Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймс бежит. Он бежит изо всех сил, но уже знает, что не успеет. Откуда-то он это чувствует, точно знает: не успеет. Регулус стоит у реки, протягивает ему руку, и просто ждет. И все равно Джеймс не останавливается. Он мчится к нему, изо всех сил, срывая дыхание, сжимая зубы, выкрикивая его имя, но ветер уносит этот крик. Он приближается. Надежда прорастает, цепляется за сердце, крепнет: может, получится. Может, он успеет схватить Регулуса за руку, оттащить от воды. Если только побежит чуть быстрее, постарается чуть сильнее… Река бурлит. Кровавые волны плещутся о берега, выплескиваются к ногам Регулуса. Из воды появляется рука — вцепляется в землю. За ней вторая. И еще. И еще… Их слишком много. Изломанные, выкрученные пальцы. Джеймс, все еще бежит, и в ужасе смотрит, как Ходж вылезает из реки, за ним — Питер. Их глаза мертвы. Движения — как у сломанных кукол: дерганые, скрипящие, чужие. Джеймс кричит, зовет Регулуса, пытается его предупредить. Он уже рядом, так близко... Руки Ходжа и Питера обвивают Регулуса — за горло, за грудь. Пальцы впиваются в кожу. Регулус не кричит. Просто закрывает глаза. Джеймс почти добежал, почти успел — его пальцы тянутся к протянутой руке Регулуса, еще чуть-чуть… Но крюк вонзается в ногу и резко дергает назад. Почти коснулся. Почти. Но нет. Боль вырывает из Джеймса крик, и он звучит, как имя Регулуса. Он пытается уползти вперед, тянется обратно, хочет вытащить его из воды, хоть как-то. Но крюк дергает сильнее. Он оглядывается — и захлебывается в рыдании. Веревку держит Вэнити. Из ее горла хлещет кровь, а она все равно тянет его назад. — Пожалуйста... — шепчет Джеймс. — Прости меня. Я прошу... Но я должен к нему. Он умирает. Я должен его спасти. — Ты не можешь, — отвечает Вэнити. — Ты ведь даже меня не спас. И раздается звук пушки. Джеймс дергается, резко вдыхает, вскакивает, дрожа всем телом, шарит по земле в поисках топора. — …еймс, — доносится до него. Голос — искаженный, нереальный. Тьма сгущается, в глазах пляшут пятна. Кто-то касается его руки. Джеймс инстинктивно бьет по этому кому-то, убежденный, что это призраки. Те, чья смерть на его совести. Они пришли остановить его. Но он доберется до реки. Он должен. Никто его не остановит. Даже та плотная тень, в которую он врезается, отбиваясь изо всех сил. Может, это Мальсибер? Где, черт возьми, его топор? Раздается глухой стон, и вдруг Джеймса опрокидывают. Так быстро, что он не успевает ничего понять. Его удерживают — крепко, надежно: ноги обвиты, руки зафиксированы, не пошевелиться. Он яростен, неистов, рвется, бьется, кричит. — Джеймс! Джеймс! Джеймс! — третий оклик заставляет его замереть. Голос Сириуса. Он замирает. Как?.. Как Сириус здесь?.. Постепенно сознание возвращается. Обрывки — сперва неполные, спутанные, становятся все яснее: Сириус рядом. Он тяжело дышит, и Джеймс понимает, что это он удерживает его, не дает снова сорваться. Медленно напряжение покидает тело. Волна отступает. Он снова на берегу. О. Это был... Кошмар. Силы покидают его в один миг. Джеймс оседает, тяжело дыша, запрокидывает голову и начинает рыдать. Сириус ослабляет хватку, уже не сдерживает и обнимает. Дает повернуться, прижимает к себе, и просто держит, пока Джеймс плачет у него на груди. — Эй, чшш, я знаю, — шепчет Сириус, поднимает руку и бережно сжимает затылок Джеймса. — Где мы? — срывается с губ Джеймса, он захлебывается словами, потому что не понимает, не видит, не узнает. — Я не могу... темно, и я... — Шшш, — успокаивает его Сириус, на секунду отстраняется, щелкает выключателем, и мягкий свет разливается по комнате. Джеймс в панике вскидывает взгляд, судорожно оглядывается, пытается понять, где он, собрать все по кусочкам. Он уже не на арене. Он в комнате Сириуса, в его постели, не в пещере, не на земле, не у реки. Проходит еще несколько минут, прежде чем дыхание у него выравнивается. Он успокаивается — медленно, постепенно, пока Сириус водит ладонью по его спине, рисуя круги. — Извини, — выдыхает Джеймс и резко отдергивается, словно обжегся. — Черт... я тебя не ранил? — Нет-нет, все в порядке, — быстро отвечает Сириус, приподнимается, расправляет руки, как будто показывает: смотри, я цел. — Видишь? Все нормально. — Черт, — сипит Джеймс, зажмуривается, делает глубокий вдох и прикрывает лицо ладонями. Он сидит так какое-то время, дрожит, потом убирает руки, с кряхтением поднимается. Нога ноет, будто крюк все еще в ней — фантомная боль жжет, как живая. — Все хорошо, Джеймс, — мягко говорит Сириус, не сводя с него взгляда. — Ты не там. Ты здесь. И я с тобой. Джеймс с трудом сдерживает нахлынувшие чувства. Он сам говорил Сириусу эти слова — много раз, после арены. И только сейчас до него доходит, насколько важны они были. Насколько важны они сейчас. Услышать это, когда все внутри рушится — все равно что выбраться из воды, вдохнуть воздух. Он почти просит: скажи еще раз. Скажи еще. Не переставай. Но вместо этого он шепчет: — Извини. Я... я в полном беспорядке. Я… Сириус фыркает, тянется и берет его за руку — Джеймс тут же цепляется в него, и Сириус не отстраняется, не говорит ни слова против. — Даже не начинай, — говорит он. — Сколько раз ты вытаскивал меня, когда я был на грани... — Может, это эгоизм, но я правда не хочу через это проходить, — бормочет Джеймс, отводя взгляд. На стене, у двери, тень ложится так, что рядом с ней вырисовывается силуэт — словно человек с топором в голове. Мерзко, жутко, но Джеймс не может отвести глаз. Он помнит. Свое первое убийство. — Поверь, — говорит Сириус, — я тоже не хочу, чтобы ты через это проходил. — Я вообще не должен был быть здесь, — почти неслышно шепчет Джеймс. Усталость растекается по телу, проникает в кости, и даже дыхание дается с трудом. Вот оно. Джеймс никогда не думал, что окажется здесь. И если быть честным, то часть его будто всегда знала, что не придется — и радовалась. Потому что он видел, как это ломает Сириуса, как это съедает изнутри. Он видел это и в матери. И, возможно, именно это было частью его выбора — не проходить через то же. Не становиться таким. Но если бы Регулус не вошел в ту реку, Джеймс бы и сейчас не проходил через это. Он злится. Пусть это несправедливо, но он злится на Регулуса. До боли. За то, что тот сделал это с ним. За то, что оставил. За то, что сейчас его нет рядом. А Джеймс... Джеймсу он нужен. Ему нужно… Но Регулус не хочет его видеть. Не позволяет Джеймсу даже взглянуть. Ни на один, даже чертов миг. А Джеймсу это нужно. Просто увидеть, убедиться, что он жив, не смотря на то, что говорят остальные. Им даже не нужно говорить, или прикасаться. Одной секунды хватит. Всего лишь взгляд. Джеймсу нужен всего один взгляд. — Джеймс. — Что? — очнувшись, он моргает и поворачивается к Сириусу. Тот сглатывает. — Я звал тебя несколько раз, — признается он. Глубоко вдыхает, медленно выдыхает. — Слушай, я... я знаю, каково это. Призраки с арены. Люди. Боль. Страх. — Он сжимает его руку. — Тебе не обязательно говорить, если не хочешь. Но я рядом. — Да, спасибо, я просто... — Джеймс сглатывает, горло сжимается. Они с Сириусом до сих пор ни разу не говорили об арене. И Джеймс не уверен, что когда-нибудь сможет. Он хочет закрыться, зажмуриться, сделать вид, что ничего не было. — Это просто... тяжелый сон. Я справлюсь. Просто пересохло во рту, пойду попью воды. — Я могу принести тебе воду, — тут же говорит Сириус. Джеймс качает головой.  — Нет, не нужно. Мне… нужно размяться. Нога затекла. Но спасибо. — Тогда я пойду с тобой, — спокойно предлагает Сириус. — Сириус… — Джеймс выдыхает слабо. — Я тебя люблю. Честно, до чертиков. Но можно… можно я просто побуду один? Хотя бы немного. Пожалуйста. Сириус смотрит на него мягко, с пониманием.  — Конечно. Я тебя тоже люблю. Джеймс дарит ему усталую, кривую улыбку и осторожно сдвигается к краю кровати. Со стоном наклоняется, чтобы дотянуться до трости, прислоненной к тумбочке. Ставит ее на пол, опирается, поднимается, стиснув зубы от боли, вспыхнувшей в бедре. Стоит, дышит — ждет, пока острая боль отступит и превратится в тупую, терпимую пульсацию. Он все еще привыкает к трости. Шаги даются медленно, но он все равно благодарен за нее — по-настоящему. Она облегчает вес, дает опору, помогает идти, потому что без нее нога просто подламывается. Врачи обещали, что это пройдет со временем. — Джеймс, — зовет Сириус, когда тот доходит до двери. — Что? — Джеймс останавливается и оборачивается через плечо. Сириус колеблется. Затем глубоко вздыхает, выпрямляется, смотрит прямо в глаза.  — Не ходи к Регулусу. Прости, я знаю, ты хочешь его увидеть, но он… — Но он не хочет меня видеть. Да, Сириус, я в курсе, — резко отвечает Джеймс. В комнате сразу становится тише. — Ничего нового. Сириус молчит. И прежде чем он находит слова, Джеймс уже выходит в коридор, плотно закрывая за собой дверь. Несколько секунд он просто стоит там. Затем тихо вздыхает. Разумеется, Джеймс не идет за водой.  Нет. Конечно, он идет прямо к двери Регулуса. Он не врывается, хотя желание такое есть. Не толкает дверь, не крадется, чтобы мельком заглянуть — хотя эта мысль тоже звучит чертовски заманчиво. Один быстрый взгляд, и все. Один миг — увидеть, убедиться. Это помогло бы. Но вместо этого он просто прижимает лоб к двери, закрывает глаза, выдыхает. Поднимает руку и стучит. Поздно. Ночь. Все вокруг будто замерло. Мир спит — кроме тех, кому покой дается с боем. Джеймс теперь один из них, и он уверен, что Регулус тоже. Но все же — вдруг он спит. Джеймс не хочет будить его. Если только… если он не спит... — Регулус, — зовет он тихо. Снова стучит. Ответа нет. Джеймс опускает руку и с усилием прогоняет слезы, подступившие к глазам. Сглатывает. Сжимает рукоятку трости, ровно дышит. По ту сторону — тишина. — Не знаю, слышишь ли ты… Черт, может, ты спишь, — бормочет он, поворачивается плечом к двери, взгляд опускается вниз, пальцы нервно крутят трость. — Но если ты не спишь… если слышишь… Я просто хотел сказать… Он замирает, сжимает челюсть, моргает. Прислушивается. Ничего. Регулус всегда умел быть тихим. Всегда. — Помнишь, как я тебе рассказывал про кота Шредингера? Ты и Сириус никогда не учили это в школе, а мой репетитор объяснил мне, и ты тогда… — на губах появляется слабая, почти извиняющаяся улыбка. — Ты был в полном восторге. Закидывал меня вопросами, на которые я сам толком не знал ответов. Мне тогда многое было непонятно. Улыбка исчезает. Джеймс запрокидывает голову, глаза блестят.  — Теперь я понимаю. Регулус, ты сейчас — мой кот Шредингера. Ты жив и ты мертв одновременно. И мне… мне нужно заглянуть в коробку. Просто увидеть. Ты понимаешь, о чем я? Это не обязательно должно быть что-то большее. Просто… пожалуйста… Ничего.  Полная, всепоглощающая тишина.  Джеймс зажмуривает глаза, склоняет голову, затаивает дыхание. Все внутри будто сжимается, закручивается в плотный, слепой смерч, из которого нет выхода, потому что в этом смерче — только он один. Он чувствует, как близок к тому, чтобы сорваться, разорваться изнутри, и борется с каждым порывом — хочется закричать, взбунтоваться против этой глухой, жестокой, безразличной реальности. Хочется хоть немного передышки. Хоть чего-то.  Но — ничего.  И вдруг, едва слышно, с другой стороны двери: — Джеймс.  Звук его голоса пронзает сильнее, чем нож. Джеймс тут же прикрывает рот ладонью, слезы мгновенно наполняют глаза, даже сквозь закрытые веки. Он наваливается на дверь всем телом, из горла вырывается сдавленный, прерывистый всхлип, который он отчаянно пытается заглушить. Получается ли — он не знает.  — Регулус, — хрипит он, убирая руку. Снова — тишина. Но он знает: Регулус стоит там, за дверью. Совсем рядом. Джеймсу хочется распахнуть дверь, но все болит — и нога, и сердце, и нервы горят, как обнаженные провода. Все выливается наружу, эмоции через край — он не справляется, просто не может.  Осторожно, при помощи трости, он опускается на пол. Прислоняется головой к двери. Дышит. Пытается дышать. Пытается не плакать. Регулус жив. Может быть, даже и не нужно видеть его — может, одного голоса уже достаточно.  — Ох, — всхлипывает Джеймс, полуусмехаясь, полурыдая. — Черт… Твою мать, это… это так хорошо — слышать твой голос. Спасибо. Спасибо, что...  Из-за двери доносится приглушенный голос:  — Ты что, на полу?  — Мне нужно было сесть, — признается Джеймс и глубоко вдыхает. Долгое молчание. Тяжелое. — Прости за… Я знаю, ты не хотел этого. Не хочешь меня видеть. Прости. Просто…  Опять тишина. Джеймс сглатывает и, положив трость себе на колени, начинает теребить рукоятку.  — Я просто… хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Ну, в смысле… ты в порядке?  Ответа долго нет. Так долго, что Джеймс почти решает, что его не будет. Что Регулус вернулся в постель. Или вышел на балкон. Он уже почти смирился с этим — и вдруг слышит голос, теперь ближе к полу. Будто и он тоже сел.  — Не знаю, — говорит Регулус.  — Да… я тоже, — тихо признает Джеймс. — Тебе не обязательно говорить со мной. Я не ждал… Это было глупо. Мне говорили… — он мотает головой, выдыхает. — Прости. Я дурак.  — Нет, — глухо отвечает Регулус. Голос будто срывается. Джеймс не знает — это из-за двери или от того, что Регулус тоже плачет.  — Мне просто нужно было знать, — шепчет Джеймс.  — Кот Шредингера, — говорит Регулус, как будто теперь понял. Как будто это сравнение дает ему опору.  Джеймс кивает, даже зная, что тот этого не видит.  — Именно. Сириус сказал, что ты жив, но… Ты сам говорил, что не сможешь помочь, если я не скажу, что мне нужно. Так вот — я говорю.  — Что тебе нужно? — спрашивает Регулус.  — Ты, — выдыхает Джеймс. — Мне нужен ты, любовь моя.  Тишина. А потом — движение. Дверь приоткрывается, едва-едва. Джеймс резко выпрямляется, не дает весу тела навалиться на створку. Он замирает, прижимаясь боком к косяку, вглядывается в узкую щель. Видит только часть лица: один глаз, уголок губ, прядь волос. Но он там. Он действительно там.  — Привет, — говорит Регулус, голос срывается. И тут же дверь резко распахивается — потому что, видимо, одного взгляда было достаточно. Джеймс едва успевает опереться на руки, как Регулус буквально наваливается на него — дышит тяжело, срывается на судорожные вдохи, и, не разбирая дороги, отшвыривает трость в сторону. Она гремит где-то сбоку, и в следующий момент Джеймс уже обнимает его. Обе руки — крепко, до боли. Он тянет его ближе, ближе. Все — один сплошной хаос. Джеймс сам не понимает, почему плачет, но остановиться невозможно. Регулус вжимается в него, как будто хочет стать частью его тела, не оставляя между ними ни капли пространства, и Джеймсу приходится изо всех сил напрягаться, чтобы отодвинуть их к дверному косяку, устроившись там более-менее устойчиво. Это единственное, что помогает. Их конечности переплетены — локти, колени, пальцы вцеплены друг в друга. Кто кого держит крепче — невозможно сказать. Они словно одинаково боятся: стоит отпустить, и другой исчезнет. Джеймс вцепляется в Регулуса намертво, обнимает, прижимает к себе, прячет лицо у него на плече, дрожит так сильно, что зубы стучат. Чувствует, как руки Регулуса обвивают его плечи, пальцы цепко зарываются в волосы. Это не первый раз, когда Регулус оказывается у него на коленях. Но сейчас — все иначе. Лучше. Потому что это не арена. Потому что нога почти не болит, всего лишь легкая тень — не боль, а напоминание. Регулус не плачет, но Джеймс почти уверен — он на грани. Дыхание у того сбивается, судорожное, рваное. Все тело дрожит, как у него самого. Джеймс хочет успокоить его, сказать что-то, но сам сыпется на глазах. Они оба — сплошной, бесформенный, разваливающийся ком боли и истерики. — Подожди… Джеймс, не трогай меня. Пожалуйста, перестань. Не прикасайся, — выдыхает Регулус, и Джеймс тут же отдергивает руки, ставит ладони на пол, будто боится обжечь. Регулус выдыхает — резче, чуть спокойнее. Самую малость. — Так лучше? — спрашивает Джеймс, голос хриплый, в горле все комом. Регулус резко кивает, а потом вдруг всхлипывает и трясет Джеймса прямо в дверном проеме, чуть не сбивая с него равновесие. — Ненавижу тебя. Ненавижу до чертиков. Как ты мог? — Регулус сжимает кулаки в его волосах, дергает. — Ты не должен был так делать, Джеймс. Ты не имел права. Джеймс всхлипывает, срывается на какой-то полусмех, полуспазм. Откидывает голову назад, смотрит на Регулуса сквозь слезы.  — Лицемер. Сам знаешь. Я тоже злой на тебя, Рег. До дрожи. — Мне плевать. Молчи. Мне правда плевать, — шепчет Регулус, сбиваясь, путаясь в словах, едва дыша. — Это было так глупо. Ты — идиот. Абсолютный, чертов идиот. — Я? Я?! — у Джеймса снова текут слезы, но он смеется сквозь них. — Ты, блин, чуть не умер. Что ты, по-твоему, творил, а?  Руки Регулуса сползают с волос, касаются лица. Большие пальцы стирают слезы с щек.  — Ты умирал. Что мне было делать? Я не знал, как иначе. Я не мог… — Ладно, хорошо, стой, давай просто… просто… — Джеймс не знает, чем закончить фразу. Он знает только одно — они оба на пределе. Он не хочет, чтобы все рухнуло. — Да. Хорошо. — Регулус кивает, хотя Джеймс даже ничего толком не предложил. Но что-то меняется. Все замирает. Они просто дышат — медленно, в такт. Регулус теперь держит его аккуратно, не так судорожно, и Джеймс ощущает только его вес, тепло. Он закрывает глаза и позволяет себе снова опереться лбом на его плечо. Регулус прижимается к нему, зарываясь лицом в волосы, скользит руками вниз — одна остается на шее, другая ложится на грудь, прямо туда, где сердце стучит все тише, ровнее. И вдруг кажется, что этот момент существует вне времени. Он живет сам по себе. Словно им выделено место в потоке реальности, маленькая щель, где можно спрятаться. Они на арене. Они в Святилище. Они дома. Неважно. Это — навсегда. Джеймс устал до предела, но боится. Он по-настоящему боится заснуть. Не хочет — и потому изо всех сил удерживает глаза открытыми, пока взгляд не упирается в шрамы на шее Регулуса. Только сейчас он достаточно спокоен, чтобы их заметить. И в горле тут же встает ком, потому что он сразу понимает, что это. Кожа бледно-розовая, нежная, но в одном месте вогнутая — будто когти прорвали ее до мяса. Осторожно, почти шепотом, Джеймс произносит:  — У тебя шрам.  Регулус замирает.  — Не смотри на него, — шепчет он, еле слышно. — Прости, — так же тихо отвечает Джеймс, тут же отворачиваясь. Он словно извиняется за все сразу, даже не зная, с чего начать. Регулус качает головой — он явно не хочет об этом говорить. Какое-то время он просто смотрит на Джеймса, внимательно, молча. А потом резко нахмуривается, будто его что-то пронзает.  — Где твои очки? Почему тебе до сих пор не вернули их? — Сириус сказал, что после завтрашнего интервью отдадут, — тихо отвечает Джеймс. — Скоро я снова буду в них. Обещаю. — Тебе будет непривычно? Снова их носить? — спрашивает Регулус так мягко, что в голосе — почти тревога. Брови сдвинуты, губы чуть поджаты, как будто сама мысль об этом ему неприятна. — Не знаю, — честно признается Джеймс. — Прости, — хрипит Регулус. И в этом «прости» — нечто большее, чем просто сожаление о сказанном. Джеймс хочет улыбнуться. Хочет быть тем, кем был раньше — тем, для кого улыбка была естественной, легкой, живой. Но теперь она не получается. Не ложится на лицо как надо, как будто она чужая. — Не грусти. Даже если поначалу будет непривычно — я снова привыкну. — Ладно, — тихо говорит Регулус. — Регулус. — Да? — Я просто хочу, чтобы ты знал… — Джеймс делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает. — Я ничего от тебя не жду. Понимаешь? Тебе не нужно что-то делать или говорить. Я не… я не жду, что ты… — Он замолкает, раздраженный тем, как у него все выходит. Он все запутывает, хотя так важно сказать это правильно. — Просто не чувствуй себя обязанным… — Джеймс, — перебивает его Регулус. — Прости. Я… я все испортил. Скажи, ты понял, что я хотел сказать? — выдавливает Джеймс. — Ты об арене? — осторожно спрашивает Регулус. — И об этом тоже. Но я говорил про… нас, — так же осторожно отвечает Джеймс, вглядываясь в его лицо. Выражение Регулуса меняется. Он сжимает губы в тонкую линию, словно все с него сдувает. Он выдыхает так глубоко, что щеки надуваются, и легко хлопает Джеймса по груди, прежде чем рассмеяться — смех срывается где-то посередине. — Нас. Ага, точно. — Мне не стоило это поднимать, — с горечью говорит Джеймс. Он чувствует это всей кожей. Хочет отмотать назад. Забрать слова. Все вернуть обратно, до того, как они сорвались с его языка. — Нет, не стоило, — подтверждает Регулус, и сердце Джеймса тяжелеет. — Ты знаешь, почему я так чертовски боялся тебя увидеть, Джеймс? Каждый раз, когда я думал об этом… о том, чтобы просто взглянуть на тебя… я знал: как только посмотрю — меня снова отбросит туда. Назад. И вот я здесь, но мне все еще кажется, что я там. А я больше не хочу быть там. Я хочу домой. Джеймс до крови прикусывает внутреннюю сторону губы. Эти слова — будто удар в грудь. Но он не злится, не обвиняет. Он понимает. Правда, понимает. Потому что даже сейчас, с Регулусом на коленях, в руках — мир вокруг будто теряет четкость. Он боится. Боится, что все это иллюзия. Что он так и не выбрался. Что он все еще на арене. Он не может смотреть на Регулуса и не вспоминать реку. Не чувствовать, как в пальцах чего-то не хватает — веса топора. Не слышать крик Вэнити где-то вдалеке. Не видеть, как грудь Мальсибера разрывается изнутри каждый раз, как он моргает. Регулус рядом, а Джеймс все еще сражается за выживание. — Каждый раз, когда я на тебя смотрю… — голос Регулуса срывается, глаза блестят. — Я готов снова войти в реку. Я не хочу больше так чувствовать, Джеймс. Прости. Прости меня. — Эй, нет, я… — Джеймс закашливается, пытается найти голос, качает головой. — Все в порядке. Я понимаю. Правда. — Правда? — спрашивает Регулус, и слезы становятся еще ярче. — Я все еще пытаюсь тебя спасти, — признается Джеймс, и его слабая улыбка дрожит, как он сам. Он разводит руками в бессильном жесте. — Это нечестно, — шепчет Регулус, губы дрожат, и наконец слезы катятся по щекам. — Джеймс, это так несправедливо. У нас это уже дважды отняли. Я каждый раз почти добираюсь, почти дотягиваюсь, и все равно не успеваю. Это несправедливо. — Я знаю, любовь моя. Я знаю. Прости. Мне так, так жаль… — Я не хочу больше быть этой великой, большой трагедией, — срывается Регулус, смотрит на него, как будто ищет выход, спасение. — Я тоже не хочу, — отвечает Джеймс. — Может быть, когда-нибудь мы и не будем. Может, однажды мы посмотрим друг на друга, и увидим ту жизнь. Ту, которую могли бы иметь. И, может быть, она станет нашей. Я… я все еще могу в это верить. Даже после всего. Я десять лет учился надеяться, так что теперь могу делать это за нас обоих. Регулус смеется с хрипотцой, плечи его опускаются, и он прижимается к груди Джеймса, глаза закрываются.  — Конечно, можешь. Конечно, это будешь ты. Кто же еще? Я не знаю, как… — Я научу, — шепчет Джеймс. — Начни сейчас. — Ну, — Джеймс мягко улыбается, — сначала нужно понять, чего ты вообще хочешь. — Я хочу тебя, — выдыхает Регулус. Глаза так и не открывает. Напротив — сжимает их еще крепче, как будто это позволит отменить сказанное, спрятаться от того, что услышит в ответ. А Джеймс... он замирает. Сердце будто перестает биться. Он будто перестает дышать. От чистой, оглушающей, искренней радости. Несмотря на все. Несмотря на шрамы, страх, годы. Он ждал этих слов десять лет. И сейчас они перевешивают все остальное. Он заставляет себя сделать вдох. Оставаться спокойным. Но это — борьба. — Так… — сипит Джеймс, сердце грохочет. — Так вот… после того как ты только что… ты… — Я…? — Регулус приоткрывает один глаз, заглядывает в него, и в этом взгляде что-то такое невыносимо трогательное, что Джеймс едва не смеется. — Если честно, любовь моя, — откашливается Джеймс, — дальше я никогда не заходил. Я… я и не думал, что ты когда-нибудь… что мы вообще сможем быть… — То есть, по сути, ты тоже понятия не имеешь, что делать дальше? — Эм… да, именно так. Прости. Губы Регулуса чуть дергаются.  — Ты такой идиот, Джеймс Поттер. — Идиот, когда дело касается тебя, да, — без малейшего стыда признает Джеймс. — Все должно было быть просто, правда? Хочешь — значит, хочешь. Я так давно тебя хочу, что это уже как дыхание — происходит само. Но дальше? Дальше все куда сложнее. Я думал, что умею надеяться… А оказывается, нет. Это — совсем другое. — Да, — глухо отвечает Регулус, сглатывая. — Я не знаю, смогу ли, Джеймс. Ты прав — это непросто. Я… я не уверен, что справлюсь. Мне даже прикосновения выносимы с трудом. Все слишком... слишком остро, и я не уверен, готов ли пытаться. Или вообще когда-либо буду готов. — То есть… — Джеймс замолкает. Потому что это звучит, как конец. Как финал начала, которого у них даже не было. Будто прощание с тем, с кем ты не успел познакомиться. Не должно быть так больно. Но больно. Словно сердце режут изнутри. — Отпусти меня, — шепчет Регулус. И этого достаточно, чтобы сердце Джеймса тут же треснуло. — Ты держался за меня десять лет. И ты даже не представляешь, как много это для меня значило. Но ты держишься за человека, который не умеет держать в ответ. А ты заслуживаешь, чтобы тебя держали. Ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я. — Нет никого лучше тебя, — хрипит Джеймс, и глаза жжет. — Ты бросился в реку ради меня, Регулус. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я понимаю, что сделал бы это снова, — отвечает тот. — Без колебаний. — Вот это, конечно, внутренний рост, — выдавливает Джеймс срывающимся голосом, потому что хочется смеяться, а выходит почти всхлип. — Прости, что не могу дать нам то, что у нас должно было быть. Прости, что это у нас отняли, — Регулус поднимает руку, касается щеки Джеймса. — Прости, Джеймс. Но… этого шанса больше нет. Он давно ушел. И теперь это произошло снова. Так что отпусти. Я прошу тебя — отпусти меня, хорошо? — Я не умею, — срывается Джеймс. — Я не хочу. — А я хочу, чтобы ты попробовал. Я хочу этого, — Регулус смотрит на него так печально, что у Джеймса перехватывает дыхание. В этих глазах — и раскаяние, и что-то новое. Своя собственная боль. — Ты просил вернуть тебе сердце, и я возвращаю. Прости, что не сумел с ним обращаться. Позволь тому, кто умеет, позаботиться о нем. Ты заслуживаешь этого. — Хватит, — шепчет Джеймс. — Я не хочу никого, кроме тебя, Регулус. Разве ты не понял? Я же говорил: это ты. Всегда ты. И всегда будешь ты. — Я устал разбивать тебе сердце, — бормочет Регулус, сдвинув брови. — А ты с моим обращался так бережно… — То есть… — Джеймс сбивается. — Ты хочешь сказать, оно у меня? — С десяти лет, — признает Регулус и слабо смеется, горько, с надтреснутым звуком. — Знаешь, это смешно. Как же глупо с моей стороны было думать, что я его когда-то забрал обратно. Джеймс ищет в его глазах хоть намек на ложь — может, Регулус просто жалеет его, говорит это, чтобы смягчить удар… Но нет. Это правда. Это — настоящее. — Ну, значит, этого мне хватит, — тихо говорит Джеймс. — Я смогу жить с этим, Регулус. Просто зная, что ты… даже если ты не можешь, но ты хочешь. Этого достаточно. — Ты заслуживаешь большего, — говорит Регулус. И в его голосе такая горечь. — Ты тоже, — тихо напоминает Джеймс. — Это не только меня касается, любовь моя. — Я ненавижу, что у нас это отняли, — выдыхает Регулус сквозь стиснутые зубы. — И тебя ненавижу. Так сильно. Джеймс, я так сильно тебя ненавижу. — До сих пор? — бормочет Джеймс с обидой, почти по-детски. Лицо Регулуса смягчается.  — Постоянно, малыш, постоянно. — Ты не можешь называть меня «малыш», когда говоришь, что ненавидишь постоянно, — жалуется Джеймс, хотя сердце у него делает какой-то нелепый кульбит внутри груди. Он глубоко вздыхает, собирается с духом. — Так… это все, да? Между нами, я имею в виду. — Да, Джеймс, — шепчет Регулус. — Это все. Джеймс резко глотает, моргает, поджимает челюсть, коротко кивает.  — Понял. Ладно. Это… это нормально. Может, все, что нам нужно, — это время. Может, это и есть ответ. — Может быть, — отвечает Регулус. — А может, и нет. — Ну, я все равно буду в это верить, — твердо говорит Джеймс, удерживая его взгляд. — Ты меня не остановишь. Мы подходим друг другу, Рег. Нам просто нужно найти правильный момент, и я верю, что мы найдем. — Это эгоистично, но я так рад, что ты все еще веришь, — шепчет Регулус. И улыбается — слабо, почти болезненно. — Закрой глаза. И не двигайся. И вот в чем дело — Джеймс тоже умеет быть эгоистом. Потому что он знает, что сейчас произойдет. И он хочет этого так сильно, что разум просто отказывается думать. Поэтому он закрывает глаза. Замирает. Ладони — на полу, ни одного лишнего движения. Поцелуй приходит к нему — тихий, уверенный, без спешки. И Джеймс позволяет себе погрузиться в него с головой. Это — их. Настоящий первый поцелуй, без свидетелей. И он горчит прощанием. Губы Регулуса теплые, бережные, хрупкие. Нежные. Печальные. Это не навсегда. Это прощальный дар. Через пять минут Джеймс медленно возвращается в постель, к Сириусу. Ложится, поворачивается к нему, и в тот же миг с ним происходит нечто необратимое. Лицо искажается, он прячет его, склоняя голову, и начинает плакать. Так сильно, как, кажется, не плакал никогда. Из самых глубин, из самой сути — рвется, ломается, рассыпается в бесконечные осколки. — О, Джеймс… — шепчет Сириус с печалью. Он сразу тянется к нему, обнимает, прячет в себе. Джеймс просто прижимается к нему, не в силах ответить. Он весь — сплошной рыдающий ком боли. И та часть его, что слаба, грустна и испугана, шепчет в груди:  «Зачем ты пошел?.. Надо было послушать…» ~•~ Регулус не хочет испытывать симпатию к Римусу Люпину, но все равно испытывает. В начале, если быть честным, Регулус был к нему совершенно равнодушен. Он знал, что Сириус теряет голову каждый раз, когда Римус на него смотрит, и, по правде говоря, с радостью игнорировал их первые неловкие шаги навстречу друг другу — у него были дела поважнее. Вплоть до необходимости готовиться к неуклонному появлению на арене смерти. Арена прошла — хотя воспоминание о ней до сих пор висит над ним, — а Сириус с Римусом все еще так же по-дурацки влюблены. У Регулуса по-прежнему есть куда более насущные проблемы, поэтому он сохраняет равнодушие к тому, что между ними происходит. Более того, его даже немного успокаивает мысль о том, что не нужно вмешиваться: очевидно, Римус — один из немногих источников счастья для Сириуса в этом мрачном месте. Но вот Римус как отдельная личность, вне зависимости от Сириуса, — это совсем другое дело. Раньше Регулус вел себя с ним, как с большинством людей: отстраненно и холодно, потому что он просто не любит людей. Не потому что Римус — слуга. Регулус старается не думать об этом вообще, потому что отказывается признавать жестокие и абсурдные правила Святыни. Но теперь все изменилось. После того, как Римус помог ему... Вот в этом и суть. Римус действительно помог. Когда Регулус сидел в воде, с мокрым лицом, не в силах сдержать слезы, это был Римус, кто удержал его от того, чтобы снова погрузиться в кошмары — в воспоминания о когтях, впивающихся в тело. Это его голос заглушал внутренние крики, его близость не позволила вновь почувствовать во рту вкус крови. Римус помог. И он не боится говорить прямо, не избегает неудобных тем, и Регулусу в нем это нравится это. Но, пожалуй, важнее всего то, что Римус сдержал свое обещание. Он заботился о Сириусе. За это Регулус будет ему благодарен всегда, даже если никогда не скажет этого вслух. С ним легко. Ну, по крайней мере — легче, чем с остальными. Хотя Пандора, как ни странно, тоже стала неожиданным исключением. У нее особый тон — спокойный, рассудительный — и все, что она говорит, звучит логично, почти неоспоримо. Она умеет убеждать, но делает это не исподтишка, а так, что ее доводы кажутся единственно правильными. И она умеет успокаивать. Регулус не ожидал, что кто-то, кроме Сириуса и Джеймса, сможет быть таким... теплым. Особенно Римус. — Знаешь, — говорит Римус, — тебе все равно придется увидеть Джеймса. Так что тянуть больше нет смысла. Регулус тяжело вздыхает и продолжает смотреть за край балкона. В Святыне сегодня оживленно — все, без сомнения, ждут его предстоящего интервью, о котором он изо всех сил старается не думать. Он и Римус снова сидят на балконе — здесь Регулус чувствует себя спокойнее всего. Он ощущает на себе взгляд Римуса, который склонился вперед, опершись руками о стол. — Я уже видел его, — говорит Регулус, поворачивая голову. — Он приходил ко мне прошлой ночью. — Вот как, — удивленно откликается Римус. — И как прошло? — Мы расстались, — тихо отвечает Регулус. — Вы были вместе? — еще более озадаченно спрашивает Римус. Регулус нахмуривается и отводит взгляд. — Нет. Вот в этом и дело. Они никогда не были вместе. Даже не приблизились к этому. Их отношения — это сплошные «почти», и ни одного «на самом деле». Не важно, чего они хотят и как сильно. У них просто нет такой возможности. Все должно было быть просто, но все слишком сложно. И вот они здесь. Сломлены обстоятельствами. Опять, и опять. Снова и снова все заканчивается одинаково — очередной большой чертовой трагедией. Часть Регулуса все еще хочет бороться. Пойти к Джеймсу, обнять его и не отпускать, несмотря ни на что. Но на это нужны силы. Они оба должны приложить усилия. А Регулус устал. Джеймс тоже — это видно. Они оба слишком измучены всем тем, что свалилось на них за последние десять лет. Когда удары продолжают сыпаться без конца, один за другим, в какой-то момент просто закрываешь глаза и перестаешь сопротивляться. Может быть, когда удары наконец прекратятся, когда все утихнет, они с Джеймсом смогут подняться, отряхнуться, перевязать свои раны, дать им зажить, и попробовать найти точку, где они смогут встретиться посреди дороги. Без боя, без боли. Это пока еще неуверенная, едва ощутимая мысль в голове Регулуса, с горьковатым привкусом надежды на языке. Она пугает, но он не гонит ее прочь, не прячется от нее. Если это все, что он может сделать для Джеймса, то он это сделает. Джеймс заслуживает хотя бы этого. — Ну… — осторожно говорит Римус, — в любом случае, это дерьмово. Прости. — Спасибо, — отвечает Регулус. Они долго молчат, и Регулусу это в Римусе тоже нравится — то, что он умеет вовремя помолчать. Или просто интуитивно чувствует, когда молчание гораздо важнее любых слов. Регулус находит в молчании безопасность, как и в бессоннице. Молчание не дает произнести вслух то, от чего кровь стынет в жилах, а бессонные ночи избавляют от необходимости видеть это все в снах. Потому что каждый раз, когда он засыпает — там снова Эван. Айрин. Эйвери. Мальсибер. Вэнити. Все они. Они — и он сам, задыхающийся, глотающий кровь, лишь бы вдохнуть. С каждым вдохом и выдохом он чувствует, как она покрывает зубы. Когда в дверь на балкон раздается стук, тело моментально сжимается, как туго натянутая струна. На какую-то долю секунды Регулус спрашивает себя: кого на этот раз придется убить, чтобы спастись самому и защитить Римуса? От этой мысли его выворачивает. Оттого, с какой легкостью он снова и снова приходит к этому выводу. От того, что рядом с ним никто не может быть в безопасности. Каждый, кто подбирается слишком близко, рискует оказаться с ним на арене. И он не может не думать: как они умрут? Их кровь будет на его руках — в буквальном смысле, или в переносном? Но в проем заглядывает Сириус, и напряжение отступает, как отступает волна, не дойдя до берега. Сириус — это безопасность. Даже больше — это как сон, как иллюзия. Каждый раз, глядя на него, Регулус не может до конца поверить, что не утонул тогда в реке, что не умер, и теперь брат перед ним — награда за то, что в конце концов он сделал хоть что-то правильно. И все же, в то же время, Сириус сам сказал ему, что он жив, что он здесь. И нет никого в этом мире, кому Регулус доверяет сильнее. Даже сейчас. Вид Сириуса каждый раз поднимает в горле слова, которые он так и не сказал. Он должен был их сказать. Он хочет их сказать. Он смотрит на Сириуса и думает: я тоже тебя люблю, кричит это внутри себя, как молитву, как заклинание, умоляя эти слова вырваться наружу, готовый выплюнуть их, даже если они выйдут, облитые кровью. Конечно, он любит брата. Несмотря ни на что. Несмотря на всю их историю. Это чувство не ушло. Наверное, именно за это он Сириуса и ненавидел. За то, что тот все еще был ему важен. Он, кажется, ненавидел его за многое. Только теперь уже и не вспомнить — за что именно. Словно все, что могло быть поводом для злости, исчезло. Все стало другим. Сейчас все по-другому. Он только и может думать о том, как однажды ударил Сириуса, и представлять, каким тот был после арены. Тогда он знал — в теории — что это было тяжело, но Сириус никогда этого не показывал. Держал его на расстоянии, с помощью Джеймса, отталкивал, пока Регулус не сдался и не поклялся больше никогда не пытаться. Теперь он понимает на собственной шкуре, и не злится. Совсем. Ни капли. Он любит Сириуса так сильно, что задыхается от этого каждый раз, когда смотрит на него. Он хочет сказать это. По-настоящему хочет, потому что для него важно, что Сириус не сказал это перед ареной, но сказал, когда Регулус вышел. Это значит для него больше, чем он может выразить. Потому что он убивал — и Сириус все равно сказал. Потому что он не был тем, кто о нем заботился — и Сириус все равно сказал. Потому что он стал злым, угрюмым, он больше не тот мальчик, которого можно было любить, но Сириус все равно сказал. И он сказал это по-настоящему. Регулус хочет ответить. Хочет, чтобы Сириус знал, что он тоже его любит, несмотря ни на что. Несмотря на то, кем он стал, он все еще способен на это. Он уверен, что способен. Но он не может произнести ни слова. Сириус, ничего не подозревая о буре, что творится в голове младшего брата, выходит на балкон, оставляет дверь приоткрытой, уыбается Римусу — тепло, по-настоящему. Тот сразу улыбается в ответ. Регулус отводит взгляд. Приватность — теперь для него все. Личное должно оставаться личным. Все это заслуживают. Все. — Реджи, — говорит Сириус, и Регулус поднимает глаза. — Я знаю, ты этого не хочешь, но тебе нужно выйти в основную комнату. Мы с Пандорой будем готовить тебя и Джеймса к интервью. — Сколько у нас времени? — тихо спрашивает Регулус. Сириус морщится. — Час. А потом вы с Джеймсом идете к Доркас. Тебе… тебе придется помыться. Регулус ненавидит это состояние — когда страх накрывает мгновенно, когда каждая клетка его тела вздрагивает и кричит: нет, нет, только не снова, пожалуйста, не заставляйте его проходить через это еще раз. — Доркас согласилась налить в ванну совсем немного воды, — тихо говорит Сириус, — и она пообещала не отходить от тебя ни на шаг. Регулусу хочется… швырнуть что-нибудь. Заколотить, разбить, врезать кинжалом — в стену, в мебель, в кого-нибудь. Но кинжала у него больше нет, а руки все еще его ищут — машинально, отчаянно, как будто без оружия он сам становится меньше, слабее. Он ощущает пустоту, как будто пальцы больше не принадлежат ему. Он ненавидит это ощущение. Быть уязвимым, быть сломанным. Ненавидит, что одна мысль о воде заставляет кожу ползти с тела. Ненавидит, что страх накрывает его моментально, как будто речь идет о жизни и смерти. Каждый раз — снова и снова. Что он должен делать? Как он должен жить дальше? Ведь оставаться немытым — это тоже не выход. Это тоже возвращает его туда, на арену. Каждое омовение — это мука. Это не вода, это боль. Это воспоминания, кровь в горле, чужие пальцы, впивающиеся в кожу и тащащие вниз, глубже, куда нет воздуха… Как с этим жить? Разве он может просить кого-то быть рядом каждый раз, когда ему нужно просто вымыться? И разве он может не мыться вообще? Он не знает. Он действительно не знает, что делать. Он... — Регулус, — зовет Сириус, приседая перед ним, слишком близко, так близко, что Регулус вжимает пальцы в подлокотники, чтобы не дернуться, не ударить, как диктуют инстинкты. — Просто дыши. Дыши, ладно? Он резко вдыхает, воздух рвется в легкие, спотыкается на полпути. Сириус смотрит на него с тревогой, такой явной, что становится тошно от вины. — Вот так, — шепчет Сириус чуть позже, когда дыхание, наконец, становится чуть ровнее. — Все пройдет быстро, хорошо? Доркас обещала. Быстро — и все. Я обещаю. Я тебя тоже люблю, думает Регулус. Но не говорит. Не может. — Пойдем, — говорит Сириус, выпрямляясь. — Все будет хорошо, Регулус. Обещаю. Пойдем, нам нужно поговорить. — Пойду найду себе занятие, — бормочет Римус, поднимаясь в тот же момент, что и Регулус. Сириус хмурится. — Не глупи. Ты тоже идешь. То есть… если хочешь, конечно. Не обязан, само собой, просто… — Ясно же, что он идет, — бурчит Регулус, проходя мимо Сириуса и закатывая глаза. Ну правда. Как он до сих пор не понял, что Римусу больше всего на свете хочется просто быть рядом с ним? Идиоты. — Ну, раз уж ясно, — усмехается Римус и идет следом за ними через комнату Регулуса. Сириус говорит что-то себе под нос — Римус фыркает, смеется в ответ. Регулус ускоряет шаг. Сейчас он ценит личное пространство больше, чем когда-либо, и у него нет ни малейшего желания быть свидетелем их дурацких подколов. Да он и раньше не хотел, если уж на то пошло. Когда Регулус выходит из коридора, он на мгновение замирает. Джеймс идет по комнате, опираясь на трость, привыкает к ней. Примеряется. Учится держать равновесие — теперь она часть его жизни, необходимость. Вид этого — словно пощечина. Регулусу хочется повернуть время вспять. Хочется вырвать Аксусу голову к чертовой матери. Вот оно. Даже просто взгляд на Джеймса швыряет его обратно в ту же точку. Одно только его присутствие подводит к краю, где он готов убивать ради него, умирать ради него. Этот край страшен, Регулус не хочет быть на нем. Больше не хочет. Когда Джеймс поворачивается, он поднимает взгляд, и тоже замирает. Регулус замечает, как пальцы крепче сжимаются на рукояти трости, и все же в его взгляде — мягкость. Печаль, тепло. Там есть любовь. Настоящая. Регулус вдруг скучает по его очкам — они всегда скрывали слишком многое, а сейчас Джеймс будто совершенно открыт. — Привет, — спокойно говорит Джеймс. — Здравствуй, — так же спокойно отвечает Регулус, хотя внутри все дрожит. Это короткое, пустое приветствие кажется нелепым после всего, что произошло прошлой ночью. Ему хочется снова спрятаться у Джеймса на груди. И одновременно — чтобы никто больше никогда к нему не прикасался. — Я… — Джеймс откашливается, легко постукивает тростью по полу. — Привыкаю к ней. Сегодня почти не болит. Думаю, на сцене не буду выглядеть совсем как идиот, так что… в общем, неплохо, наверное. Обычно здесь Регулус вставил бы что-то вроде «ты всегда выглядишь как идиот», но сейчас не может, потому что это была бы ложь. Джеймс никогда не выглядит как идиот. Уж точно не сейчас, с этой тростью, с этой осанкой. Он красив. Он всегда был красив. Между ними — стена. Тяжелая, неловкая, липкая. Регулусу хочется по ней царапать, хочется сбросить с себя это напряжение, но оно не отступает. Им никогда не было неловко вместе. Раньше никогда. Они всегда знали, как себя вести друг с другом. До этого момента, и он ненавидит это ощущение. — Иди сюда, Регулус, присядь, — мягко зовет Пандора, похлопывая по месту рядом с собой и кивая ему с сочувственной улыбкой. Он отводит взгляд от Джеймса, собирается двинуться в сторону, но останавливается. Снова смотрит на него. Джеймс тоже смотрит — глотает тяжело, будто проглатывает слова. И в этот миг, пока их глаза не отрываются друг от друга, Регулус слышит отдаленный отсчет до начала Игр. Он ждет выстрела, но он не звучит. — Ты хорошо выглядишь… с тростью. То есть… — Регулус обрывает себя, усталость давит на грудь. Он игнорирует тот факт, что Римус с Сириусом застыли в проеме, а Пандора затаила дыхание. Все смотрят на него, как будто у него внезапно выросла вторая голова. — Ты не выглядишь как идиот. Вот. Обычно в этот момент Джеймс рассмеялся бы и сказал: «Нет, нет, ты сказал, что я хорошо выгляжу, скажи это еще раз». Но он молчит. Просто молчит. Регулус отворачивается и, не глядя ни на кого, садится рядом с Пандорой. Джеймса усаживают напротив, рядом друг с другом устраиваются Римус и Сириус — держатся за руки, колени касаются. Регулус старается не смотреть. Это их. Только их. И никого больше. Ему хочется убить того, кто посмел бы подумать, что он имеет право даже краем глаза касаться этой близости. А потом он ловит себя на этой мысли и морщится. Ему надо перестать сразу прыгать к мыслям об убийстве каждый раз, когда его что-то задевает. Он никогда не хотел, чтобы это стало привычкой. — Ладно, времени мало, так что я не буду ходить вокруг да около, — говорит Пандора. Она поворачивается так, чтобы видеть и Регулуса, и Джеймса. — Интервью снова будет проводить Рита и, как в прошлый раз, это не будет веселое мероприятие. — Это мягко сказано, — бурчит Сириус и, что особенно странно, звучит он тревожно. Это первая вещь, которая настораживает Регулуса. Под кожей сразу прорастает подозрение. — Рита будет говорить об арене, — жестко продолжает Пандора, не сглаживая углы, не щадя их, и за это Регулус даже благодарен. — Обо всем. О тех, кого вы убили, о тех, кого потеряли. Она будет задавать вопросы. Будет требовать, чтобы вы описали, что чувствовали в те моменты. Зачем вы делали тот или иной шаг. Почему приняли именно это решение. Желудок Регулуса сводит судорогой. Он отрывает взгляд от пола и смотрит на Джеймса — тот застыл, будто выточен из камня. Лицо у него безжизненное, и выглядит он так, будто его вот-вот стошнит. — Ни при каких обстоятельствах ты не должен отвечать ей с агрессией, — резко произносит Пандора. В ее голосе звучит такая сталь, что Регулус непроизвольно замирает, поворачивает голову и смотрит на нее. — Ты не имеешь права даже намекать на то, что в этом виновата Святына, или Риддл, или сами Голодные игры. Вы оба возьмете на себя всю ответственность за случившееся. Вы меня поняли? — Ты, блядь, издеваешься? — неожиданно врывается Римус. Он вне себя. — Но они же не… — Мне плевать, — шипит Пандора и бросает на него взгляд, от которого любой дрогнул бы, но только не Римус. Тот, наоборот, будто становится только злее. — Римус, — тихо говорит Сириус. — Перестань. — Что? — Римус резко оборачивается, глаза распахнуты. — Ты… — Пожалуйста, не смотри на меня так, — хрипит Сириус, отводя взгляд. На лице у него боль. — Я… я знаю, как это выглядит, но она права. Регулус понимает это раньше, чем осознает, что уже говорит вслух: — Вы что-то скрываете. — Его взгляд мечется между Сириусом и Пандорой. Сириус не отвечает. Пандора смотрит прямо. — То, через что вы с Джеймсом прошли — не ваша вина. Вы не виноваты, — говорит она уже мягче. — Но, к сожалению, вам придется солгать. Вам нельзя признавать, что все вышло из-под контроля. Даже… — она замолкает, и ее глаза встречаются с глазами Регулуса, — даже когда речь зайдет об Эване, ты не имеешь права сорваться. Регулус стискивает челюсть. — Не смей говорить о нем. — Вот так. Нельзя вот так, — с сожалением качает головой Пандора. — Нужно… Я понимаю, это трудно… — Нет, не понимаешь, — неожиданно, срываясь, перебивает Джеймс. Регулус поворачивается к нему и видит, как пылают его глаза. — Ты ни хрена не знаешь. Ты там не была. Ты никогда туда не попадешь, и ты… ты… Пандора сглатывает.  — Вот. Именно так. Ни в коем случае не позволяйте себе такого. Ваш гнев, ваш страх — все это должно исчезнуть на время интервью. Даже несмотря на то, что я ваш друг, я все еще часть Святыни, И вы меня ненавидите. — Она поднимает ладонь, не давая Регулусу вставить слово. — Имеете право, это несправедливо. Виноваты Святые, виноват Риддл. Я сама не знаю, кто еще, но на сцене это не имеет значения. Точно не там. — То есть мы должны выйти туда и… и притвориться, будто не понимаем, что все эти люди погибли именно из-за этого? — шипит Джеймс. — Да, — едва слышно произносит Пандора. — Прости, но да. Джеймс фыркает.  — Да чтоб вас. Они не имеют права жить в неведении. Не могут просто… — Джеймс, — перебивает его Регулус. Его голос — тихий, вычищенный, почти пустой. Потому что он уже понял. Потому что он думает о Гидеоне. О Фабиане. Потому что он знает: Сириус никогда бы не подчинился, если бы это не было по-настоящему опасно. — Нет, — выдыхает Джеймс, сверля его взглядом. — Они… они заслуживают большего. Те, кто ушел. Они заслуживают правды, Регулус. Вэнити… — его голос срывается на имени, он вздрагивает и отворачивается. — Она была слишком молода. Я… я не смог… я не смог ее спасти, и она была слишком чертовски юна, и я… я отказываюсь… — Они мертвы, Джеймс, — хрипло произносит Регулус. — Все они мертвы. — Регулус… — Джеймс смотрит на него, будто тот его предал. Будто земля уходит из-под ног. — Знаешь, кто еще не умер? — продолжает Регулус. — Твои родители. Мои родители. Сириус. Барти. Они живы, Джеймс. И если мы хотим, чтобы так и оставалось, нам стоит делать то, что нам говорят. — Что? — Джеймс резко оборачивается, глаза в панике, он делает шаг вперед, как будто уже готов броситься спасать. В этом взгляде столько страха, что Регулус сам напрягается, готовый уничтожить все, что его напугало. Но это… Этому не дашь отпор. Это — настоящий ужас. — Я… я не понимаю. — Игры еще не закончились, — глухо говорит Регулус, закрывая глаза и выдыхая так, будто в нем борются усталость и облегчение. Он смертельно устал, но мысль о том, что причина для выживания все еще есть, внезапно приносит… облегчение. Опасность никуда не делась, она все еще рядом. И осознание этого будто отрезвляет. Голова проясняется, становится легче дышать, легче сосредоточиться. Не так страшно заблудиться. — Любая открытая дерзость против Святыни — это риск, Джеймс, — хрипит Сириус. Когда Регулус открывает глаза, он видит, что Сириус тоже выжат, и чем-то надломлен. Теперь Регулус понимает. Сириус каждый год возвращается на арену, даже будучи наставником. Эта мысль душит. — Я не хочу тебя пугать, но это правда: вы оба не можете выглядеть как мятежники. Даже случайно. — Ох, — выдыхает Римус и медленно оседает обратно, будто тоже начинает понимать. Лицо его искажается — в нем отражается вся боль, вся ясность. — Моим родителям что-то грозит? — резко спрашивает Джеймс. — Сириус, скажи мне. — Нет… не сейчас. Но может грозить, — шепчет Сириус и зажмуривается, будто сама мысль пугает его до дрожи, как будто он пытается ее стереть. — Если что-то пойдет не так… может. Всем нам может. Молчание падает на них тяжелым, удушающим грузом. Джеймс опускается в кресло, его руки дрожат. Регулус замирает. Прости, думает он. Эван, прости меня. — Ладно, — наконец выдавливает Джеймс. — Хорошо. Мы… мы это сделаем. Выйдем и сыграем в их чертову игру. — Если будет легче, я составлю вам в каком-то роде сценарий, — бормочет Пандора. — Когда Рита начнет говорить о погибших, о тех, кого вы потеряли, вы можете скорбеть. Можете говорить, что скучаете, рассказывать о них — это нормально. Но нельзя говорить, что это несправедливо. Нельзя винить кого-либо, кроме тех, кто непосредственно их убил. Нельзя злиться. Нельзя защищаться. И… — она делает паузу, — будет лучше, если вы сделаете вид, что вам важна сочувственная реакция публики. — Можно сказать, что не хотим это обсуждать? — спрашивает Регулус. — Нет, — шепчет Пандора. — Прости. — Тогда дай мне, что сказать, — так же тихо отвечает Регулус, сглатывая. — Что угодно, Пандора. Пожалуйста. — Если не знаешь, что сказать, просто… скажи, что никогда их не забудешь, — говорит она с грустью. — Скажи, что их жертва навсегда останется в твоем сердце. — Она глубоко вдыхает и расправляет плечи. — Есть еще кое-что. Это… это очень важно. И тебе не понравится. — Мне никогда ничего не нравится, — бурчит Регулус. — Говори. Пандора бросает взгляд на Джеймса — долгий, пристальный. И Регулус тоже оборачивается к нему. — Джеймс, то, что ты сделал в конце… Когда пригрозил проглотить яд, если вас с Регулусом не отпустят… Это был вызов. Слишком явный. — Что? — сипит Джеймс, глаза распахиваются от ужаса. — Но я… я же не хотел… Я не думал… — Мы знаем. Мы знаем, что ты не пытался подорвать систему или выступить против порядка. Но, тем не менее, найдутся те, кто именно так это и воспримет, — говорит Пандора, голос ее натянут, почти звенит от напряжения. — Именно поэтому тебе придется разрушить этот образ. Открыто. Сделать акцент на единственной мотивации, которую примут. Пандора медленно переводит взгляд на Регулуса. За ней — Джеймс. Через пару секунд Регулус замечает, что на него уставились и Сириус с Римусом. И только тогда до него доходит, что происходит. Он резко вскакивает, нервно хохочет, смех звучит как лязг металла. — Только не это, — рычит он. — Ни за что на хрен. — Реджи… — тяжело выдыхает Сириус. — Нет! — взрывается Регулус. — Вы… вы что, всерьез просите меня снова… снова устроить им шоу? Сыграть в этот цирк, снова? Притвориться, что это все — ради любви? Что романтика — мой способ выжить? Сириус опускает голову, медленно трет лицо ладонями, потом поднимает глаза на брата. — Мне жаль, — шепчет он. — И что нам теперь делать? — глухо спрашивает Джеймс. Он будто стал меньше, тише. — Вам придется убедить всех, — говорит Пандора. Голос у нее такой же усталый, как у Сириуса. — Всех, в том, что все случившееся в конце было от отчаяния. Из-за любви. Что вы оба… — она запинается, — что вы пара. Что вы без ума друг от друга. Что все, что вами двигало, — это любовь. Вам нужно будет стать идеальной, любимой публикой парой. — Я не буду, — шипит Регулус. — Нет. Нет, Сириус. — У тебя нет выбора, — качает головой Сириус. — Если мы хотим выжить — это необходимо. Это и есть выживание, Регулус. Прости. Прости меня. — Да пошел ты! — Регулус разворачивается, гнев в нем клокочет, слова летят наружу без фильтра, как ножи. — Регулус. Рег. Иди сюда. — И ты пошел, Джеймс. — Регулус, — резко окликает Джеймс, и в голосе у него столько стали, что Регулус все же останавливается, разворачивается с тяжелым выдохом и сверлит его взглядом. — Перестань вести себя как ребенок. Иди сюда. — Надо было тебя тогда прикончить, — бросает Регулус. — Но ты не прикончил, и это последствия, любовь моя, — Джеймс криво усмехается, наклоняется вперед, берет трость за нижний конец и цепляет крючком Регулуса за руку, притягивая его к себе. — Я сказал, иди сюда. — Я не собираюсь этого делать, — бурчит Регулус, но уже делает шаг. Джеймс смотрит в упор. — Мои родители могут пострадать, так что ты будешь. Ты возьмешь меня за руку, ты будешь улыбаться мне, как будто я — смысл твоей жизни. Ты скажешь всем, что прыгнул в ту реку, потому что не мог представить себе жизнь без меня. Ты будешь кивать, когда я расскажу, как сильно тебя люблю. Ты выслушаешь, как я скажу, что собирался выпить яд, потому что не мог тебя потерять. Ты поцелуешь меня в ответ. Мы выйдем на сцену, и будем выглядеть так влюбленно, что даже сами не поймем, где заканчивается ложь. Понял? — Хорошо, — шепчет Регулус. Его взгляд не может оторваться от глаз Джеймса. — Ты это сделаешь, — твердо повторяет Джеймс. Регулус выдыхает, медленно, как будто с усилием. — Ладно. Сделаю. — Отлично, — бормочет Джеймс. Его лицо меняется — от ледяного и сосредоточенного, к чему-то другому, почти мягкому, и от этого у Регулуса снова учащается пульс. Он думал… думал, что это уже прошло. Видимо, нет. Голос Джеймса становится почти ласковым: — Рад, что договорились. — Да, — говорит Регулус, растерянно разглядывая его лицо. — Да. Хотя вообще-то… я совсем не согласен. Но… — Но сделаешь, как я скажу, — перебивает Джеймс, не отрывая от него взгляда, будто весь мир сейчас сузился до одного-единственного человека. — Да, — вырывается у Регулуса. Слишком резко, слишком сдавленно, как будто воздуха не хватает. Господи, как же он ненавидит Джеймса Поттера. — Ну, такое впервые, — задумчиво произносит Джеймс. — Интересно, как мне это удалось. Регулус делает короткий, резкий вдох, легкие сбиваются, и это довольно унизительно, если честно. Напряжение висит в воздухе, как густой туман. Все спуталось, все гудит, он не может понять, они сейчас будут ругаться или… Нет. Нет-нет-нет. Абсолютно точно нет. Регулус резко отступает на шаг. Джеймс моргает, будто его только что вернули обратно в реальность. Регулус отводит взгляд, удерживая себя от того, чтобы не сглотнуть шумно. Сириус выглядит так, будто ему хочется исчезнуть. Пандора покашливает. — Отлично. Давайте, эм, обсудим детали.