Crimson Rivers \ Багровые Реки

Сириус вскакивает со стула, как только двери распахиваются, и с порога требует: — Я могу их увидеть? Они... как они? — Мистер Блэк, — спокойно говорит медсестра, поднимая ладонь в успокаивающем жесте, — я пришла, чтобы вас проинформировать. Мистер Поттер все еще в операционной, но операция почти закончена, и он, вероятно, очнется завтра. Он полностью восстановится не раньше, чем через два дня. — Но он поправится? — настаивает Сириус. Он сидит здесь уже черт знает сколько времени, а ему так и не дали внятного ответа. Это сводит его с ума, он на грани срыва. Медсестра колеблется, затем кашляет. — Мистер Поттер полностью оправится от ранения в живот, но, к сожалению, повреждение нервов в ноге слишком серьезное. Ему придется пользоваться тростью, особенно при длительной ходьбе, переохлаждении или физической нагрузке. Со временем он научится понимать, когда она необходима, привыкнет к боли, но, скорее всего, ему придется пользоваться ею постоянно в течение ближайших двух месяцев. А значит, и на интервью с Победителями. Мы предоставим ему трость, можете не беспокоиться. Сириус сжимает челюсть так сильно, что скрипят зубы — его бесит, что медсестра, похоже, думает, будто он хоть на секунду заботится о том, как Джеймс будет выглядеть на сцене. Как будто внешний вид сейчас важнее всего. Ему плевать. Ему нужно одно — чтобы Джеймс был жив. — А Регулус? — шепчет он, кулаки сжаты до белых костяшек. — Шрамы, которые он получил, к сожалению, не исчезнут полностью. Мы проводим лечение, чтобы они хоть немного побледнели, но... — Не... Я не про гребаные шрамы. Он вообще в порядке? — Он наглотался крови из реки, — говорит медсестра, и только сейчас до Сириуса доходит, что река на арене была сделана из крови. Мысль об этом едва не выворачивает ему желудок. — Из-за этого его будет тошнить всю ночь, и он, скорее всего, испытает сильную боль в животе. Мы уже прочищаем организм, вводим жидкости и лекарства, чтобы избежать инфекции. — Что-нибудь еще? — резко спрашивает Сириус. — Шрамы останутся, но к интервью побледнеют и их можно будет скрыть гримом, — продолжает она, словно это хоть кого-то волнует. Видя, что ее слова не приносят никакого утешения, она сменяет тон: — Его выпишут завтра, если все пойдет по плану. А мистера Поттера оставим еще на день, чтобы его осмотрел специалист по восстановлению. Сириус выдыхает, дрожащий. — А... мой брат? Он в сознании? — Да, — мягко отвечает медсестра. — Можно... можно мне к нему? Ее лицо смягчается. — Конечно. Пойдемте, мистер Блэк. — Спасибо, — выдыхает Сириус, плечи обмякают, и он стремительно идет за ней сквозь двери. — Только не пугайтесь, — предупреждает она, когда они идут по больничному белому коридору. Они сворачивают за угол и останавливаются у закрытой двери. Медсестра оглядывается на него, уголки ее губ опущены. — Шрамы довольно… обширные. Сириус лишь кивает, пытаясь унять дрожь в руках. Его младший брат за этой дверью. Он умоляет свою память не подвести — он должен быть здесь, должен помнить этот момент. Дверь тихо скрипит, когда медсестра открывает ее и сразу же уходит, оставляя Сириуса одного с... О, боже. Он не хочет, но все же резко вдыхает — сердце будто проваливается вниз. Регулус лежит на больничной койке, такой маленький, отвернув лицо. В руке капельница, какие-то провода, больничная рубашка оголяет ноги до колен и руки до локтей. Медсестра не соврала. Его тело покрыто шрамами — яркими, грубыми, свежими. Они тянутся по рукам и ногам в дугообразных линиях, словно чьи-то когти все еще вонзаются в его плоть. Шрамы группируются по четыре-пять, как будто это делали… человеческие руки. Это не тонкие царапины, как у Римуса. Эти — глубокие, яркие, без перекрещиваний, без хаоса — только методичная, болезненная жестокость. Под рубашкой, соскользнувшей с плеча, видны шрамы и на ключице, уходящие за спину. Сириус уверен, что его грудь и спина выглядят не лучше. Услышав вдох, Регулус поворачивает голову. Его глаза — мутные, почти безжизненные. И на левой стороне лица, начиная от челюсти и вниз по шее — шрамы. Не такие глубокие, но все равно жуткие. Сириусу становится плохо — его брата рвали на части в той реке. Регулус явно не ожидал увидеть именно его. В глазах что-то вспыхивает, и уже через секунду они наполняются слезами. Сириус сразу бросается вперед. Регулус уже приподнимается, когда Сириус оказывается рядом. Он хотел бы быть осторожнее, бережнее, но не может. Ему нужно обнять его. Нужно прижать к себе и почувствовать: он здесь, он жив. Регулус, похоже, тоже не думает о нежности — он вжимается в него с надрывным всхлипом, будто боится снова потеряться. Сириус резко выдыхает, утыкается лицом в его волосы и сжимает его крепче, чувствуя, как слезы жгут глаза. Он держит младшего брата и просто дышит. Впервые с тех пор, как тот ушел в арену, он по-настоящему дышит. Резкий прилив отчаяния пронзает его — он отстраняется, берет лицо брата в ладони, смотрит ему прямо в глаза: — Послушай меня, Регулус. Я тебя люблю. Ты мой брат. Я всегда тебя любил и буду любить. Ничто… ничто в этом мире не изменит этого, слышишь меня? Ты мне нужен. Ты для меня всегда был и будешь важен. Никогда, черт возьми, не сомневайся в этом. Регулус смотрит на него секунду, а потом снова заливается слезами. Все его тело обмякает, как проколотый шарик. Он прячет голову у Сириуса на груди, как в детстве, когда ему было пять, а не двадцать пять. Сириус ослабляет объятие, чтобы не причинить боли, и начинает медленно гладить его по голове. Они долго сидят, не двигаясь. Со временем Регулус успокаивается — его плечи просто обвисают. Сириусу кажется, что с него сняли тяжесть, давящую на грудь. Хотя, если подумать, голова Регулуса все еще лежит у него на груди. Но это не важно. Главное — он сказал Регулусу, что любит его. Что успел. И теперь он благодарен за это, как никогда. Сириусу не нужно, чтобы Регулус сказал это в ответ. Он и так знает. После всего, что произошло: как Регулус просил Римуса позаботиться о нем, как признался Эвану, что скучал, как умолял Джеймса выжить ради него — да, Сириус все понял. Даже сейчас — просто от того, как Регулус прижимается к нему, будто он его пристань среди шторма, убежище, куда можно спрятаться, когда снаружи все слишком... слишком. И то, как одни только слова «я тебя люблю» заставили его так безжалостно, так по-настоящему зарыдать — в этом столько боли и облегчения, что оно почти стоит того. Регулус не говорит это вслух, но Сириус все равно слышит. Он слышит это во всем — в молчании, в жестах, во взгляде, в том, как Регулус всегда говорил, но не словами. Сколько бы боли и злости ни было между ними — он слышал это и раньше. Он и не ждет, что Регулус скажет это в ответ. Он ведь... он всегда с трудом говорил такие вещи. Даже до всего этого. Сириус и сам порой застревает — видимо, дело в их воспитании. Но у него был Джеймс Поттер — тот, кто научил говорить о чувствах, а у Регулуса не было. Так что Сириус может сказать это, а Регулусу — не обязательно. Главное, что он слышит ответ. Громко и отчетливо. Через расстояние, через годы молчания, через все, что мешало встретиться посередине. Он слышит. Он знает. Вдруг тело Регулуса напрягается, он судорожно вздрагивает и, к его чести, пытается отстраниться вовремя — но не успевает. Его рвет. Прямо на Сириуса. Прямо кровью. Много. Жутко. Он сгибается пополам и чуть не падает с кровати. Сириус в панике хватает таз с тумбочки и подставляет его под лицо Регулуса, придерживая его, чтобы тот не свалился. Это ужасно. Регулуса трясет, он сотрясается от спазмов, давится, захлебывается, и Сириус изо всех сил старается не паниковать, но... наблюдать, как кого-то, кого ты любишь, рвет кровью, — это никак не вяжется со спокойствием. — Эй, эй, просто дыши, ладно? — Сириус торопливо бормочет, откидывая волосы Регулуса с лица — но тут же отпускает, потому что вид — просто ужасен. Лицо красное, все в пятнах, распухшее от напряжения, изо рта течет кровь, слезы катятся по щекам. Регулуса снова рвет, он корчится, и Сириус, не зная, чем помочь, начинает медленно, круговыми движениями тереть ему между лопаток. Может, поможет. Или хотя бы не навредит. Очередной спазм срывает с Регулуса глухой стон, он хватается за руку Сириуса, судорожно сжимая ее. Воздух густ от запаха крови. Наконец, приступ вроде бы отступает. Регулус тяжело дышит, весь дрожит, оседая обратно на подушку. Он выглядит просто ужасно. Но Сириус этого не скажет. Это... не тот момент. — Прости, — сипит Регулус. Голос осип, будто каждое слово дается с болью — впрочем, скорее всего, так и есть. Он уставился на испачканную рубашку Сириуса, вид у него при этом — как у человека, у которого рухнул мир. — Я... прости. Я не... — Что? Это? — Сириус выдыхает короткий, явно натянутый смешок и с деланным безразличием не смотрит на свою залитую кровью рубашку. Прямо скажем. зрелище не для слабонервных, так что он делает вид, что ничего не видит. — Да брось, не в первый раз в крови. И вообще, я эту рубашку терпеть не мог. (Сириус очень любил эту рубашку). Регулус по-прежнему выглядит так, словно его ударили под дых, и, вдобавок, как будто ему дико больно. Сириус отгоняет идиотские мысли, понимая, что на самом деле он сейчас до абсурда нервничает. Он отставляет тазик, достает салфетку из пачки на тумбочке, наполняет пластиковый стаканчик водой из таза в углу. — На. Протри рот и прополощи, — тихо говорит он, протягивая салфетку. Регулус тянется, но тут же роняет ее. Руки трясутся, не слушаются. Он пытается — видно, как старается, — но салфетка снова и снова падает к нему на колени. Он издает тихий, жалобный звук — на грани срыва. — Черт, — хрипит Регулус, едва не в слезах. И Сириус это понимает. Он знает, как тяжело быть живым после того, как ты выбрался. Тебя спасли, ты выжил, но жить при этом все равно ужасно трудно. — Так, ладно, — Сириус прочищает горло, поднимает салфетку, и... щелкает Регулуса по носу. — Смотри на меня. Как только тот поднимает глаза, Сириус без всякой изящности быстро протирает ему все лицо. Он знает, что будет дальше. Вот. Регулус шарахается назад, в полном шоке. как будто Сириус только что вытер ему лицо, как трехлетке. Ну, собственно, так и было. Не нравится — пусть смирится. Нужда — не порок. — Сириус, — шипит Регулус, — мне не нужно, чтобы ты... — Молчи, — перебивает Сириус, подавая стакан. Скомканную салфетку зажимает в руке. — Прополощи рот и сплюнь. Регулус смотрит на него так, будто собирается его придушить. — Отвали. Я не ребенок. — Прополощи и сплюнь, Реджи, а то я устрою тебе водные процедуры прямо под краном, — спокойно говорит Сириус, приподнимая брови. — Надеюсь, меня снова на тебя стошнит, — ворчит Регулус, но все же покорно берет стакан дрожащими руками, делает глоток, полоскает рот и сплевывает обратно. Как и салфетка, вода в стакане окрашена розовым. Сириус выбрасывает салфетку в мусор, затем относит стакан и тазик к умывальнику, чтобы промыть. При этом он продолжает говорить, перекрикивая шум воды: — Не в первый раз, если что, и я даже не про данный момент. Помнится, как-то ты явился ко мне среди ночи — тебе было лет пять-шесть — сказал, что плохо себя чувствуешь, и, кажется, через три секунды вывернул все содержимое желудка прямо на меня и мою постель. А потом заплакал. Это вообще реально было или моя память снова фантазирует? — Было, — нехотя признает Регулус. Сириус не может не улыбнуться — он не соврал. Воспоминание мутное, но реальное, и от этого на душе становится чуть теплее. Он выключает воду, аккуратно стягивает кофту (к счастью, та осталась чистой), потом снимает залитую кровью рубашку, сминает ее и швыряет в мусор. Протирает влажное пятно на теле, где кровь успела впитаться сквозь ткань, потом натягивает кофту обратно и застегивает молнию. Когда оборачивается, Регулус все еще сидит на краю кровати, руки уперты в край. — Ну... по сути, за все эти годы мало что изменилось, — негромко говорит Сириус, хотя понимает, что это чистейшая ложь. Эти годы изменили все. И все же — вот они, снова рядом. Регулус опускает взгляд. — Думаю, рвота кровью, это ключевое отличие. — Он глотает. — Они тебе сказали? Это все из-за того, сколько я наглотался крови на арене. — Сказали, — признает Сириус. — Я глотал ее, — шепчет Регулус, взгляд стеклянный, лицо мраморное — трагичное и жуткое одновременно. — Все время. Только и делал, что глотал кровь. — Регулус, — мягко зовет Сириус, чувствуя, как сжимается грудь. Очевидно, что с Регулусом все плохо. Да, это неудивительно, но... — Я не мог дышать, — хрипит Регулус, поднимая взгляд, но как будто не видит Сириуса. — Мне приходилось ее глотать, чтобы дышать. Все время. Я... я не мог дышать, Сириус. И все еще... она все еще во мне, я ее чувствую... — Эй, эй, стой, — быстро реагирует Сириус, бросаясь вперед и опускаясь перед ним на корточки. — Это не... Это не будет всегда так… — он запинается, тяжело сглатывая, потому что чувствует себя лжецом. Потому что это будет всегда. Даже если тело полностью избавится от крови, вкус останется. Воспоминание о том, как ты задыхаешься — не исчезнет. Сириус хочет сказать, что станет легче. Но это не так. И это несправедливо, что даже сейчас он не может сказать правду, которая бы утешила. Все, что он может: — Ты избавляешься от нее, Реджи. К утру все выйдет. И... сейчас ты дышишь. Ты можешь дышать. — Они сказали мне, что я Победитель, — говорит Регулус неожиданно спокойно, и Сириус вздрагивает. — Но я должен был умереть. Я им не верю. Ты должен... Сириус, если… — Ты выбрался, — перебивает Сириус сразу, потому что знает. Он знает, как это — не верить в реальность своего спасения. — Ты здесь. — Ладно, — глухо выдыхает Регулус, чуть расслабляясь, будто этого ему и нужно было, чтобы Сириус просто сказал. Он смотрит вниз, на свои ноги, на шрамы. — Я... Я подумал, это логично. Шрамы не бывают у мертвых, правда? — Не думай об этом, — качает головой Сириус, когда тот снова поднимает глаза. — Не сейчас. Сегодня — не надо. Просто... не надо. — Я никогда не видел твоих шрамов, — тихо говорит Регулус. — Я знал, что они у тебя есть. Но никогда не видел... — Ну, я ведь не привык раздеваться при тебе, правда? — бурчит Сириус, хотя прекрасно понимает, что Регулус имеет в виду. Это просто еще один пример того, как Сириус так и не открылся и не подпустил Регулуса к себе после своего пребывания на арене. Он бы скорее снял с себя кожу, чем показал Регулусу следы, которые носит ради него. Те, на которые сам пошел добровольно, чтобы только Регулусу не пришлось. А теперь... теперь у Регулуса есть свои. — Ну, если бы это было соревнование, я хотел бы заметить, что выигрываю с ужасающим отрывом, — ворчит Регулус, морщась, когда пытается завалиться обратно на кровать. Его резкие смены настроения — от тревожного к саркастичному — слишком напоминают Сириуса самого. — Знаю. Ужасно раздражает, честно. Нет ничего хуже, чем осознавать, что твой младший брат выглядит круче, чем ты, — мягко усмехается Сириус, помогая ему улечься, потому что тот явно сам не справляется. Регулус слишком измотан, чтобы сопротивляться помощи, и с тяжелым вздохом опускается на бок. Проходит несколько секунд, и он, не отрывая взгляда от Сириуса, шепчет: — Джеймс? Сириусу интересно, как долго он готовился к этому вопросу. — Он тоже выбрался, — тихо говорит Сириус. — Он жив. Сейчас его ногу оперируют. Лекарства были хорошие, но не всемогущие, так что у него серьезные повреждения нервов, и теперь ему придется ходить с тростью. Но он в порядке, Регулус. Он проснется завтра. Глаза Регулуса медленно закрываются, пальцы сжимаются в простыню под ним. Он будто марионетка, у которой вдруг обрезали все нитки разом — оседает в кровать, тяжело выдыхая. — Ладно, — шепчет он, не открывая глаз. Сириус идет в угол комнаты, берет оттуда стул и пододвигает к кровати, чтобы сесть рядом. Глаза Регулуса приоткрываются, он смотрит на брата. — Как? Они... они же изменили правила. Они... — Джеймс, — перебивает Сириус, и в горле тут же встает ком. Одно воспоминание об этом заставляет кожу ползти. — Он... по сути, сказал, что либо вы оба возвращаетесь домой, либо никто. Он отказался покидать арену без тебя. — Но я... я же приковал его к столбу, — выдавливает Регулус, голос тихий, как шепот, будто преданный. — Он не мог... он не мог ничего сделать, я все предусмотрел. У него не было оружия. Он истекал кровью, черт возьми. Сириус тяжело вздыхает. — У него в кармане все это время был яд от того самого Крестражного Шершня, который он нашел после смерти Вэнити. Он собирался его выпить. Умер бы до того, как до него кто-то успел бы добежать. — Зачем он это сделал?! — сипит Регулус, грудь резко вздымается, дыхание сбивается. — Потому что он тебя любит, — тихо отвечает Сириус. Регулус будто захлебывается вдохом, резко подается вперед и снова — снова — его выворачивает в таз, который Сириус в последний момент успевает подставить. Это так же ужасно, как и в прошлый раз — судороги, кровь, рыдания. Сириус, как прежде, начинает медленно тереть между лопаток, надеясь, что это хоть немного помогает. Регулуса трясет. Он задыхается от слез, от спазмов. И на этот раз, когда рвота заканчивается, он не останавливается. Он продолжает рушиться. Он даже не сопротивляется, когда Сириус снова вытирает ему лицо. Просто лежит — вялый, разбитый, беззвучно плача. Это, пожалуй, еще хуже, чем слышать его рыдания. Молчаливые слезы — как крик души в пустоту. По просьбе Сириуса он снова полощет рот и сплевывает. Потом надолго замолкает, уставившись в потолок, не говоря ни слова. Когда он все-таки говорит, голос у него хриплый, ломкий: — Ты останешься со мной? — Я никуда не уйду, — твердо отвечает Сириус и кладет ладонь на его руку, стараясь не задеть шрамы. Регулус поворачивает к нему голову, глаза полны слез, которые он из последних сил пытается удержать. Сириус кивает, спокойно, уверенно. — Обещаю. Этого, кажется, хватает. Это добивает Регулуса окончательно. Он закрывает глаза и просто... плачет. Снова. И снова. И снова. ~•~ Римус чувствует себя странно без Сириуса рядом. Тот ушел с самого утра — буквально с той самой минуты, как объявили Джеймса и Регулуса Победителями. Сейчас уже почти вечер, и скоро Римусу нужно будет возвращаться в свою камеру. Он провел весь день, яростно убирая все подряд — буквально все. Он не может перестать волноваться — за Регулуса, за Джеймса, за самого Сириуса. Это не дает ему покоя. Все произошло так быстро — события сменяли друг друга с такой скоростью, что за ними просто невозможно было уследить. Сначала Сириус теряет голову из-за того, что умирает Джеймс, потом из-за Регулуса, потом стоит, потрясенный до глубины души, когда оба выживают. И все это заняло меньше чем десять минут. И, по правде сказать, Римус был потрясен эмоциональной перегрузкой не меньше, чем Сириус. А потом — меньше чем через пять минут после появления заставки с Победителями — Сириус вскочил и буквально кинулся в больничное крыло. Нет, дело не в том, что Римус не привык проводить день без Сириуса. Просто... обычно он к этому времени уже возвращается. И Римус хочет знать, что все в порядке. У него в животе скрутился тревожный узел, мешающий сосредоточиться, и он... он просто хочет хоть что-то узнать, прежде чем вернется в камеру на ночь. Когда открывается дверь, Римус поднимает голову — почти уверен, что это Сириус. Потому что войти в их жилые помещения могут только те, кто здесь и живет. Но вместо Сириуса — Пандора. Технически, она тоже живет в этом крыле, так что удивляться нечего. Но... ну, ладно, в глубине души он все же надеялся увидеть Сириуса. — О, дорогой, ты выглядишь ужасно напряженным, — мягко говорит Пандора, лицо ее мгновенно теплеет. Она подходит и протягивает ему руку. Римус, немного помедлив, все-таки берет ее руку. Он до сих пор не вполне привык к физическому контакту с кем-то, кроме Сириуса, но Пандору он не отталкивает. Пока они вместе смотрели Игры, они инстинктивно тянулись друг к другу — то сжимали руки в моменты страха, то обнимались в радости. И, в каком-то безумном повороте судьбы, Римусу сейчас комфортнее всего именно с ней — после Сириуса, конечно. — Ты их видела? — спрашивает он, и голос невольно выдает надежду. Он позволяет Пандоре усадить себя рядом, и они садятся бок о бок. — Джеймс проснется только завтра, — тихо отвечает она. — Ему понадобилась операция на ногу, так что он все еще восстанавливается. Посетителей пока не пускают. А вот Регулус... он в сознании. Или был. Сейчас с ним Сириус. Я не заходила — Сириус не был уверен, захочет ли Регулус, чтобы его кто-то видел. А он спал, так что сам сказать не мог. Но Сириус все-таки вышел ко мне. Римус чувствует, как с плеч сходит напряжение. Он выдыхает, кивает. — И что он сказал? — Он остается у Регулуса на ночь. Завтра, скорее всего, весь день проведет с ним и Джеймсом. Регулуса выпишут завтра, а Джеймса — только послезавтра. Сириус не вернется сюда без Регулуса. Он попросил меня передать тебе, что они оба живы, идут на поправку, и он сам тоже в порядке. И что увидится с тобой завтра, — говорит Пандора. — Ладно, — Римус выдыхает, чувствуя, как внутри наконец наступает хоть какое-то спокойствие. И он безумно благодарен Сириусу за то, что тот — посреди всего этого хаоса — подумал о нем. О его чувствах. Настолько, чтобы отправить кого-то с вестями. Сириус, черт возьми, такой заботливый. — Мне нужно отнести ему одежду, чтобы он переоделся. По всей видимости, случилось что-то, из-за чего он остался без рубашки, — пожимает плечами Пандора, когда Римус моргает в удивлении. — Не спрашивай. Он не стал вдаваться в подробности. Только сказал, что тебе, возможно, будет приятно выбрать что-нибудь для него. Так что, если хочешь... — О, — бормочет Римус, действительно немного растерянный, когда она встает и снова протягивает к нему руку. Немного помедлив, он все же берет ее, позволяя ей помочь ему подняться. Затем отпускает, когда они вместе направляются в комнату Сириуса. — У него все хорошо? Я имею в виду, он выглядел в порядке? — Настолько, насколько это вообще возможно в его положении, — тихо отвечает Пандора, пока они заходят внутрь и сразу идут к шкафу. — Думаю, то, что он сейчас с Регулусом, его сильно поддерживает. А завтра, когда он увидит Джеймса, ему станет еще лучше. — Да, — кивает Римус. — А у нас уже есть расписание? Финальное интервью, я имею в виду. Знаю, каждый год по-разному, в зависимости от того, сколько времени на восстановление нужно Победителям, но Сириус что-то говорил? — Точной даты еще нет, но вся Святыня очень ждет встречи с Джеймсом и Регулусом, так что я бы не удивилась, если интервью будет на следующий день после их выписки, — отвечает Пандора, уверенно проходя вглубь гардероба. Римус на мгновение замирает в дверях, и в горле поднимается тяжелый ком — и ему чертовски стыдно за это. Он знает: Джеймс, Регулус — да и Сириус — почувствуют себя спокойнее, вернувшись домой. Но он не может заставить себя не думать о том, что будет, когда они уйдут. Возвращение к маске. К бесконечным дням в камере, обратно в Азкабан. Выходы — только если его куда-то направят: на задание, на мероприятие, если вообще что-то дадут. Никаких разговоров. Никакой свободы. И — никакого Сириуса. Резко сглотнув, Римус отгоняет эти мысли. Не сейчас. Он знает, что этот момент приближается, но пока он не готов. Он просто отказывается думать об этом. Глубоко вздохнув, он заходит внутрь — выбирать Сириусу одежду. ~•~ Сириус почти не спит. Впрочем, это не ново — с тех пор как назвали имена Регулуса и Джеймса, со сном стало плохо. Но сейчас — особенно. Он не сомкнул глаз всю ночь, снова и снова ухаживая за Регулусом, пока того рвало кровью, пока он не мог даже говорить, пока он просыпался в кошмарах и бился, словно снова на арене. Это была тяжелая ночь. Почти всю ее Регулус провел в боли, рвоте и бреду, вперемешку с кошмарами. Он звал Джеймса не меньше пятнадцати раз, и дважды случайно ударил Сириуса по лицу, просто вырываясь, пытаясь убежать, пока тот пытался его успокоить. Он был весь в поту, в крови, измученный. Сириус вытирал его лицо, когда тот не мог больше поднять руку, успокаивал, когда он путался в реальности и забывал, что арена — позади. Всего он, может, поспал два часа в сумме. Это было изнурительно, но Сириус все равно не отходил от него. К утру Регулус почти не разговаривал. Отвечал в лучшем случае односложными предложениями, чаще — просто не реагировал ни на кого. Даже на Сириуса. Он больше не плакал. Не звал Джеймса. Просто лежал, уставившись в пустоту, с мертвыми глазами. Это пугало. И вызывало тревогу. Но не было неожиданностью. Сириус надеялся, что до этого не дойдет, но... в глубине души знал, что дойдет. После возвращения есть небольшой «период отсрочки». Сириус это хорошо знает. Мозг просто не в состоянии осознать все сразу, особенно когда тебя окружают медсестры, боли, перевязки, сама мысль, что ты выжил. Но потом — все это накрывает. Мощно. Наваливается, как груз, от которого уже не избавиться. И не избавишься. Единственное, что остается — научиться это нести. Это поселяется в тебе, в костях, во снах, в каждом твоем движении, и никуда не уходит. Сириус не может стереть то, что произошло с Регулусом. Или с Джеймсом. Он не может отменить их страдания. Ни прошедшие, ни те, что еще впереди. Все, что он может — быть рядом, заботиться. И он будет. Хотя психически и эмоционально Регулусу явно хуже, чем физически — к утру ему становится лучше. Медсестры всю ночь обрабатывали шрамы — да, они не исчезнут, но уже стали меньше. Уже не такие ярко-красные, а мягкие, розоватые. До тонких белых линий их может довести только время. Рвота, к счастью, прекратилась. Боль явно утихла. Когда ему говорят, что он может идти в душ, он просто... не встает. Ему говорят, что можно — он не двигается. — Регулус, — мягко зовет Сириус. — Ну же, иди в душ. Тебе станет легче, обещаю. Почувствуешь себя человеком. Регулус смотрит на него пустым взглядом — таким, будто вообще не верит, что когда-нибудь снова почувствует себя человеком. — Это будет неловко для нас обоих, если мне придется тебя поднимать и тащить туда самому, — предупреждает Сириус, голос у него напряженный. Он отчаянно надеется, что хотя бы врожденное нежелание Регулуса выглядеть уязвимым заставит его сдвинуться, но нет. Регулус даже не шелохнулся. Сириус подается вперед, уже почти собираясь действительно помочь ему встать, как вдруг Регулус хватает его за запястье и тихо говорит: — Не надо. — Тебе станет легче, — прошептал Сириус, чувствуя себя абсолютно беспомощным. — Вода, — хрипит Регулус, и в его глазах появляется нечто, от чего у Сириуса разрывается сердце. Страх. — Не заставляй меня заходить в воду. — Ладно, Реджи. Все хорошо, — тихо говорит Сириус, сердце уходит в пятки, когда он снова опускается на стул. Он, по правде говоря, в тупике. Он понятия не имеет, что делать в этой ситуации, потому что Регулус так или иначе должен будет столкнуться с водой. Надо будет привести себя в порядок перед интервью, как минимум. Может, ему просто нужно еще время. Регулус отпускает его запястье и снова утыкается взглядом в потолок. Проходит еще несколько часов, наступает позднее утро, потом раздается стук в дверь. Сириус встает, чтобы открыть, и с облегчением видит на пороге Пандору. — Как он? — спрашивает Пандора. — Бывало и лучше, — бурчит Сириус. — Я бы предложил зайти, но... не думаю, что сейчас это хорошая идея. Его выписывают сегодня после обеда. Пандора кивает. — Хорошо. Я просто хотела узнать, как дела. Думаю, останусь, побуду в номере. — Она смотрит на него с тем многозначительным взглядом, который он считывает без слов. Они оба с вчерашнего дня говорят намеками и полуфразами, когда дело касается Римуса. — Что-нибудь слышно про Джеймса? — Пока ничего, — отвечает Сириус. — Сообщу, как только что-то узнаю. А в... в номере все нормально? — Да. Но, думаю, будет лучше, если я там буду, — отвечает Пандора, что в переводе означает: Римус не будет один. — Ты сокровище, — говорит Сириус, и она слабо улыбается. Он обнимает ее, и какое-то время они просто держат друг друга. — А ты? — шепчет Пандора, когда они отстраняются. Она всматривается в его лицо. — Как ты? — Я справлюсь, — вот все, что Сириус может выдавить. Пандора вздыхает и сжимает его руку. Он отвечает тем же. Пандора вскоре уходит, а Сириус возвращается к Регулусу, который, кажется, не сдвинулся ни на миллиметр. Он так неподвижен и тих, что Сириусу приходится постоянно всматриваться в его грудь, чтобы убедиться, что тот вообще дышит. Он как раз делает это, когда заходит медсестра — сказать, что Джеймс очнулся. Это вызывает реакцию у Регулуса. Небольшую, но все же. Он поворачивает голову и смотрит на них. Медсестра ждет, чтобы проводить Сириуса в палату Джеймса, но он... колеблется. — Я вернусь, — говорит Сириус, ему нужно, чтобы Регулус это понял. — Я все равно должен буду вернуться, когда тебя выпишут, хорошо? Я могу... может, я смогу привести Джеймса к тебе, чтобы вы... — Нет, — резко перебивает Регулус. И снова в глазах — страх. Он словно сжимается, втягивается в себя, съеживается в постели. Сириус хмурится. — У них наверняка есть кресло-каталка, я могу привезти его сюда. Это... — он смотрит на медсестру. — Это вообще возможно? — Да, проблем быть не должно, — спокойно отвечает она. — Нет! — резко выкрикивает Регулус, гораздо громче и эмоциональнее, чем за все это время. Сириус вздрагивает, ошеломленный. Регулус вцепился в простыни, бледный как полотно, и яростно трясет головой. — Нет, не приводи его сюда, Сириус. Я не хочу его видеть. — Но ты же вчера звал его, — растерянно говорит Сириус. Он не понимает, что происходит, почему такая реакция. — Мне все равно. Не хочу. Не приводи. Уходи, — Регулус повторяет это как заклинание, его голос дрожит, в нем — паника, злость, страх. Он защищается, срывается, как в тех кошмарах. — Иди. Просто... иди к нему и оставь меня. Только не приводи его сюда. — Ладно, хорошо. Я не буду, — быстро говорит Сириус, поднимая руки, как будто успокаивает дикое животное, и тут же ненавидит себя за этот жест. Его самого это всегда бесило. Он опускает руки, медленно выдыхает. — Я не приведу его, Регулус, обещаю. И я уйду. Все нормально. Но я вернусь. Просто... попробуй отдохнуть, ладно? Как только Сириус дает понять, что выполнит просьбу, Регулус снова гаснет. Просто оседает, становится вялым, будто кто-то вынул из него батарейку. Возвращается к той пугающей, глухой тишине, снова отворачиваясь и уставляясь в пустоту. Сириус еще дважды говорит, что вернется, но не получает никакого ответа. Тогда он выходит, позволяя медсестре проводить его к Джеймсу. Тот — совсем рядом, всего в трех дверях от Регулуса. Это почему-то дает Сириусу странное облегчение. Пока он не слышит крики, доносящиеся из палаты, и не врывается туда, даже не дожидаясь, пока медсестра откроет дверь. Оказывается, Джеймс в полном неадеквате. Вокруг него — трое медиков, которые отчаянно пытаются удержать его в кровати, уговаривая успокоиться, напоминая, что он еще не восстановился. Но он их даже не слышит. Он будто воспринимает их как угрозу, или просто теряется в панике. Он орет, не разбирая слов, сопротивляется изо всех сил, и, несмотря на раны, умудряется вырываться — он почти полностью выбрался из кровати. Несмотря на то что Сириус прекрасно понимает — медсестры просто пытаются удержать Джеймса от самоповреждений, он реагирует так, будто это угроза. Он даже не успевает осознать — просто срывается с места, хватает самого высокого и сильного мужчину за плечо и швыряет на пол. Через секунду тот уже лежит на спине, а Сириус с сапогом на его горле поворачивает голову, сверля взглядом остальных. — Отпустите его, или я раздавлю этому горло к чертовой матери. Назад, все, быстро, — резко бросает он. И тишина, что наступает после этих слов, звучит оглушительнее, чем все крики до этого. Остальные медсестры медленно отходят — возможно, дело в том, что Джеймс уже откинулся обратно на кровать и смотрит на Сириуса так, будто тот — какое-то божество, о приходе которого он даже не мечтал. Мужчина на полу всхлипывает, и Сириус убирает ногу почти небрежно, переключая все внимание на Джеймса и подходя ближе к кровати. — Сириус? — шепчет Джеймс, едва дыша. — Это я. Все хорошо, — так же тихо отвечает Сириус, не проявляя и тени опасения, как остальные. Все отступают, даже тот, кого он прижал к полу уже встал и поспешно ретировался. Сириус осторожно садится на край кровати. — Успокойся, Джеймс. Что случилось? Расскажи мне, и я все улажу. — Регулус, — выдыхает Джеймс, и в его голосе острие, от которого у всех внутри замирает все. Кроме Сириуса, у которого просто сжимается сердце. — Они не дают мне его увидеть. Я... я должен... Они говорят, что с ним все в порядке, но я... мне нужно самому... — Он жив, — тут же говорит Сириус, потому что он понимает. Джеймс не верит этим людям, так же, как не верил Сириус, когда сам вышел из арены. — Клянусь, он жив. Я только что был с ним. Джеймс срывается в тяжелый вдох, наконец позволяя себе откинуться назад, будто все напряжение в теле уходит разом… только чтобы снова вскочить: — Я могу его увидеть? Просто... просто чтобы убедиться, что он в порядке. — Он спит, — тихо говорит Сириус, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Черт, как же это трудно. Он бы отдал все, чтобы сейчас взять Джеймса за руку и отвести его за три двери отсюда, но Регулус не хочет. — Завтра, когда тебя выпишут, ты его увидишь. Сейчас вам обоим нужно восстановиться. Но поверь мне — он жив. — Завтра? — с недоверием переспрашивает Джеймс, как будто «завтра» — это нечто нереальное. И Сириус понимает. О, как он понимает. — Обещаю, — говорит он и мягко толкает Джеймса за плечо обратно на подушку. — Просто дыши. Ты все еще на пути к выздоровлению. — Ага, — бурчит Джеймс, моргая и снова оседая, теперь уже окончательно обессиленный. Адреналин схлынул, боль догнала. Он тянется к Сириусу, и, похоже, сам удивляется, когда действительно нащупывает его запястье. Осторожно сжимает его, уставившись на их соприкасающиеся руки, а потом поднимает глаза, и смотрит на Сириуса большими, полными слез глазами. — Боже. Я скучал по тебе. Сириус с трудом выдавливает смех, отчаянно стараясь не разрыдаться. Джеймс слабо улыбается, даже когда слезы скатываются по его щекам. Он сжимает Сириуса крепче, потом просто тянет его к себе. И они буквально падают друг в друга — обнимаются, смеются сквозь слезы. Сириус не знает, что это — худший или лучший момент в его жизни. Он ведь... он правда думал, что больше никогда не увидит Джеймса. Не обнимет его. Не скажет ему ни слова. Это облегчение накрывает с головой, но и не стирает весь тот страх и ужас, что они пережили. В какой-то момент Джеймс просто рыдает в его объятиях, сжимая его так, будто боится отпустить. Он больше Сириуса — ненамного, но все же — а сейчас кажется таким маленьким, таким хрупким. Почти невесомым. Сириус чувствует, будто держит на руках не просто друга, а что-то бесконечно ценное. И знает: если Джеймсу он нужен — он останется. Навсегда. Джеймс буквально зарывается лицом в его волосы и отказывается отпускать, даже когда рыдания стихли. Он просто дышит. Обвивает Сириуса руками, как стальными кольцами, не позволяя ему подняться с кровати. — Мистер Блэк, — раздается неуверенный голос одной из медсестер, — нам все же нужно осмотреть мистера Поттера. Это... это возможно? — Почему они еще здесь? — раздраженно бурчит Джеймс. И Сириус его понимает. Он тоже хотел бы, чтобы все остальные просто исчезли. Разве не видно, что сейчас тут происходит нечто возвышенное? Сириус тяжело вздыхает. — Они уйдут, как только закончат. Это быстро. Я останусь с тобой. — Ну ладно, — ворчит Джеймс, но отпускает его, позволяя Сириусу выпрямиться и отодвинуться в сторону. Он скрещивает руки на груди и внимательно наблюдает, как медсестры приступают к осмотру Джеймса — кроме, конечно, того, кого Сириус потенциально несправедливо швырнул на пол. Тот, похоже, давно покинул помещение. Остальные действуют крайне осторожно, и взгляд Сириуса, следящий за каждым их движением, явно не помогает. Но ему, если честно, плевать. Джеймсу это дает чувство безопасности — знать, что Сириус рядом, что он на страже. А Сириус иначе и не может. Одна из медсестер начинает снимать повязку с живота Джеймса — там, где его ранили ножом. Лекарство сделало свое дело настолько, насколько вообще возможно. Теперь осталось только время. Оно сгладит шрам, но не сотрет его до конца. Сириус сам не знает, удивляться ему или быть потрясенным тем, что Джеймса ранили точно в то же место, что и его самого в шестнадцать. Теперь у них буквально парные шрамы — пусть и выглядят они по-разному. Шрам на ноге у Джеймса тоже зажил, но появился еще один — от операции, снаружи бедра, от самой верхушки и почти до колена. Два места, где в него впился крюк, теперь напоминают о себе рубцами размером с монету, по обе стороны ноги — кожа узловатая, приподнятая. Единственный другой шрам, который есть у Джеймса, это почти незаметные полоски от медвежьего капкана, такие тонкие и светлые, что их можно и не заметить. — Слушай, у нас теперь с тобой парные, — тихо говорит Джеймс, осторожно трогая шрам на животе и каждый раз морщась от боли. — Ага. И поверь мне, тыкать в это место, пока оно еще заживает — так себе идея, — фыркает Сириус и перехватывает его руку, мягко отводя. Джеймс не отпускает, и Сириус тоже не убирает свою. — Я даже не почувствовал, как он вошел, — шепчет Джеймс, голос задумчивый, далекий. Взгляд у него такой, что у Сириуса что-то сворачивается внутри. — Пропустить такой момент, как удар ножа — и все равно я... — Я тоже почти не почувствовал, — мягко перебивает Сириус. — Адреналин. Когда все происходит сразу... — Да... — глухо соглашается Джеймс, глядя в никуда. — Они сказали тебе про ногу? — спрашивает Сириус, отчаянно пытаясь отвлечь его от того отстраненного взгляда. — А? — Джеймс моргает, возвращаясь из своих мыслей, и смотрит на него. — Про трость. — А, да. Да. Сказали. Это... ну, нормально. Наверное, привыкну, — произносит он. У Сириуса сжимается грудь от этой тихой, безмятежной покорности. Джеймс даже не дает себе права быть расстроенным, обиженным. Не дает себе возможности почувствовать, насколько несправедливо то, что с ним случилось. Он просто принимает. Ничего в этом «нормального» нет. И от этих слов Сириусу становится так злостно и больно, что он вынужден сделать глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие. Это сейчас важнее всего — быть для Джеймса спокойным присутствием. Они молчат, пока медсестры заканчивают осмотр, потом быстро уходят, велев Джеймсу оставаться в кровати. Как только за ними закрывается дверь, Джеймс тянет Сириуса за руку, приглашая лечь рядом, даже ничего не говоря. Сириус не сопротивляется. Он нуждается в этом не меньше. Немного повозившись, они устраиваются вместе. Джеймс не может лечь на бок, так что Сириус ложится сам, прижимаясь к нему. И просто... дышат вместе. Вдох. Выдох. Один ритм. — Я так устал, — шепчет Джеймс. — Я тоже, — признается Сириус. — Это ведь еще не конец, да? — тихо спрашивает Джеймс. Сириус немного отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Джеймс тоже поворачивает голову, нахмурившись. — Нет, еще нет. Тебя выпишут только завтра. А потом будет интервью — твое и Регулуса. Это тяжело, Джеймс, я знаю. Но не думай об этом сейчас, ладно? — Лучше думать о том, что будет, чем о том, что уже было, — хрипло отвечает Джеймс, моргая слишком быстро. — Ладно, — сразу же соглашается Сириус. — Регулуса выписывают сегодня, так что я отведу его обратно в апартаменты, но потом вернусь сюда, останусь с тобой на ночь и буду с тобой до самой твоей выписки. Время и дату интервью пока не назначили, но, как правило, их проводят быстро, пока все еще свежее в памяти. После интервью мы останемся еще на одну ночь, а утром уедем. — То есть... меньше недели? — уточняет Джеймс. Сириус издает утвердительный звук. — Да, скорее всего меньше недели, и ты будешь дома, Джеймс. Почти... Он обрывает фразу. Хотел сказать: почти все позади. Но они оба знают, что все не так просто. Джеймс молчит. Он долго ничего не говорит — просто лежит и дышит. Сириус позволяет ему возиться с его пальцами — это нервное, беспокойное движение говорит само за себя. И он не знает, чем помочь, кроме как позволить. Пусть Джеймс тянет за суставы, сгибает, перебирает сколько хочет. Сириус ему бы и руку отдал, если бы это хоть как-то облегчило его боль. — Спасибо, — вдруг хрипло произносит Джеймс. — За что? — удивленно спрашивает Сириус, откидывая голову, чтобы посмотреть на Джеймса. Он искренне не может понять, за что тот может его благодарить, когда, по его ощущениям, он ничего не сделал. Джеймс сглатывает. — За то, что ты сказал... перед тем, как я пошел на арену. Мне это было нужно. Я много об этом думал. Думаю, это одна из немногих вещей, которые сделали все происходящее хоть немного... сносным. Так что... спасибо. — О, — выдыхает Сириус, сразу отводя взгляд. В горле встает ком, в животе скручивается тошнотворный стыд. Он не помнит. Он не знает, что сказал. Что-то, что оказалось важным. Что помогло. А он даже не был по-настоящему с собой тогда. — Сириус? — негромко зовет Джеймс. Сириус глубоко вдыхает, поднимает взгляд и, сквозь все это, все-таки спрашивает, с горькой усмешкой: — Я... эм... я не помню, что сказал. Извини, Джеймс. Что я сказал? — А, — мягко отвечает Джеймс, и в глазах у него появляется печаль. — Ты... ты потерял это, да? Наши последние минуты? — Да, — признает Сириус. — О, Сириус... Мне так жаль, — шепчет Джеймс, переплетая их пальцы и сжимая его руку. Даже сейчас, даже здесь Джеймс все еще пытается заботиться о других. — Что я сказал? — настаивает Сириус, уже жестче. Потому что он знает, что Джеймс избегает вопроса. Он помнит, что тот сказал Регулусу на арене: что он заботится о других, чтобы не думать о том, что сам нуждается в заботе. Сириус не даст этому повториться. Не сейчас. — Ну... ты сказал, что любишь меня, — тихо произносит Джеймс. И Сириус чувствует, как в груди что-то сжимается и рушится. Он сказал это. Он сказал Джеймсу, даже когда не был полностью в себе. А вот Регулусу... не смог. И теперь это уже не имеет значения, потому что он сказал теперь, а не тогда. А Регулус мог бы умереть, так и не услышав. И Сириус... Сириус бы никогда себе этого не простил. — Я... ты этого не помнишь, но я тоже сказал это в ответ. Но ты еще... ты сказал, что... — Что? — резко спрашивает Сириус. Грубо. Потому что он злится. На себя. Джеймс выдыхает, голос дрожит. — Ты простил меня. Сказал, что прощаешь меня за то, что я тебя оставил. Из груди Сириуса вырывается почти смех — такой сдавленный, будто его ударили в живот. Он смотрит на Джеймса, и внутри все сжимается от боли. Он простил Джеймса — и даже не знал об этом. — Но ты ведь не простил, да? Это было не... — Джеймс осекается, взгляд мучительный. Это было не по-настоящему. Это был не ты. Как бы он ни продолжил фразу — все верно. И это несправедливо. То, что принесло Джеймсу столько утешения, то, что помогло ему выжить — оказалось ложью. И самое ужасное — Сириус понимает, что он бы все равно сказал это. Даже если бы был в сознании. Он бы соврал. Чтобы утешить Джеймса. Потому что это и есть ложь. Это странная смесь — обида и облегчение. Сириус не простил Джеймса за то, что тот выбрал смерть. И до сих пор не простил. Даже зная, что изначально это был бы конец и для Регулуса — и это тоже нечто, с чем он не мог бы справиться. Никакого простого ответа тут никогда не было. Все, что «исправило» ситуацию — это то, что он в итоге не потерял ни одного из них. Но это не стирает боли. Она все еще тут. И будет всегда. Просто... в каком-то полупространстве, где можно избегать этого, потому что этого не случилось. Сириус никогда не сможет простить саму возможность потерять Джеймса или Регулуса, даже если причина этой возможности, это они сами. Но он не злится на них за это, за выбор, который они сделали. Он не винит их. Потому что... какой в этом смысл? Они здесь. Они живы, и они с ним. Этого не произошло, и Сириус не хочет злиться. Он, как никто другой, понимает, что делает с человеком арена. И это — странное утешение, но они бы никогда не сделали этого при других обстоятельствах. Сириус знает: они не хотели его оставить. Ни Джеймс, ни Регулус. В идеальном мире — они бы даже не подумали об этом. Но это не идеальный мир. Очень даже наоборот. И теперь Сириус живет с тем, что знает, каково это — потерять их обоих. Пусть даже всего на несколько секунд. Этого хватило, чтобы понять: он бы не пережил. — Это не имеет значения, — шепчет он, сжимая руку Джеймса и делая глубокий вдох. — Все это... неважно теперь. Потому что этого не случилось. Ты здесь. Вы оба — здесь. — Твое прощение было одним из немногих вещей, что держали меня на плаву, Сириус, — хрипло выдавливает Джеймс, и у Сириуса словно грудная клетка трескается изнутри. Узнать, что все, что помогло тебе выжить, это ложь. Узнать это от того, кто всегда был твоей опорой, это должно быть невыносимо. И Сириус чувствует, будто рушится вместе с ним. — Ты... ты простишь меня сейчас? Джеймс смотрит на него с отчаянием. Словно прощение Сириуса — единственное, что удерживает его от падения. И Сириус... он смягчается. Настолько, насколько может. И говорит: — Конечно, прощаю. На этом свете нет ничего, за что я бы не смог тебя простить. Джеймс срывается в глубокий, дрожащий вдох и снова начинает плакать. Сириус поднимается, обнимает его — насколько может, насколько позволяет положение. Джеймс прижимается к нему, впитывая тепло, цепляясь за него, как за спасательный круг. И Сириус... он, несмотря ни на что, благодарен, что тогда солгал. Чтобы Джеймсу было легче — хотя бы на арене. И сейчас — тоже. Он благодарен этой лжи, за то, что она снова утешила Джеймса. Потому что даже сейчас — это все еще ложь. Он не может по-настоящему простить то, что могло бы лишить его Джеймса. Но... ему и не нужно. Это та ложь, с которой он может жить. ~•~ Римус синхронно с Пандорой поворачивает голову, когда дверь в апартаменты открывается и внутрь вваливается Сириус, а за ним, чуть позади, Регулус — оба выглядят измотанными.  Римус сам не до конца понимает почему, но один лишь вид Регулуса заставляет его почувствовать легкую слабость и тревогу, как будто он краем глаза заметил призрака. Именно в этот момент он осознает, что часть его все еще застряла в том моменте, когда он увидел, как Регулус вошел в ту реку — и до сих пор не был уверен, выбрался ли он из нее. Теперь он стоит перед ними.  Он явно пережил не лучшие времена — это уж точно. У Регулуса на шее тянется ряд шрамов, розоватых линий, исчезающих под воротом рубашки — очевидно, от того, как его тянуло под воду. Если есть другие шрамы, они скрыты под длинными рукавами рубашки.  Он выглядит напряженным, явно не в своей тарелке, словно прилип к Сириусу, и лихорадочно озирается по сторонам, будто ожидая нападения. Он не говорит ни слова, не смотрит им в глаза, вообще никак не реагирует. Сириус что-то тихо ему говорит, и тот напряженно кивает, прежде чем быстро пройти сквозь комнату и скрыться в своей спальне, тихо закрыв за собой дверь.  Сириус провожает его взглядом, тяжело выдыхает и устало проводит рукой по лицу. Он выглядит совершенно разбитым, на грани. У Римуса от этого сжимается сердце.  — Я ненадолго, — бормочет Сириус, подходя к ним, в его уставших глазах Римус видит просьбу. — Просто… Пандора, ты можешь приглядывать за ним ночью? Думаю, он не захочет говорить, но, пожалуйста, стучи к нему изредка, заглядывай, ладно?  — Конечно, — сразу отвечает Пандора. — Он голоден? Мы приготовили сэндвичи. Я могу отнести один.  — Попробуй, — мягко говорит Сириус.  Пандора тут же вскакивает, решительно направляясь на кухню, а Сириус занимает ее место рядом с Римусом. Он словно оседает на месте, откидываясь назад и закрывая глаза. Через минуту Пандора уже возвращается с сэндвичем на тарелке и не замедляя шаг, уходит по коридору.  — Привет, — шепчет Римус, когда Сириус открывает глаза и поворачивает голову к нему.  — Привет, — так же тихо отвечает Сириус, едва заметно улыбаясь, прежде чем выражение снова становится уставшим. Он какое-то время изучает лицо Римуса, затем говорит: — Поцелуешь меня?  Римус наклоняется и ласково касается ладонью его щеки, даря поцелуй с такой нежностью, о которой сам не подозревал. Это мягкий поцелуй, и Сириус вздыхает в нем, будто возвращается домой. Несмотря на отсутствие страсти, Римус чувствует, как это цепляет его за душу и наполняет изнутри светом. Все заканчивается естественно, спокойно — их лбы соприкасаются, и они просто сидят в тишине, дыша вместе.  — Мне нужно идти, — говорит Сириус. — Я останусь у Джеймса на ночь, но утром проверю Регулуса, так что увидимся тогда. Извини, Римус, я просто…  — Не извиняйся, — мягко перебивает Римус. — Все в порядке, Сириус. Пандора позаботится о Регулусе, и я тоже загляну к нему, прежде чем уйду. Ты оставайся с Джеймсом. Все будет хорошо.  — Такое чувство, как будто не будет, — признается Сириус.  Римус наклоняется и целует его в лоб, затем отстраняется и ловит его взгляд. — Один день за раз, помнишь?  — Один день за раз, — повторяет Сириус, моргая медленно, вяло, как будто слишком устал, чтобы держать глаза открытыми — но все равно держит. Все равно старается.  — Не забывай заботиться о себе, особенно если меня рядом не будет, — говорит Римус. — Постарайся хотя бы немного отдохнуть. И съешь сэндвич перед уходом.  — Хорошо, — отвечает Сириус. — А что касается Регулуса… Я волнуюсь, Римус. Он… ну, очевидно, что ему тяжело, и я не жду, что будет иначе, но я все равно… я правда…  — Беспокоишься? — подсказывает Римус, когда Сириус не может закончить.  Сириус сглатывает. — Да. Очень.  — Он жив, — напоминает ему Римус, потому что он знает — это всегда немного успокаивает Сириуса. — Я знаю, ты переживаешь, но ты делаешь все, что можешь. Ты заботишься о них, а это многое значит. Помнишь?  — Спасибо, — выдыхает Сириус, его глаза снова закрываются на секунду. Когда он открывает их, он тянется и нежно отодвигает прядь волос с лба Римуса, чуть касаясь пальцами кожи. — А ты? Ты в порядке, Римус? — Я в порядке, — тихо говорит Римус. — Пока что я в порядке. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Сириус. Римус слабо улыбается. — Еще один поцелуй, если ты не против. — Для тебя, я всегда за, — мягко отвечает Сириус, в его голосе слышна легкая насмешка, но под ней — тяжелый смысл. Он говорит это всерьез. Конечно, всерьез. Сириус наклоняется вперед, преодолевая крохотное расстояние между ними, и целует его снова — медленно, нежно, с теплотой. Это что-то сокровенное, и Римус дорожит этим моментом, каждым мгновением между ними, особенно потому, что оно конечно. Сириус говорит о «всегда» так, будто это возможно, и Римус ощущает это на вкус, целуя его. Но «всегда», это не та надежда, на которую им когда-либо суждено опереться. — Ты так мне дорог, ты знал об этом? — шепчет Римус, когда они отрываются друг от друга. Из уст Сириуса вырывается высокий, чуть истеричный смешок — почти на грани бреда, наверняка от изнеможения. И несмотря ни на что, он краснеет тем самым своим прекрасным румянцем и смотрит на Римуса, будто в глазах у него звезды. Смех быстро перерастает в легкий приступ истерического хохота, когда он судорожно выдыхает: — О, черт, это было неловко. — Унизительно, я бы сказал, — поддразнивает Римус, не в силах сдержать улыбку. Сириус затихает с глубоким выдохом, просто глядя на него с такой ясной, открытой привязанностью, несмотря на явную усталость. О, как же Римус любит этого человека. Он правда… Ох. Ох, думает Римус, его сердце сжимается и отпускает в один и тот же миг, потому что он понимает — это правда. Он не просто на пути к любви, это не просто влюбленность, обреченная на невозможность. Это уже случилось. Он любит Сириуса. Это уже здесь. Уже стало любовью. Он влюблен. Римус глотает с усилием, часто моргает, сдерживая слезы, и Сириус хмурит брови, явно собираясь спросить, что случилось. Но в том-то и дело — ничего не случилось. Все правильно. Они ощущаются правильно. В этом нет ничего плохого — любить Сириуса. Все остальное неправильно, все то, что они не в силах изменить — вот что болит. Он знал, что это произойдет, и все равно оказался не готов к тому, как сильно это его заденет. Прежде чем Сириус успевает что-либо сказать, Римус снова наклоняется вперед и целует его — так же медленно, так же нежно, так же с любовью. Сириус растворяется в поцелуе, как всегда, и Римус позволяет себе — всему, что у них есть — свернуться клубком рядом с сердцем, спрятаться там в тепле, потому что это все, что ему позволено иметь. А это лучше, чем не иметь ничего. Они отстраняются, когда слышат приближающиеся шаги — Пандора возвращается с пустой тарелкой и торжествующей искрой в глазах. — Он ест, — говорит она. В глазах Сириуса снова вспыхивает надежда. И Римус дорожит этим тоже.