Crimson Rivers \ Багровые Реки

Джеймс не почувствовал, как кинжал вошел в него. Возможно, это иронично, но из-за адреналина и всего того, что только что произошло, он вначале вообще ничего не понял. Он просто стоял, ошеломленный звуком последнего выстрела из пушки, который означал, что он сможет вернуться домой, и вдруг ощутил влажное, липкое тепло, которое он уже научился узнавать — кровь, стекающая по коже. Потому что теперь он это узнает. Потому что он уже достаточно истекал кровью, чтобы узнать. Как только он дотронулся до крови, боль прорвалась. Это было совсем не так, как он себе представлял. Скорее тяжелое, пульсирующее жжение, чем острая боль. Но для Джеймса это было терпимо, потому что они победили. Они дошли до конца, и теперь должны были вернуться домой. Джеймс устал надеяться. Он думает, что хочет остановиться. Он считает, что лучше больше не пытаться, потому что для него это никогда не срабатывает. В каком-то смысле Джеймсу почти легче. Хоть он и хотел бы вернуться домой, он уже однажды смирился с тем, что не сможет, так что сделать это снова оказалось несложно. Он принимает это без лишнего сопротивления — так же, как сделал свой выбор в самом начале. Все в порядке, думает он. Все будет хорошо. Потому что, видите ли, Джеймс сделал это. Он помог Регулусу дойти до конца. Все, ради чего он это начал — он выполнил. Он не подвел. Регулус жив, и он вернется домой. С другой стороны, хотя бы Регулусу не придется его убивать. По крайней мере, теперь Джеймс точно знает, что Регулус не может этого сделать, и даже с этим знанием — это не проблема. Джеймс истекает кровью, медленно, но верно, и Регулусу не о чем беспокоиться. Хотя, честно говоря, Джеймс был искренен, когда сказал, что хотел бы, чтобы это сделал Регулус. Может, это какое-то странное психосексуальное влечение, но ему кажется, что все это время он флиртовал с Регулусом и его кинжалами, так что быть заколотым им было бы куда более приятно. Регулус бы сделал так, чтобы Джеймс почувствовал каждый момент, с адреналином или без. Он не уверен, почему это его так привлекает, но это действительно так. Может, Джеймс в шоке. Может, у него и правда фетиш на ножи. Может, он просто влюблен, и готов взять от Регулуса хоть что-нибудь — даже если это сама смерть. Вместо этого он чувствует руки Регулуса, которые поднимают его и тащат к ближайшему столбу, чтобы прислонить Джеймса к нему — причиняя боль, потому что он такой, блин, жестокий. О, он такой жестокий. Джеймс безумно в него влюблен. — Дай посмотреть. Джеймс, дай посмотреть, — выдавливает Регулус, опускаясь рядом на колени. Его сумка валяется на земле, перевернутая, и из нее все вывалилось — он в спешке ищет хоть что-то, что может помочь. Он бледен как смерть. — Не надо, — шепчет Джеймс, протягивая руку, чтобы поймать ладонь Регулуса своей свободной рукой, которая не прижимает живот, не давая ему коснуться крови. — Смотреть не на что. Тут нечего лечить. Глаза Регулуса затянуты пеленой слез, дыхание сбивается, будто ему трудно. — Джеймс… — Просто посиди со мной, — говорит Джеймс, поднимая руку, чтобы переплести их пальцы. Из груди Регулуса вырывается сдавленный звук. — Тсс, не надо. Все хорошо, любовь моя. — Мы же должны были вместе вернуться домой, — всхлипывает Регулус, качая головой. — Это нечестно. — Знаю, — соглашается Джеймс. — Но если уж не можем оба, то это всегда должен был быть ты. — Ты же сказал... — Регулус сглатывает, протягивает свободную руку, чтобы обнять ладонью щеку Джеймса. Это такой добрый жест, и такой приятный. — Ты сказал что-то, когда был под кайфом. Джеймс, ты... ты сказал что-то о том, что вернешь меня домой, чего бы это ни стоило. И что, вроде бы, пообещал это Сириусу? Ты тогда был под кайфом, так что я подумал, это не всерьез. Джеймс тихо вздыхает, поворачивая лицо к Регулусу, всматриваясь в его глаза. Регулус не должен был этого знать. Жестоко ли будет признаться теперь? Его самый большой страх, что Регулус возненавидит его за это. Но он умирает. Возможно, это нечестно, но Джеймсу хочется думать, что ему это сойдет с рук. — Это ведь неправда, да, Джеймс? — шепчет Регулус, удерживая его взгляд. Когда Джеймс не отвечает сразу, Регулус резко вдыхает. — Джеймс? — В тот день, когда назвали наши имена, я сделал выбор, — признается Джеймс. — Я действительно пообещал Сириусу, я попрощался с родителями, но решение принял в тот момент, как мы встретились взглядом на сцене. Прямо тогда, я уже знал. — Все это время... ты сражался, чтобы вернуть домой меня? Не ради себя, Джеймс? Ради меня? — спрашивает Регулус, голос его дрожит. — Конечно, любовь моя, — отвечает Джеймс, потому что для него иного варианта не существует. Никогда и не существовало. — Конечно. — Нет, — Регулус снова качает головой и опускает ладонь с его щеки, чтобы накрыть руку Джеймса, все еще прижатую к ране на животе, не обращая внимания на кровь. Но как только он прикасается к доказательству того, что Джеймс умирает, его лицо искажается, и слезы текут по щекам. — Не плачь, — шепчет Джеймс. — Правда, все... все в порядке. — Нет, нет, нет, — жалобно стонет Регулус, его плечи содрогаются, он начинает по-настоящему плакать. Он опускается вперед и утыкается лицом в плечо Джеймса, но всего на несколько мгновений. Пару вдохов. Он всхлипывает, а потом словно проглатывает рыдание, поднимает голову и смотрит на Джеймса в упор — весь в слезах, покрасневший, прекрасный. — Я не справлюсь. Не делай этого со мной. Пожалуйста, не делай этого. — Прости, — мягко шепчет Джеймс, потому что он действительно сожалеет. Он видит, как больно Регулусу, а этого он никогда не хотел. Но уже ничего не изменить. Он может только сожалеть. — Мне правда жаль, Рег. — Тогда... тогда попробуй, — требует Регулус. — Продолжай бороться. Я... Мне нужно, чтобы ты... Джеймс, пожалуйста, просто… — Я устал, — тихо говорит Джеймс. — Я просто... очень устал. И это нормально. Правда, все нормально. Я не жалею. Ни разу не пожалел с того момента, как сделал свой выбор. Ни на секунду. — Зачем ты это сделал? — хрипит Регулус, в его глазах снова слезы, он не отводит взгляда. — У тебя же есть ради чего жить, Джеймс. У тебя есть Сириус, твои родители, друзья. Почему? Почему ты выбрал это? Я не понимаю. — Потому что я тебя люблю, — шепчет Джеймс, будто это их маленький секрет. — Потому что я влюблен в тебя. Потому что я так без памяти влюблен в тебя, что не могу этого игнорировать. Не могу игнорировать тебя. Не могу от этого убежать, и я готов умереть ради этого. Я счастлив умереть, потому что жить без тебя было бы хуже. Ты не понимаешь, потому что не чувствуешь того же, и это нормально. Ты не должен. Просто знай — я люблю тебя. Вот почему. Я люблю тебя уже так давно, десять лет. Никогда не забывай, как сильно ты любим, Регулус. Как сильно ты всегда был любим. Регулус всхлипывает, дыхание рвется, лицо искажается, и он снова склоняется к Джеймсу, прижимается лицом к его плечу и плачет так глубоко, так мучительно, с такой безутешной скорбью, что это больнее, чем сама смерть. А Джеймс знает, о чем говорит. ~•~ Римус знает, как быстро все может развалиться, но он не думает, что видел такие масштабы разрушений за столь короткий промежуток времени, как те, свидетелем которых он стал, когда рухнула надежда Сириуса. Еще утром они просто позавтракали, и Сириус уже собирался уходить на просмотр Игр, как делал это каждый день, но Римус включил экран, когда тот уже был у двери — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Питер, Бернис и Аксус бегут прямо к Джеймсу и Регулусу, а за ними мчится паук. Римус позвал его обратно — и он остался. В тот самый момент, когда упал Джеймс, рухнул и Сириус. Сначала он стоял — черт возьми, в полном восторге, ведь они подумал, что победили. А потом отменили изменение правила. А потом Джеймс обернулся и стало видно, что его ранили. А потом Джеймс упал. И Сириус упал вместе с ним. Он теперь на полу. Руки в волосах, сжимает голову. Смотрит, как его лучший друг истекает кровью. Качается вперед-назад, пытаясь дышать. Качается. Качается. Качается. Римус хочет позаботиться о нем, но не знает как. На этот раз он не уверен, что сможет. ~•~ У вас когда-нибудь было что-то, что так прочно стало частью вас, что вы уже не можете представить свою жизнь без этого? Для кого-то это может быть простая привычка — курение, грызть ногти, надевать сначала по одному носку, а затем ботинок, а не наоборот. Для других, это человек: лучший друг, возлюбленный или даже незнакомец, которого ты видишь каждый день. Для Регулуса это чувство. Ненависть к Джеймсу укоренилась в нем настолько глубоко, что он уверен — она у него уже в ДНК. Он не знает, кем бы был без нее. Джеймс умирает, и Регулус не знает, кто он. Джеймс его любит. Джеймс его любит. Джеймс его любит. Ну конечно. Конечно, любит, потому что они — великая, большая трагедия. Конечно, Джеймс любил его десять лет — ровно до того момента, когда Регулус мог бы принять это. Конечно, у них могло бы быть все, чего они хотели друг от друга, но слишком поздно. Или слишком рано. Две руки, тянущиеся друг к другу, но не дотянувшиеся. Ветвь уже давно обломилась, и Джеймс вот-вот упадет. Регулус хочет поймать его. Когда Регулусу было девять, он нашел в школьной библиотеке старую книгу, выброшенную за то, что история между ее страницами была неприемлема. Бумажная революция. Контрабанда, по сути, потому что никому не позволялось прикасаться к тому, что может вдохновить на бунт. В том числе — к Троянской войне. Особенно Регулуса поразила идея Троянского коня, с помощью которого греки вошли в Трою. Его потрясло, насколько это было гениально — спрятать что-то внутри чего-то другого, потому что никто этого не ожидал, никто не мог предсказать, и это сработало безошибочно. Это повлияло на него настолько, что, когда жизнь начала войну против него в пятнадцать, он решил сам стать таким конем. Когда Регулус прятался, он прятался внутри себя. Он сложился внутрь, как греки, и ждал, ждал, когда сможет вернуться под покровом ночи. Но ночь так и не наступила. Он думал… всегда думал, что просто затаился, дожидаясь момента разрушить Трою. Какая же это жестокая ирония — понять, что на самом деле Регулус никогда не был Троянским конем. Регулус — это Троя. Он всегда был Троей, потому что настоящий Троянский конь все это время был любовью. Регулус, сам того не зная, спрятал свою любовь внутри ненависти. И, как троянцы, втащил деревянного коня своей ненависти в сердце, как трофей. После бесплодной десятилетней осады, ночь наступила, и пришло время уничтожать Трою. Регулус чувствует это. Точно так же, как воины вырываются из Троянского коня, его любовь вырывается наружу, чтобы разрушить его, сжечь Трою дотла. От любви к ненависти? Нет. Это всегда было одно и то же. Это всегда было одной и той же вещью, и он, как и Троя, обманут. Город горит в утреннем свете, а крик победы звучит больше как плач. Если бы он знал… если бы только знал, он бы... что? Остановил это? В этом-то и смысл Троянского коня: ты не можешь его остановить, потому что слишком ослеплен тем, чем думаешь он является, чтобы заглянуть внутрь. Это должна была быть ненависть. Регулус думал, что это ненависть. Это должна была быть ненависть, потому что то, чем оно на самом деле оказалось, ведет лишь к разрушению — к падению Трои, его собственной гибели. Он никогда не карабкался вверх, потому что ветви ломаются; он никогда не заглядывал внутрь своей ненависти, потому что думал, что он и есть деревянный конь. Джеймс умирает, и Регулус его ненавидит. Джеймс умирает, и Регулус его любит. Джеймс умирает, и Регулус и ненавидит, и любит его, потому что это всегда было одно и то же. Все это время — не пять лет, не десять, а пятнадцать — это было одно и то же. Я ненавижу тебя, говорит он. Я люблю тебя, он имеет в виду. Я люблю тебя, он чувствует. Я ненавижу тебя, он знает. Уроборос. По кругу и снова, но этот круг от начала до конца сделан из одного и того же. Это разрывает его на части — и именно такова любовь. Он горит — и это тоже любовь. Это любовь, и он должен был это понять, потому что только любовь может причинять такую боль. Все, повсюду, болит — агония, которая звучит так глубоко внутри него, что отзывается эхом в прошлом. И, может быть, именно поэтому когда-то он посмотрел на Джеймса и почувствовал, что вот-вот развалится, потому что, каким то невероятным образом, он знал, что все закончится именно так? — Эй, — мягко говорит Джеймс, касаясь щекой головы Регулуса у себя на плече. — Рег, посмотри на меня. Медленно, Регулус поднимает голову. Он смотрит на Джеймса — и он словно город, охваченный огнем, рушащийся в пепел. Его разбирают по кирпичику, разрушают по кусочкам — он уже больше не человек, он место, переживающее катастрофу. — У меня пальцы немеют, — сообщает Джеймс с поразительным спокойствием. — Думаю... я почти уверен, что это значит, что у меня не так уж много времени, так что я... — Джеймс, — хрипло выдыхает Регулус, онемевший до самого нутра, дрожащий, как будто сейчас рассыплется. — Послушай меня, — шепчет Джеймс, размыкая их сцепленные руки, чтобы обхватить лицо Регулуса, большим пальцем нежно касаясь под его щеки. Его лицо кажется опухшим и воспаленным, но Джеймс смотрит на него так, будто хотел бы смотреть вечно, до самого последнего вздоха. — Я знаю, что тебе больно, но посмотри на это с другой стороны, ладно? У тебя будет Сириус. Вы будете друг у друга. — Я не тот, кто нужен Сириусу, — с трудом выдавливает Регулус. — Это всегда был ты, Джеймс. Ему нужен ты. Он... пожалуйста, не делай этого с ним. Я не могу... я не знаю, как быть для него тем, что ему нужно. Мне нужен ты. Он... — Прекрати. Я знаю тебя. И знаю его, — говорит Джеймс, глядя ему в глаза. — Вы справитесь. Вместе. Вам просто нужно немного больше времени, и теперь оно у вас будет. Не трать его зря. Регулус качает головой. — Это неправильно. Это не... — Мои родители... — Джеймс делает паузу, сглатывает, затем выдавливает неровную улыбку. — Мама с папой готовят ужин каждый вечер. Возможно, это нечестная просьба, но я бы хотел, чтобы ты приходил к ним хотя бы раз или два в неделю. Они привыкли кормить двоих, и, думаю, Сириусу было бы приятно, если бы ты присоединился. — Хватит. Пожалуйста, хватит, — умоляет Регулус, голос его срывается. Глаза жгут, опухшие, истерзанные. — Шапка, — все равно продолжает Джеймс. — Твоя шапка. Я ее сохранил. Помнишь, я говорил, где она? У меня в... Регулус перебивает его, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать, зажмурившись, пока очередные слезы неумолимо катятся по щекам, обжигая, как огонь по стенам разрушенного города. Губы Джеймса сухие и теплые, и он сразу тянется в поцелуй, даже несмотря на то, что он не глубокий. Это твердый, почти отчаянный поцелуй — не из желания, а от безысходности. Глаза Джеймса закрыты, когда Регулус отстраняется. Его губы приоткрыты, будто он смакует это, как подарок. Но это не был подарок. Регулус сделал это не из доброты. Он просто хотел, чтобы Джеймс замолчал. Он хотел немного времени, чтобы подумать. И он хотел сделать это, хотя бы один раз, по-настоящему. Выдохнув, Регулус выпрямляет спину, чувствуя, как внутри него нарастает решимость — как железо вплетается в кости. Он долго-долго вглядывается в лицо Джеймса и приходит к выводу, к которому все равно стремился все это время, к тому, который зрел в нем с тех пор, как они вошли на эту чертовски безнадежную арену. Регулус не хочет возвращаться домой без Джеймса. Он не уверен, существует ли вообще дом без Джеймса. Иронично, правда? Он говорил, что сделает все, чтобы вернуться домой, а дом все это время был рядом с ним. Просто он не понял этого, пока не стало слишком поздно. Всегда так близко — но никогда не достаточно. Каковы были его мотивы? Точно не родители — если честно, было бы почти облегчением никогда к ним не вернуться. У него нет друзей. Есть Барти, но он всего один, и у него есть своя жизнь. Это был не Сириус, потому что у него даже не было Сириуса, чтобы к нему возвращаться. Так в чем же были мотивы Регулуса? Зачем ему было так нужно выжить? До чего все сводилось? Что было движущей силой всего этого отчаянного стремления остаться в живых? Его ненависть к Джеймсу. Истинная причина всего заключалась в том, что он ненавидел Джеймса и отказывался проиграть ему — ведь он уже потерпел поражение перед ним во всем остальном. Только вот, как оказалось, ненависть Регулуса к Джеймсу все это время была ничем иным, как деревянным конем, внутри которого пряталась любовь. И она проявлялась на арене бесчисленными способами. Теперь это так очевидно. Как он мог этого не заметить? Он был так уверен… Троянцы тоже были дураками. Так какие теперь у Регулуса мотивы вернуться домой? Троя горит, а он знает правду. У него нет родителей, которые встретят его в теплом, любящем доме. У него только один друг, который искренне обрадуется его возвращению. Он не знает, как вообще сможет быть для брата достаточным, особенно если они будут смотреть друг на друга и видеть только тех, кого не смогли спасти. Какие у него мотивы? Какие? Ему не нужно задавать себе этот вопрос, чтобы знать ответ, — но он все равно слышит в голове голос Сириуса, как в тот день, когда назвали его имя. Ты собираешься вернуться домой, Реджи? Тогда Регулус сказал «да». А сегодня, сейчас, он говорит: — Нет, — потому что страх тоже всегда был мотивацией. Но теперь ему не страшно. — Что? — бормочет Джеймс, глаза дрожат, он моргает, глядя на Регулуса. — Это было еще одним прощал… Снова Регулус не дает ему договорить. Он резко наклоняется вперед и целует Джеймса жадно, яростно, потому что действительно, черт побери, хочет этого. Потому что это имеет значение. Потому что он имеет значение. Джеймс издает приглушенный звук, тянется навстречу поцелую — всегда такой нетерпеливый. Регулус использует это в свою пользу. Осторожно он ощупывает землю, склоняясь ближе, и сердце замирает, когда его пальцы нащупывают то, что он искал. Как только он это находит, он практически влезает Джеймсу на колени, игнорируя его болезненный стон — будь то от ноги, живота или и того и другого — и целует его глубже и настойчивей, пока Джеймс не задыхается от боли и поцелуя одновременно. — Что? — выдыхает Джеймс, прерывая поцелуй. — Рег? Я... я не понимаю, что происходит, любовь моя. Это... — Тсс, все хорошо, — шепчет Регулус, осыпая Джеймса легкими, утешающими поцелуями. Он скользит пустой рукой вниз по его руке, берет за запястье. — Подними руку для меня. Джеймс подчиняется, словно марионетка, его рука поднимается, дыхание сбивается. Он задыхается — Регулус слышит это — и дело не только в поцелуе. Ему больно. И все же он продолжает быть покорным, готовым участвовать во всем, о чем попросит его Регулус. И в награду Регулус снова целует его. Это, безусловно, довольно жестоко, потому что все это — отвлечение. Джеймс так поглощен поцелуем, что даже не замечает, что происходит, и не может ничего сделать, когда раздается четкий щелчок — звук металла по металлу. Губы Джеймса замирают. Регулус отстраняется, тяжело выдыхая, и наблюдает, как Джеймс моргает, поднимает голову и смотрит на свои запястья, прикованные к шесту. Шест с крюками, на которых висели припасы, — Джеймс не сможет просто встать и скинуть с него наручники. Он застрял. Джеймс дергается, в явном замешательстве, глядя на цепь и не понимая, что происходит. Он снова дергается, будто инстинктивно, затем хмурится и смотрит на Регулуса. Мгновение, ни один из них не говорит ни слова. И сердце Регулуса сжимается, потому что он вот-вот разобьет сердце Джеймса — и на этот раз сам делает этот выбор. — Я не так представлял себе свою смерть, если честно, — хмуро говорит Джеймс. — Рег, что ты делаешь? Регулус сглатывает и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. Ладони ложатся по обе стороны лица Джеймса, удерживая его. Он отстраняется, встречает его взгляд и дарит неровную, дрожащую улыбку. — Сириусу нужен ты, Джеймс. Твои родители — им нужен ты. Мир... весь этот чертов мир нуждается в тебе. Единственное место, куда ты отправишься, — это домой. — Регулус, — говорит Джеймс, голос его становится резким, когда Регулус отстраняется и начинает слезать с его коленей. Джеймс резко тянется вперед, цепляется в его рубашку, хватка такая отчаянная, что швы начинают трещать. — Какого хрена ты творишь? Вернись. Что ты… — Ты выбрал меня, и теперь я выбираю тебя, — шепчет Регулус, морщась, когда резко вырывает свою рубашку из рук Джеймса. Тот с глухим стоном падает на колени, пытаясь повернуться и сжать руками живот — он все еще истекает кровью — и, насколько может, тянется к Регулусу. — Подожди, подожди, Регулус, пожалуйста, — сипит Джеймс, звуча по-настоящему отчаянно, перекатываясь на ноги, полусогнутый — наручники не дают ему выпрямиться. Должно быть, ему невыносимо больно, но он просто издает глухой звук, отпускает рану и тянет ладонь, покрытую кровью, к Регулусу. — Просто... пожалуйста, ладно? Подойди. Пожалуйста, подойди. Не уходи, хорошо? Мы можем... мы просто... — Прости, что так и не смог справиться с собой, чтобы дать нам тот шанс, которого мы заслуживали, — хрипло выдыхает Регулус, потому что в итоге все сводится к этому. — Ты, гораздо больше, чем я, заслуживаешь быть счастливым. И мне жаль, что я не смог помочь тебе быть счастливым. Мне действительно жаль. Я об этом сожалею. Джеймс тянется вперед так далеко, как только может, обе руки раскинуты, будто он пытается протянуть мост между ними. Регулус делает еще шаг назад, и дыхание Джеймса сбивается еще сильнее. Его глаза расширены. Он напуган. — Просто подожди, черт возьми, хоть секунду, ладно? Подумай. Любовь моя, пожалуйста. Что бы ты ни делал, что бы ты ни пытался доказать — не надо. Пожалуйста. Просто вернись. Просто останься со мной. — Я не могу, — шепчет Регулус. — Регулус... Регулус, — голос Джеймса срывается, в нем паника, он дергает наручники изо всех сил. — Прекрати. Прекрати, черт побери. Только не это. Ты не имеешь права. Не после всего этого. Не после всех этих лет, когда ты заставлял меня верить, что ты никогда так не поступишь. Пожалуйста. Регулус делает глубокий вдох и медленно выдыхает, охваченный странным чувством покоя. Как будто что-то внутри него, наконец, успокаивается. — Вот в чем дело, Джеймс. Я и правда делал все, чтобы убедить себя, что никогда так не поступлю. Но правда в том, что я понимаю. Ты сказал, что я не понимаю, потому что не чувствую того же. Но я понимаю. Я понял раньше тебя, что значит любить кого-то так сильно, что ты знаешь, что если потеряешь его, то не оправишься. Я не оправился. Я потерял тебя, потерял Сириуса, и потерял себя. Но я понимал тогда, и понимаю сейчас. Всегда понимал. И не переставал понимать. — Стой! — кричит Джеймс, отчаянно рвется вперед, а Регулус начинает отступать осознанно, шаг за шагом. — Регулус, вернись. Не... Пожалуйста, не делай этого. Регулус. Пожалуйста, просто... просто подожди, ладно? Я... я никогда тебя не прощу. Я никогда не смогу оправиться, понял? Так что пожалуйста. Я умоляю. Просто остановись. — Даже если ты будешь меня ненавидеть, ты все равно будешь меня любить, — говорит Регулус с печальной улыбкой. — Поверь, я это знаю лучше всех. Джеймс издает сдавленный всхлип, будто эти слова нанесли ему удар. Он опускается на землю, все еще тщетно пытаясь вырвать руку из наручников. Стонет от боли, всхлипывает от страха. А Регулусу не больно, он не боится — потому что, когда все пронизано любовью, принятие приходит легче. — Продолжай ужинать с родителями. Заботься о Сириусе, и пусть он заботится о тебе. Ты все это время хранил мою шапку, так храни ее дальше, — говорит Регулус, останавливаясь у кромки реки. Джеймс будто затаил дыхание, как будто одно движение может подтолкнуть Регулуса за край. — Если мне повезет, Джеймс, может, меня будет ждать кусочек рая. Если это так — ты знаешь, куда я иду. Сколько бы ни прошло времени, я буду там, когда придет твой черед. Мы будем танцевать, и смеяться, и все это больше не будет иметь значения. В той другой жизни, где мы — не великая, большая трагедия, там я буду тебя ждать, малыш. — Пожалуйста, — просит Джеймс, и это почти шепот, уносимый ветром. Он качает головой, слезы катятся по щекам. — Пожалуйста, не оставляй меня. — Прости, — это все, что Регулус может сказать в свои последние мгновения, потому что он и правда жалеет. Он сожалеет о многом, и слишком поздно что-то менять. Всегда рядом — и всегда не достаточно близко. Ему жаль, что Сириусу придется увидеть его смерть после всего, что тот отдал, чтобы его спасти. Жаль, что он был слишком потерян, слишком сломлен, чтобы понять, чего хочет — и позволить себе это. Ему жаль, что он не забрался выше. Жаль, что никогда не заглянул внутрь деревянного коня. Жаль, что он — Троя. Он тонет в сожалениях еще до того, как вода касается его кожи. Отдаться гравитации оказывается... легко. Он откидывается назад в свободное падение. Слышит, как Джеймс кричит его имя, в панике, в ярости, в отчаянии — и это последнее, что он слышит перед тем, как вода встречает его всплеском. Алый поток принимает его, как будто ждал. Он встречает его холодными когтистыми руками, тянущими все глубже. Регулус очень быстро понимает, почему в алой реке умирают за две минуты: дело не только в утоплении. Это еще и руки, рвущие его на части, когти, вгрызающиеся в кожу, пытающиеся вырвать его сердце — и именно это они делают. Он не может не закричать под водой. Легкие горят, боль разносится по телу, и он понимает: это не вода. Это кровь. Густая, теплая, липкая. Он захлебывается, глотает ее, инстинктивно продолжая бороться, как делал все это время. Одна из рук впивается в его грудь, словно хочет вырвать сердце — и Регулус осознает: именно так он и умрет. Без сердца. Под поверхностью его никто не слышит, но его захлебнувшийся крик принимает форму имени. В панике, в боли, он зовет Сириуса. ~•~ Сырой, опустошенный крик горя, раздавшийся эхом по всему зданию, был настолько громким, что даже те, кто находился в номерах над и под тем, в котором сейчас был Сириус Блэк, слышали его с ужасающей ясностью — звук столь катастрофичный, что он впивается в душу и заливает человека сочувствием, пока боль не становится невыносимой — и ведь это даже не их боль. Представьте, каково Сириусу. Это его боль. Его утрата. Его горе. Потому что его младший брат только что шагнул в реку, из которой уже никогда не всплывет — чьи-то руки потянули его вниз за считанные секунды. В тот самый момент, когда Регулус исчез, Сириус почувствовал, как его сердце сжалось, как будто оно сначала окаменело, а потом нелепо раскололось на куски, как только он понял, что потерял его. Сириус здесь — и он не хочет быть здесь. Он хочет исчезнуть. Хочет перестать существовать и, возможно, эгоистично — не переживать этот момент. Он хочет забыть. Хочет потерять это, потому что не в силах вынести. Он не справляется. Почему разум и память не дают ему сбежать сейчас? Сначала Сириус даже не осознает, что кричит. Ему кажется, что это только Джеймс, ведь именно его вопль звучит в голове, точно такой же по длине и уровню страдания, которое испытывает и сам Сириус, как будто они синхронизированы даже в своей боли. А потом: — Сириус, Сириус, эй, остановись… Сириус не осознает, что бьет себя ладонью по голове — пытается забыть, моля память подвести его, желая этого сильнее, чем чего-либо в жизни — и не замечает этого до тех пор, пока Римус не падает рядом с ним на пол, чтобы оттащить его руку. Чьи-то руки обнимают его, удерживают, пока он складывается пополам и прячется в сгиб локтя Римуса, пытаясь вырваться, пытаясь уползти прочь, словно можно физически сбежать от горя, если просто начать двигаться. — Он мой брат, он мой брат, — хрипит Сириус, отчаянно желая, чтобы кто-то понял, чтобы кто-то — весь мир — осознал, насколько это разрушительно. Если бы только вселенная поняла, если бы кто-то осознал, может быть, тогда это прекратилось бы. — Хорошо, хорошо, эй, я знаю, — шепчет Римус, подтягивая его к себе, удерживая. — Мы... мы даже не... у нас не было... — Сириус обрывает себя на полуслове, издавая тихий, беспомощный звук, будто тоже тонет. У них не было шанса все исправить; у них не хватило времени. Сириус так и не успел сказать ему, что любит его. — Прости, Сириус, мне так жаль, — Римус сжимает рукой спину его рубашки, позволяя ему навалиться на себя, прижимаясь лицом к его руке. Сириус чувствует, как горячие слезы стекают по его щеке и мажут ткань рукава Римуса. Римус держится — он та опора, которая нужна Сириусу сейчас. Он стоит на коленях, давая Сириусу выплакаться у него на груди, не говоря больше ни слова. Сириус пытается забыть — и этот момент навсегда остается выжженным в его памяти, ярким и осязаемым. Он никогда не забудет, как много боли Регулус причиняет ему сейчас. Никогда. ~•~ Джеймс так сильно дергает наручники, что в плече вспыхивает боль — будто звезда взорвалась внутри, и теперь эта боль вливается в остальную: в животе, в ноге. Но все это ничто по сравнению с тем, как Регулус падает в реку. От резкого движения Джеймс падает на колени, плечо выворачивает, в ушах звенит, он скручивается и вонзает окровавленную руку в землю, вцепляясь в траву, пытаясь — бесполезно — подтянуться вперед, даже если ради этого придется оторвать себе гребаную руку. Он почти не сдвигается с места, но мир вокруг будто начинает кружиться еще сильнее, резко и пронзительно. Он задыхается, в голове туман от боли и потери крови, по краям зрения сгущается темнота, но он моргает и борется, как только может. Он не может… он не будет так жить. Все должно было быть иначе. У него был план, он сделал свой выбор, и это... это несправедливо. Это неправильно. Джеймс не может. Он… — Верните его мне, — сипит Джеймс, приподнимаясь и оседая на пятки, глядя сквозь слезы в небо. — Я не согласен. Верните его! Пожалуйста… просто, пожалуйста, верните его. Я... я не могу. Я не могу. Пожалуйста, я люблю его. Но ответа нет. Он один. Один со всей возможной болью, с каждым видом страдания, и с каждой секундой все становится только невыносимей. Даже вода теперь застыла в неподвижности. Джеймс не выдержит. Не станет. Он никогда не хотел этого и отказывается позволить всему закончиться вот так. Пушка еще не прозвучала, и Джеймс дрожащими пальцами шарит в кармане, нащупывая флакон с ядом Крестражного Шершня от Веспы — единственная вещь, оставшаяся у него от Вэнити. — Прости. Сириус, прости меня, — хрипит Джеймс, поспешно выдергивая пробку. Он глубоко вдыхает, затем выдыхает. — Вы либо вернете его мне и отпустите нас домой, либо не получите никого. Вы сказали… вы обещали, что мы можем вернуться, что может быть два Победителя, и так и будет. Либо мы оба, либо никто. С этими словами Джеймс подносит флакон к губам без ни секунды колебаний — его ультиматум миру звучит ясно и твердо. Если Регулус погиб в реке, Джеймс проглотит яд, и умрет до того, как кто-либо успеет подбежать. Им не достанется Джеймс без Регулуса. Они могут получить только их обоих. И вот, несмотря на знание, что это принесет адскую боль и мучительную смерть, Джеймс прижимает флакон к губам, абсолютно серьезен. Он собирается это сделать — и уверен, что не почувствует разницы: уже и так больно до предела. Яд внутри густой, зеленый и переливающийся, скользит, словно мед, приближаясь к его приоткрытому рту. Как только прозвучит пушка — он его выпьет. Он закрывает глаза и, почти истерично, задается вопросом: а каков он будет на вкус? Может, он встретит Вэнити после смерти и сможет рассказать ей. Ей бы наверняка было интересно узнать. — Стой! Раздается громкий всплеск, и Джеймс распахивает глаза, отдергивая флакон от губ, перехватывая дыхание при виде бледных рук, выталкивающих Регулуса из воды и укладывающих его на берег. С него течет кровь, он захлебывается и кашляет, ползет вперед, а его одежда разрезана до кожи, и из этих ран хлещет кровь. Он теперь сам — словно кровавая река, из которой только что выбрался. — Поздравляю, — звучит сдавленный, дрожащий голос Слизнорта. — Позвольте представить... Победителей 84-х Голодных игр! Джеймс роняет флакон, выдыхая судорожно, сквозь туман перед глазами. Напротив, истекая кровью, Регулус все еще ползет, все еще задыхается. Джеймс тянется вперед, насколько позволяет тело, но Регулус падает, не успев дотянуться. Мир кренится, темнеет — и Джеймс падает следом. ~•~ Гораций сглатывает, с трудом отводя взгляд от огромного экрана в центре зала. На нем — Джеймс Поттер и Регулус Блэк, рухнувшие на землю, вытянутые руки почти касаются друг друга — всего несколько сантиметров между ними. — Сэр? — Запускайте победные заставки и вытаскивайте их, — приказывает Гораций, выдыхая сдавленно, наблюдая, как экран постепенно гаснет, уступая место символу Святыни — треугольнику с кругом внутри и линией посередине — с фотографиями Джеймса и Регулуса по обе стороны. Отправляются планолеты, и Гораций сжимает челюсть, бросая взгляд на экран с показателями жизненных функций Джеймса и Регулуса. Они выживут — теперь от них этого ждут. Он задается вопросом: понимал ли Джеймс, что, спасая себя и Регулуса, он тем самым обрекает кого-то другого на смерть? Гораций задается вопросом: если бы Джеймс знал, что этим кем-то окажется главный распорядитель Игр — стал бы он сожалеть? Гораций ожидал, что Том одобрит изменение правил, как и все остальные. Он же Глава Святыни, значит, должен был бы поддержать воодушевление и восторг от чего-то, что еще никогда не случалось. Гораций ждал похвалы. Он ее не получил. — Весь смысл Голодных игр в том, что победитель может быть только один, — сказал тогда Том, глядя на Горация своими леденящими, до жути спокойными глазами. — Ты прав, Слизнорт, никогда еще не было двоих, и на то есть причина. — Да, но разве какое-то новшество не может быть захватывающим? — с надеждой спросил Гораций, потому что верил в это, потому что он был по-настоящему восхищен своей идеей. Два победителя. Двое влюбленных молодых людей, которые возвращаются домой и получают свое «долго и счастливо». Всем бы это понравилось; все любят счастливые концовки, даже сам Гораций. Он, в сущности, их обожал. Тома Риддла это не волновало. Ни капли. — Новшество опасно. Святыня не терпит угроз — ни внешних, ни внутренних. Все угрозы устраняются. Ты намерен стать угрозой? — Нет, — поспешно ответил Гораций. — Конечно же, нет. — Тогда убедись, что не станешь ею, — произнес Том, и Гораций мгновенно понял, что ему придется сделать. Проблема была в том, что Гораций не мог придумать, как обойтись без последствий, ведь Джеймс позаботился о том, чтобы вариант «только один победитель» оказался невозможен. Или вдвоем — или никто. Все или ничего, и Святые не согласятся на «ничего». Простого решения не было, потому что даже если бы Гораций позволил Регулусу умереть в реке и отправил за Джеймсом спасателей, тот все равно умер бы от яда до их прибытия. Единственная альтернатива, это позволить Джеймсу выпить яд и вытащить Регулуса, но Джеймс ждал пушки. Даже если Гораций достал бы Регулуса и просто позволил Джеймсу истечь кровью, он не мог быть уверен, что они не решат умереть вместе. Казалось, они уже дошли до точки, где никто из них не готов был уйти один, и оба были готовы умереть за это. Более того, если бы Гораций поднял Регулуса, но не объявил их Победителями после всего произошедшего, мир наверняка восстал бы. Гораций не может сказать, каким было правильное решение. Победителей никогда не было двое, но и не было случая, чтобы не было ни одного. А его репутация будет уничтожена, если он так подведет зрителей. Он ведь просто… хотел дать людям то, что они хотят, а сам оказался в безвыходном положении. Наверняка Том это поймет… Но в животе Горация все сжимается от тяжести предчувствия: нет, Том не поймет. Холодок страха, какого он никогда прежде не ощущал, простреливает весь позвоночник. Он отдает последние распоряжения — доставить Победителей в больничное крыло, сообщить наставнику — и быстро выходит из зала. Его апартаменты находятся в задней части здания, на нижнем уровне. Он не поленился, спуститься на лифте в подвал, быстро пройти по пустым камерам для слуг, добраться до другого лифта и подняться уже на свой этаж. По дороге к своему номеру, внутри него царит тишина, но чувство паранойи, будто змея, ползет под кожей Горация. Ему кажется, что нужно двигаться быстрее, бежать, как будто за ним гонятся, хотя никаких доказательств этому нет. Просто... память о взгляде Тома, о той беспардонной ясности, с которой он дал понять: если Гораций сделает хоть что-то, что ему не понравится, это тут же будет признано угрозой, и с ним поступят, как со всеми угрозами. Гораций никогда не хотел стать угрозой. Но у него есть дурное предчувствие: Том вряд ли думает так же. В панике Гораций набивает чемодан почти всем своим гардеробом, потом высыпает половину и вместо этого засовывает внутрь почти весь запас алкоголя из бара. Он тянется за телефоном и ноутбуком, но замирает, вспоминая все «персонализированные» объявления, что появлялись после определенных поисковых запросов, доказывая, что его можно было — и, скорее всего, уже отслеживали на серверах Святыни. С подозрением он бросает технику на кровать и оставляет ее. Уходя, Гораций снова спускается на лифте на цокольный этаж. Он дышит легче, как только двери закрываются, запрокидывает голову и закрывает глаза. Куда идти? Где спрятаться? Домой — точно нет. Может, кто-то позволит ему… затаиться в городе? У него есть связи, люди, которые, как он думал, могли бы помочь. Все, что нужно — это… Дзынь. Глаза Горация распахиваются, он поднимает голову, делает шаг вперед, чемодан в руке. Быстро оглядываясь, он идет по цокольному этажу к подземному гаражу, через который можно выйти с задней стороны здания. Машины у него нет, но можно заказать одну в пабе за углом — он бывает там часто. Звук шагов по бетону эхом отдается в ушах, и Гораций приходит к ужасному осознанию: он понятия не имеет, что делает. Спрятаться в городе от человека, который этим городом управляет — звучит нелепо. Все его «связи» — это люди, которые с радостью сдадут его, если это поможет продвинуться выше. По правде говоря, Гораций не знает, куда идти. Или даже что делать. А нужно ли это вообще? Он не может не сомневаться, но все же, в животе крутит что-то первобытное, инстинктивное, что говорит: да, это необходимо. Настолько настойчиво, что он даже не может допустить мысли не послушаться. Осознание ударяет по нему внезапно —это и есть инстинкт самосохранения? Настоящий, такой, что сжимает тебя в момент, когда ты действительно в опасности. Может, вот так чувствуют себя участники арены? Или хотя бы частично. Гораций очень быстро понимает: это чувство крайне неприятное. И совсем не веселое, когда жертва — он сам, а не кто-то на экране. Он проскальзывает мимо входа в гараж, обходя опущенные ворота, как вдруг раздается голос: — А куда это вы направляетесь, мистер Слизнорт? Вздрогнув и вскрикнув, Гораций резко оборачивается, прижимая чемодан к груди. Сердце колотится, а кровь в жилах леденеет от ужаса. Но он быстро находит источник голоса — молодая женщина с длинным мундштуком, обвитым серебряным драконом, чьи клыки — это держатель для сигареты. Она затягивается, и кажется, будто дым выходит из ноздрей дракона. Успокоившись, Гораций вспоминает ее имя. — А, мисс Мидоус, — выдыхает он устало, немного расслабляясь. Кашляет, приводя себя в порядок. — Напугали вы меня, дорогая. Должен спросить, почему вы не внутри, не празднуете? Ваши трибуты стали Победителями, скоро им понадобится ваша помощь. — О, они ее получат, не волнуйтесь, — говорит Доркас. Он почти уверен, что ее так зовут. Честно говоря, она ему не слишком нравится как стилист, слишком уж радикальна для его вкуса, но он все же оценил ее работу с Регулусом и Джеймсом за то, как она оживила зрителей. — Вы, похоже, очень спешите, сэр. Я думала, вы сейчас будете праздновать, на самом деле. А вы... — Да, ну… возникло одно дело. Приятно было поболтать, но мне правда пора, — поспешно говорит Гораций, вежливо кивая и разворачиваясь на каблуках. — Он в итоге найдет вас, — объявляет Доркас, прежде чем он успевает сделать хоть шаг, и он замирает. Медленно он поворачивается обратно. Она улыбается без капли тепла и роняет сигарету из держателя, растаптывая ее каблуком, после чего вставляет держатель в пучок на голове, словно дракон устроился спать в гнезде из кос. — Как я и думала. Риддл недоволен, да? Гораций не знает, что сказать, и Доркас не дает ему много времени придумать ответ, оставляя его сбитым с толку. — Жаль, — продолжает она легко. — То, что вы сделали, было революционным, мистер Слизнорт. — Она делает паузу, наклоняет голову и улыбается шире, злее, с острым намеком. — Хотя, полагаю, именно поэтому Риддл и недоволен. — Я не… — Гораций сглатывает, сжимая ручку своего чемодана. — У меня почти не было выбора. Я был связан по рукам, учитывая, что этот мальчишка — Джеймс — не оставил мне вариантов. — М-м, — мурлычет Доркас, ее губы подергиваются. — Я сочувствую. Честно. Вот в чем штука с солнцем, правда? Чтобы не произошло, оно все равно встает. Его не удержать. Гораций хмурится. — А что я должен был сделать в такой ситуации? — Думаю, Риддл бы предпочел, чтобы вы убили их обоих, а не позволили жить, — размышляет Доркас. — Давать власть тем, кому она не предназначалась, это опасно. — Я не давал им власть… — Это, возможно, не было вашей целью, мистер Слизнорт, но именно это вы и сделали. Это угроза. А что, по-вашему, Риддл делает с угрозами? — Он устраняет их, — сипит Гораций, с пересохшим ртом. Доркас снова улыбается — так же хищно, как прежде. —Именно это он и делает, когда может их найти. Полагаю, вы бы предпочли остаться не найденным, так? — Я не угроза, — настаивает Гораций, качая головой, чувствуя себя слишком старым и не в своей тарелке для подобных обвинений. — Тогда почему бежите? — шепчет Доркас, ее губы изгибаются, а глаза сверкают. Она прожигает его взглядом, а затем поднимается по наклонному проезду из гаража, останавливаясь у черной машины на улице. Она открывает пассажирскую дверь и поворачивается к нему. — Садитесь, мистер Слизнорт. — Я… мне правда нужно идти, — говорит Гораций, сердце бешено колотится в груди. — Я сказала, — повторяет Доркас медленно, отводя край плаща у бедра, показывая пистолет, закрепленный на поясе, — садитесь. Гораций на мгновение забывает, как дышать, и почти уверен, что колени у него бы стучали друг о друга от дрожи, если бы он осмелился пошевелиться. В панике он только и может выдать: — Что вы сделаете? Застрелите меня прямо на улице?! Где вы вообще достали огнестрельное оружие? Только авроры… — Очевидно, нет, — холодно перебивает Доркас, приподнимая одну бровь и лениво кладя руку на пистолет, настолько уверенно, что у Горация по спине пробегает холодок. — И если бы я и вправду застрелила вас прямо на улице, кому бы было дело? Осмелюсь предположить, что Риддл счел бы это вполне оправданным, не так ли? На это у Горация нет ответа, потому что он считает, что она права. — Садитесь в машину, — резко приказывает Доркас. — Я не буду повторять. Медленно, на дрожащих ногах, Гораций подходит ближе, сердце стучит так сильно, что отдается в голове. Он сжимает чемодан, как щит, смертельно напуганный, но Доркас только наблюдает, как он крадучись приближается к машине и осторожно садится внутрь. Как только он оказывается внутри, она захлопывает за ним дверь и обходит машину, чтобы сесть за руль. — Куда вы меня везете? — сипит Гораций, крепко прижимая чемодан к коленям, пока Доркас ведет машину. Доркас не отвечает. Вообще, она долго не произносит ни слова, и Гораций почти уверен, что она делает это нарочно, чтобы еще больше его запугать. Они едут глубже в Святыню, в самое сердце города, и Гораций лихорадочно размышляет, что он может сделать в своей ситуации. Он никогда не сражался. Никогда не чувствовал угрозы от огнестрельного оружия — только защищался с его помощью. Он никогда не чувствовал страха. Настоящего страха. Страха за свою жизнь. Самое близкое, что он испытывал, — это когда Регулус метнул в него кинжал, и тогда он действительно не мог уснуть всю ночь, вспоминая, насколько близко тот прошел. Сначала Гораций совершенно уверен, что Доркас Мидоус тесно работает с Томом и что ее задача — устранить его, как и все угрозы. Его разум лихорадочно ищет способ избежать участи, но ни один из придуманных планов не кажется реалистичным. И вдруг, без предупреждения, Доркас говорит: — Мистер Слизнорт, я работаю на организацию, которая выступает против… многих вещей, в центре которых сейчас находится Риддл. Голодные игры, принудительная нищета, неравенство между дистриктами и Святыней — это лишь малая часть. — Вы… — Гораций резко поворачивает голову, ошеломленный. Единственное, что он может сказать: — Но вы же из Святыни, мисс Мидоус. — Ах, значит, вы видите проблемы, просто вам плевать, если они вас не касаются, — мягко говорит Доркас, качая головой и тяжело вздыхая. — Вы не невежественны. Нет, вы хуже. Вы осведомленны, но готовы продолжать поддерживать систему. — Я ничего такого не делаю, — возмущается Гораций. — Я в курсе, что я из Святыни, мистер Слизнорт, — продолжает Доркас, игнорируя его. — Но это не дает мне права отворачиваться от того, что в этом мире не так, или от того, кто в этом виноват. Хотите знать, почему я уверена, что вы только что снабдили противоположную сторону войны оружием? Изменение правила. Видите ли, я вчера разговаривала с Сириусом, который и подал вам эту идею, и он сказал... — Нет, вы ошибаетесь, — перебивает Гораций. — Это была моя идея. Доркас бросает на него спокойный, покровительственный взгляд. — Конечно, ваша, сэр. В любом случае, Сириус упомянул, что вы были очень довольны. Так почему вы передумали? Вы — главный распорядитель Игр, и единственный, кто может повлиять на вас — это сам Риддл. Так почему бы ему приказывать вам изменить правило обратно, если бы он не считал, что Регулус и Джеймс представляют угрозу? Угрозу всему? Гораций смотрит на нее с расширенными глазами, снова чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Он не совсем понимает, что она имеет в виду, говоря о войне. Войны нет; он не может себе представить, зачем бы ей начаться. Какая еще сторона? За что они вообще сражаются? — В вашу защиту скажу, что вы попытались выполнить его приказ, — продолжает Доркас. — Просто не довели до конца, и это меня удивляет. Вы же наверняка знали, что на кону стоит ваша жизнь. — Я… я это понимал, да, но, повторюсь, я не знал, что мне делать в той ситуации, — признается Гораций. — Если бы я убил их обоих, моя репутация была бы разрушена. — Ваша репутация важнее вашей жизни, мистер Слизнорт? — спрашивает Доркас. — Она уступает лишь моей жизни, — заявляет Гораций с хмурым выражением лица, потому что репутация — это все, что есть у человека. Все, что у него когда-либо было. Его репутация дает ему связи, а связи позволяют ему быть там, где он хочет. Да, быть живым — важнее, но что это за жизнь, если он не живет так, как хочет? Доркас усмехается с сарказмом. — Ох, в Фениксе вас разорвут на части. — Что? — сердце Горация вновь подпрыгивает. — Феникс? Что это? Это… это тюрьма? Как Азкабан? Я еду в тюрьму?! — Ай, — протягивает Доркас небрежно, покачивая головой из стороны в сторону и лениво махнув рукой. — Я еду в тюрьму?! — сипит Гораций. В который раз Доркас ничего не отвечает. Она внезапно выпрямляется в кресле, хватается одной рукой за руль, а другой резко переключает передачу. Машина дергается вперед, и Гораций в панике смотрит в лобовое стекло, глаза вылезают из орбит, когда он осознает, где они находятся. На окраине города есть тоннель, строительство которого началось десятки лет назад, но по каким-то причинам было заброшено. Все, что Гораций о нем точно знает — это то, что в конце он обрушен, а посередине находится воронка. Та самая воронка, к которой Доркас сейчас мчится, даже не моргнув. Машина ревет, и скорость только растет. Горацию становится дурно. — Там… там же воронка! — вопит он, задирая руку и упираясь ею в потолок машины. Доркас лишь смеется — низко и плавно — в то время как они приближаются к воронке слишком быстро, чтобы можно было затормозить. Гораций зажмуривается и вжимается в кресло, ожидая удара, ожидая... — Можете открыть глаза, — говорит Доркас веселым тоном. — Что? — сипит Гораций, глаза распахиваются, он видит, как они уже немного сбавляют скорость, въезжая в тоннель. Он резко поворачивается, чтобы посмотреть в заднее стекло, в голове полный хаос из вопросительных знаков — воронка все еще там. — Как мы…? — Она фальшивая, — объясняет Доркас. — Орден засыпал ее много лет назад и с помощью технологий создал иллюзию, будто она все еще там. Она еще и как сигнализация работает, так что с минуты на минуту… Она не успевает договорить —поступает звонок, экран на панели машины загорается. Доркас усмехается, тянется к дисплею и отвечает с ухмылкой: — Как ты догадалась, что это я? — Потому что ты единственная, кто летит через тоннель как сумасшедшая, — раздается строгий, недовольный голос, явно женский. Он звучит как у матери, которая недовольна поведением ребенка. — Я сейчас же оставлю тебя за воротами, Доркас. — Не делай этого. У меня кое-что, что Ордену очень понравится. Запусти поезд, пожалуйста, — говорит Доркас. Ненадолго воцаряется тишина, потом раздается одобрительный гул. — Поняла. Ворота опускаются. Поезд будет готов, к вашему приезду. — Спасибо, — отвечает Доркас и нажимает на экран, завершая вызов. Ни номера, ни имени на дисплее не было. — Но тоннель же обвален, — в отчаянии указывает Гораций, глядя на заблокированный конец туннеля, представляющий собой груду камней и обломков. Старых и покрытых пылью. — А, да, вот это как раз настоящее, — спокойно соглашается Доркас, продолжая ехать прямо к завалу. Гораций тянется вверх, чтобы ухватиться за ручку над дверью, другой рукой крепко прижимая к себе чемодан. Сердце бешено колотится, пока они все ближе и ближе. Ему хочется снова зажмуриться, и он с трудом удерживается от этого, когда они внезапно съезжают вниз по наклонному участку дороги, который невозможно было заметить, пока они не начали по нему спуск — всего в нескольких метрах от заваленного конца тоннеля. Дорога снова выравнивается, и Гораций с расширенными глазами смотрит на длинный, темный тоннель под тем, по которому они только что ехали, освещенный фарами машины Доркас. Когда он оборачивается и смотрит назад через спинку сиденья, он видит, как дорожный спуск, по которому они съехали, снова поднимается вверх — это рампа, ведущая в нижний тоннель, которая закрывается менее чем за минуту. — Это всегда здесь было? — с благоговением спрашивает Гораций. — Не всегда, — отвечает Доркас. — Но очень давно. Дольше, чем Риддл возглавляет Святыню. — Но он у власти уже много лет, — замечает Гораций. — Поверите или нет, но есть люди старше Риддла, — говорит Доркас. — Были и те, кто пришел до него. — Я старше Тома Риддла, — с нажимом говорит Гораций. — Если вы имеете в виду того, кто был до него, конечно, я его знаю. Я помню его, даже спустя все эти годы. Геллерт Гриндевальд. — Я не про историю Святыни, — отрезает Доркас, замедляя машину, которая въезжает в поворот и съезжает на обочину. Впереди — старый вагон поезда, один-единственный, и довольно ржавый. — Это я и так знаю, даже лучше вас. Гораций фыркает. — Невозможно. Я сам это прожил. — Только одну сторону, — парирует Доркас, отстегивая ремень и приподнимая брови. — А я слышала о стороне, о которой вы даже не знали. А теперь — выходите. — Где мы? — подозрительно спрашивает Гораций, но Доркас его игнорирует и выходит из машины, направляясь к женщине, которая спускается по ступенькам поезда. Женщина — с сединой и морщинами у рта — несмотря на возраст, одета в черные военные брюки и черную майку, открывающую татуировки, покрывающие ее руки от плеч до запястий. На поясе у нее закреплен пистолет. Гораций, после небольшой паузы, глубоко вздыхает и выходит из машины, не выпуская чемодан из рук. Он подходит осторожно, и обе женщины замолкают, как только он приближается. Доркас оборачивается к нему, а вторая женщина смотрит на него с таким выражением, будто он хуже грязи под ногами. Губы ее сжимаются в тонкую линию, и она отходит в сторону, позволяя Доркас жестом пригласить его вперед, к поезду. Гораций хмурится, но все же подходит, разглядывая вагон с явным недоверием. — Это ваш транспорт, — объясняет Доркас. Гораций ошеломленно оборачивается к ней, совершенно не смущаясь тем, что стоит рядом с вооруженной женщиной. Его возмущает само предположение, что он просто сядет в поезд, не зная даже, куда его везут. Она, кажется, замечает негодование на его лице, но это ее только развлекает. — О, не волнуйтесь, мистер Слизнорт, поезд абсолютно безопасен. Он всегда доезжал до пункта назначения, и, уверяю вас, так будет и впредь. — Я не собираюсь просто так… просто так сесть в этот поезд, мисс Мидоус, не получив ответов! Это же нелепо! — зло шипит Гораций. Доркас поднимает брови. — Вы правы, у вас, конечно же, есть второй вариант. Мы не заставим вас ехать, если вы откажетесь. — Ее взгляд становится ледяным, и она делает шаг вперед, заставляя Горация отступить. — Ваш выбор: либо садитесь в поезд, либо… вам вышибут мозги. Как только слова срываются с ее губ, Гораций чувствует холод металла у виска и слышит отчетливый щелчок — курок взведен. Он замирает, будто земля уходит из-под ног, и почти сразу начинает дрожать всем телом. Его пальцы вцепляются в ручку чемодана, и, несмотря на страх, он бросает взгляд в сторону — и да, у его головы действительно пистолет. В руке женщины, которая, кажется, совсем не боится нажать на курок. — Если вы сядете в этот поезд, вас отвезут в безопасное место. Вам дадут еду, собственное пространство и защиту — единственное место в этом мире, где Риддл не сможет вас найти, — говорит Доркас. — Взамен от вас не потребуют участвовать в войне. Вам не придется марать руки, исправляя то, что вы сами натворили. Вас не будут пытать или убивать. — Она делает шаг вперед и берет его за подбородок, глаза сверкают, пылают. — Там, куда вы попадете, если выберете это, вас ждет больше, чем вы заслуживаете. Из Горация невольно вырывается всхлип. — Надеюсь, ты откажешься, — шепчет Доркас, ее голос становится таким зловещим и резким, что Гораций замирает, глядя в ее глаза, как зверек, загнанный хищником. Ее ногти впиваются в его лицо. — Я бы с радостью смыла бы твою кровь с бетона у нас под ногами, потому что ты не заслуживаешь жизни, Гораций Слизнорт. Дети мертвы из-за тебя, и я умоляю тебя — выбери не садиться в поезд. — Я… я… — дыхание Горация сбивается, он заикается, чувствуя себя меньше и слабее, чем когда-либо в жизни. Он не может перестать дрожать. — И каково это, распорядитель Игр? — мягко спрашивает Доркас, резко поворачивая его голову вбок, сильнее вжимая в дуло. Из его горла вырывается сдавленный звук, и он бессилен остановить слезы, текущие по щекам. — Тебе весело? — Пожалуйста, — шепчет Гораций, зажмуривая глаза. Доркас на мгновение вонзает ногти глубже — чтобы причинить боль — а потом отпускает его. Он медленно открывает глаза, и она скалится с отвращением. — Это последний раз, когда я спрошу вас, мистер Слизнорт. Вы сядете в поезд, или нет? — Я… — Гораций сглатывает, выдыхая неровно и прерывисто. — Да… я… я сяду в поезд. — Жаль, — бормочет Доркас, и ничто и никогда не пугало Горация так, как искреннее разочарование в ее голосе. Даже пустые глаза Тома Риддла не вызывали такого ужаса. — Вперед, — говорит женщина, опуская пистолет и указывая на ступени. Гораций почти бросается внутрь, и на ходу слышит, как женщина говорит: — Увидимся через несколько месяцев, Доркас. — Ты не останешься на этом посту? — спрашивает Доркас. — Нет, у Дамблдора на меня другие планы, — отвечает женщина, и это последнее, что Гораций слышит, входя в поезд.