха. — Господи, Сириус, нет! Я серьезно. Ему и правда нравится слушать. Клянусь. — Ну, если ты уверен… — Сириус прищуривается, игриво. И чуть не тает от того, как в глазах Римуса сверкает веселье. — Я, конечно, уверен, но все равно спрошу, для собственного спокойствия: тебе же не интересен мой брат, верно? — Ну, он вполне себе… — Римус! — Что? — спрашивает Римус с идеально серьезным лицом. — Ты сам задал вопрос. Я просто говорю, он довольно… — Я знаю, что ты издеваешься, — перебивает Сириус. — Конечно, — почти мурлычет Римус, уголки губ приподнимаются, и он нежно проводит костяшками пальцев по щеке Сириуса. От этого прикосновения у того чуть не подгибаются колени. — Я теперь предсказуемый, да? Вся новизна прошла? — Ты не стал бы предсказуемым, даже если бы очень старался, — шепчет Сириус, вглядываясь в него, прикусывая нижнюю губу. — Ты уникальный. Единственный в своем роде, Римус Люпин. — М-м, к этому я всегда стремился. — Ну, цель достигнута. В этом мире нет ничего, что могло бы сравниться с тобой. — Ты предвзят, милый, — улыбается Римус, прижимаясь носом к его носу, их губы снова едва касаются. Сириус чувствует себя вареной лапшой. Он буквально вот-вот рухнет. — Мне нравится как ты меня назвал. Мы можем это оставить? — Что именно? «Милый»? — Да, пожалуйста. Римус усмехается, прижимает губы к уголку его рта. — Ну как я могу тебе отказать, когда ты так вежливо просишь? Такой вежливый. — Я могу быть… очень вежливым, — шепчет Сириус, срываясь дыханием, когда губы Римуса опускаются ниже, к его челюсти, потом еще ниже. — У меня вообще идеальные манеры. Самые лучшие. Все возможные. — Умница, — бормочет Римус, слова глухо звучат у него в сгибе шеи. И тут он вдруг отстраняется, моргает, как будто выходит из тумана. — Что? Почему? — с отчаянием спрашивает Сириус. — Но я же был вежливым. — Я… — Римус снова моргает, потом хохочет, широко, до морщинок у глаз. — Ты был. И, поверь, мне бы очень хотелось поощрить тебя за абсолютный минимум, но неужели мне нужно напоминать тебе? Джеймс. Регулус. Тебе нужен душ. Мне нужно рассказывать сплетни. — А. Да. — Сириус кашляет, отступает на шаг, взъерошенный и зарумяненный. Машет рукой у головы. — Мы… у нас дела. Да. Важные. Прямо очень важные. — Продолжим завтра, — твердо заявляет Римус, указывая на них двоих пальцем. — Если ты захочешь, конечно. У Сириуса внутри все сжимается в плотный узел предвкушения. И вот впервые он по-настоящему, по-честному разрешает себе радоваться этому. Губы пересохли. — Да, — сипло отвечает он. — Завтра. Мы… да. Отлично. Хорошо. Договорились. Римус смотрит на него с нежной, теплой улыбкой. Целует коротко — в губы, потом в щеку. И только после этого разворачивается и исчезает в комнате Регулуса, бросив напоследок взгляд через плечо. Сириус дает себе секунду, чтобы снова почувствовать землю под собой, выравнивает дыхание, и только потом идет дальше — делать то, что должен. Как же хорошо идти — с улыбкой.