Crimson Rivers \ Багровые Реки

— Эм, а куда именно мы идем? — наконец-то спрашивает Джеймс, после того как они уже довольно долго идут. Атмосфера между ними немного разрядилась, так что они успели немного поболтать о всякой ерунде, особенно во время передышек Джеймса, которые ему необходимы. — К багровой реке. Если остальные еще не там, то рано или поздно окажутся там в поисках припасов, которых не найдут. А если мы доберемся раньше, то это хорошее место — оно окружено открытым пространством, и мы заранее заметим, когда кто-то подойдет, — объясняет Регулус. — Почему они не найдут припасы? — Я их выбросил. Все. — Подожди… ты выбросил все припасы? — спрашивает Джеймс, сбитый с толку, явно не улавливая смысл. У Регулуса дергается лицо. — Ну, я был в тупике и расстроен, так что я… — Устроил истерику? — говорит Джеймс, развеселившись от этой мысли. — Что-то вроде того, — бурчит Регулус. — В любом случае, так было лучше. Это хотя бы гарантирует, что остальные не смогут ими воспользоваться. У Питера нет ни оружия, ни припасов, у Аксуса только крюк, а у Бернис — ее меч. Они смогут выжить, конечно, но им в какой-то момент понадобятся припасы. Это их и привлечет, если уже не привлекло. Джеймс хмыкает задумчиво. — А что будем делать, если придем и обнаружим там Бернис и Аксуса? — Они попытаются нас убить, а мы убьем их, — отвечает Регулус без малейшего колебания. — Вот так просто, да? — бормочет Джеймс. — Мне это нравится не больше, чем тебе, Джеймс, — тихо отвечает Регулус, вертя кинжал между пальцами, уголки губ опущены. — Я устал от всей этой смерти, — признается Джеймс, глядя на свой топор. Он даже не уверен, когда настолько к нему привык, что без него ему стало чего-то не хватать. Регулус глубоко вздыхает. — Знаю. Я тоже. Но все скоро закончится. Возможно, даже сегодня. Мы могли бы… Джеймс, возможно, мы уже завтра будем дома. Вот на чем надо сосредоточиться. — А потом что? — спрашивает Джеймс, немного самодовольно, возвращая Регулусу его же слова. — Что? — ошарашенно переспрашивает Регулус, бросая на него взгляд. Как только их глаза встречаются, лицо Регулуса заливает краска. Он тут же отворачивается и откашливается. — Прости, что? Я имею в виду… что? Что ты имеешь в виду: «а потом что?» Брови Джеймса взлетают вверх от удивления — Регулус явно смущен. Из-за вопроса? Джеймс не уверен. — Я имел в виду то, что сказал. Мы возвращаемся домой, и что дальше, Рег? — А. Ну, во-первых, я хочу принять долгий, горячий душ, — говорит Регулус мечтательно. — Это звучит очень хорошо, — признает Джеймс, и губы его трогаются в улыбке. — Знаешь, в целях экономии воды, мы могли бы принять долгий, горячий душ вместе. — Я что, выгляжу как человек, который заботится об экономии воды, Джеймс? — Ладно, справедливо, но все равно должен заботиться. Вода — ограниченный ресурс, важно не тратить ее зря. Регулус бросает на него взгляд. — О да, конечно, именно поэтому ты хочешь принять душ со мной. Только ради экономии воды, никаких других причин нет. — Разумеется, — невинно улыбается Джеймс. Ему гораздо лучше после их недавнего разговора, после того, как он выпустил пар. Он и не помнил, как хорошо просто… быть счастливым. — Я бы еще хотел поспать дня три подряд, — заявляет Регулус с такой серьезностью, что сомнений нет — он не шутит. Джеймс фыркает. — О да, это тоже в моем списке приоритетов. — Ты не собираешься предложить спать вместе ради сохранения тепла тела… или чего-то такого? — спрашивает Регулус. — Вообще-то нет, — смеется Джеймс. — Не обижайся, но если уж я с кем и буду спать, когда вернусь, так это с Сириусом. — Вы с ним такие созависимые, что это почти тревожит, — замечает Регулус. — Вам не надоедает быть друг с другом? — Никогда, — честно признается Джеймс. — Это невозможно, — бурчит Регулус. — Знаю, тебе сложно понять, Рег, но иногда людям просто нравится быть с другими людьми, — поддевает Джеймс. По какой-то причине Регулус при этом немного дергается, и улыбка Джеймса постепенно исчезает. — Что? Что такое? Что я сказал? Регулус откашливается. — Не ты. Просто… это кое-что, что Эван сказал перед тем, как… перед смертью. — Понял, — мягко говорит Джеймс, сразу становясь серьезным. Он осторожно приближается и слегка касается плеча Регулуса. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, — отвечает Регулус. Джеймсу до боли хочется его как-то утешить, но теперь он понимает то, чего не понимал в пятнадцать: если слишком давить на Регулуса, ничего не выйдет. Поэтому он просто говорит: — Ладно. Напряжение немного спадает с плеч Регулуса, и они замолкают. Но это приятная тишина — они просто идут рядом, каждый в своих мыслях, просто существуют в одном пространстве. Они продолжают идти, останавливаясь почти каждый час из-за ноги Джеймса. Солнце начинает садиться, они собирают ягоды и едят их, следят за водным балансом, пополняют запасы у ручьев — и идут дальше. Путь до поля, где неделю назад начинали двадцать четыре человека, занимает весь день. Сейчас осталось только пятеро. Они передвигаются медленно — в основном из-за ноги Джеймса: хоть он и может идти, темп получается небыстрый, боль все еще есть, так что перерывы необходимы. Регулус не жалуется, за что Джеймс ему благодарен. Но в конце концов они выходят из леса, и перед ними открывается багровая река и пещера в центре ее. Они замирают на краю леса и молча смотрят вперед. Там никого нет. ~•~ Регулусу и Джеймсу приходится немного подождать, пока багровая река покроется льдом, прежде чем они смогут перейти ее; и, надо признать, его тревога возрастает еще сильнее, когда они обходят разбросанные колья и заходят в пещеру. Она пуста — в гулкой, зловещей пустоте ощущается что-то выжженное, мертвое, как будто само место помнит, что здесь произошло в последний раз. У Регулуса по коже пробегает дрожь. — Ты действительно все здесь вынес, — бормочет Джеймс, оглядываясь… в никуда, потому что Регулус буквально выкинул абсолютно все, кроме столов и столбов. — Да, — только и может вымолвить Регулус, снимая сумку и без особой грации опускаясь на пол с тяжелым вздохом. Он устал. Сегодняшний день был особенно изматывающим. Хотя, по сути, ничего и не произошло — просто эмоционально выматывает то, что Джеймс был по-настоящему зол на него. По-настоящему в ярости, а не просто ворчал или раздражался. Раньше Джеймс никогда не злился на него так — чтобы все и сразу. Регулус решил, что не хочет больше испытывать этого никогда, потому что… Ну, честно говоря, это действительно его задело, чо удивительно. Он довольно быстро понял, что ему правда важно, как Джеймс к нему относится. Это немного пугает, но Регулус не выносит, когда Джеймс на него сердится. Регулус считает, что он на самом деле неплохо справляется с тем, чтобы «заботиться о Джеймсе Поттере». Он и раньше это подозревал — это уже было очевидно — но до признания он цеплялся за противоположное. А теперь уже не нужно. Теперь они оба могут вернуться домой, так что… почему бы и не позволить себе заботиться? Это ведь не худшее, что с ним случалось. Хуже было бы, если бы Джеймс не смог вернуться вместе с ним. Так что да, Регулус заботится о Джеймсе. Регулус переживает, расстроен ли Джеймс. Регулус волнуется о том, счастлив ли Джеймс, чувствует ли смысл цели. Все нормально. Регулус справится. Точно. Все под контролем. Сейчас Джеймс выглядит таким же уставшим, каким себя чувствует Регулус, находясь снова в этом месте. У обоих с ним связаны не лучшие воспоминания, и именно здесь погибли почти все друзья Джеймса. Он даже не смог взглянуть туда, где держал на руках тело Вэйнити. И не посмотрел вниз, когда они переходили по льду. Регулус же не мог отвести взгляда от бледных рук, а потом — от кольев, где умерла Айрин. — А что, если остальные так и не придут? — тихо спрашивает Джеймс, садясь рядом с Регулусом и с облегченным стоном снимая вес с больной ноги. — Если не придут… — Регулус сжимает губы в тонкую линию и перешагивает, чтобы сесть ближе к ноге Джеймса, потянувшись развязать повязку из рубашки. — В любом случае, мы все в итоге встретимся. Распорядители Игр это обеспечат. Тебе все равно лучше оставаться здесь, для ноги так спокойнее. Может, они просто… разберутся друг с другом, и нам не придется. — Если бы пришлось гадать, я бы сказал, что Питер снова в той пещере, где мы все были вместе, — говорит Джеймс, нахмурившись. — Там легко спрятаться от Бернис и Аксуса. Надеюсь, с ним все в порядке. Регулус не указывает на то, насколько противоречива эта надежда — он просто позволяет Джеймсу остаться в своей разрывающей сердце доброте. В глубине души Регулус знает, что все закончится плохо. Он почти уверен, что Питер сейчас с Бернис, как минимум. И, что самое удивительное… Регулус даже не винит его, если это так. Все сводится к выживанию, и если Питер обратился к Пожирателям ради спасения, то… Ну, по правде говоря, не все такие, как Джеймс. Не все ставят мораль и свои убеждения выше желания выжить. Регулус — нет. Регулус бы так не сделал. Если бы все зависело от него, если бы речь шла о выживании, он бы тоже стал Пожирателем. Страх и инстинкт выживания — очень сильные мотиваторы, и когда они пересекаются, это может привести к ужасным решениям. Регулус не знает, делает ли это его плохим человеком. Он думает, что арена делает всех здесь плохими. Единственное исключение — Джеймс. Он единственный, кто смог пройти через всю эту грязь и жестокость и все равно сохранить свой свет. Регулус надеется, что Джеймс никогда не потеряет этот свет. — Ну, хуже не стало, — тихо говорит Джеймс, когда Регулус осматривает его ногу, и оба просто смотрят на нее. Он прав — хуже не стало. Но и лучше тоже. Проколы все еще на месте, и хотя они не кровоточат и не воспалены, корки на них так и не появились. Все выглядит так, будто застряло в стазисе. Как будто все бы уже зажило, если бы у них было чуть-чуть больше мази. Совсем немного — и раны бы закрылись. Регулус не знает, сможет ли Сириус передать им еще, и он точно уверен, что Джеймс не захочет, чтобы все повторилось, как прошлой ночью. Регулус и сам не уверен, сможет ли он снова пройти через это, особенно после того, как это на столько сильно причинило боль Джеймсу. И еще одна вещь, которую Регулус понял — он абсолютно ненавидит, когда Джеймсу больно. В любом виде. — Все будет в порядке, когда мы выберемся отсюда. Там тебя точно смогут вылечить, — заявляет Регулус, переворачивая полоску ткани на чистую сторону и заново перевязывая рану. — По крайней мере, будет интересный шрам, — замечает Джеймс, и, когда Регулус бросает на него взгляд, слабо фыркает. — А что? Шрамы — это сексуально. Разве я не чертовски сексуален, любовь моя? Скажи, какой я сексуальный. Регулус закатывает глаза, но уголки его губ дергаются вверх, потому что, если честно? Он так благодарен, что Джеймс хоть немного пришел в себя — не полностью, но он старается.  — Ты, к сожалению… не так уж ужасен внешне. Подойдет? — Меня это устроит, — с решимостью заявляет Джеймс, явно довольный. — Помнится, ты как-то сказал, что я… как это было? Грешный? — Дьявол, — сухо уточняет Регулус. Джеймс ухмыляется. — Ну, сам знаешь, что говорят. Дьявол приходит не с рогами и вилами, а в образе всего, чего ты хочешь. Так что, если я для тебя именно это — я не жалуюсь. — Забираю свои слова обратно, — тут же говорит Регулус. — Слишком поздно, — дразнится Джеймс. Он чуть наклоняется вперед, глаза сияют. — Я тебя искушаю, Регулус? — На убийство? Безусловно, — парирует Регулус. — Ну, мы оба знаем, что это ложь, — говорит Джеймс, лениво махнув рукой и откинувшись назад. Он слегка наклоняет голову, на лице появляется любопытство. — Думаю, теперь я могу спросить, раз мы оба можем вернуться домой… ты бы и правда убил меня, если бы пришлось? Регулус отвечает так же, как всегда, как говорил с самого начала. Сейчас это намного проще — он знает, что ему не придется проверять это на деле.  — Не задумываясь. Джеймс просто улыбается. ~•~ Они устраиваются на ночь, как обычно. Вода, одеяло, очень маленький костер (чтобы не привлечь внимание, да и вокруг пещеры не так уж много было дров), и то, что Джеймс теперь воспринимает как маленькое удовольствие — их тела, прижатые друг к другу. Сегодня Регулус не обнимает его, поэтому Джеймс лежит на боку — конечно же, не на больной ноге — и обнимает Регулуса за талию под одеялом, чувствуя его (теплую) обнаженную кожу на своей. — Рег? — тихо шепчет Джеймс в затылок, прислушиваясь к далекому скрипу деревьев и свисту ветра, почти заглушаемых ближним потрескиванием костра. — Хм? — отзывается Регулус. — Помнишь ту другую жизнь? — тихо спрашивает Джеймс. — Ту, в которой мы могли быть счастливы вместе? Где мы не великая, большая трагедия? Регулус молчит долгую паузу, а потом говорит: — Да. — Расскажи мне что-нибудь о ней, — шепчет Джеймс. — Что угодно. Просто… Расскажешь? — У нас есть книжная полка, — перебивает Регулус, звуча с абсолютной уверенностью, и Джеймс закрывает глаза. — Сириус сделал нам книжную полку, и верхние полки — твои, потому что ты выше, а нижние — мои, потому что я держу все свои дневники в самом низу. Ты их никогда не читаешь, потому что я не хочу, чтобы ты их читал, и ты это уважаешь, но меняешь цветы между страницами, когда они рассыпаются, даже если я тебя не прошу. — Тебе бы и не пришлось просить, — шепчет Джеймс. — Я бы просто делал это. — Я знаю, — мягко отвечает Регулус. Джеймс склоняет голову вперед и прижимается лицом к затылку Регулуса. — А еще? — Я пишу тебе маленькие записки и прячу их в карман, когда ты куда-то уходишь — на работу, на рынок или просто к друзьям. А ты находишь их потом. Это… ну, короткие записки, обычно о вещах, которые я не могу сказать вслух. Иногда это напоминания о том, что тебе нужно сделать, потому что иначе ты точно забудешь, — рассказывает Регулус. — Я бы хранил их. Все. Каждую, даже просто напоминания, — говорит Джеймс, с комком в горле. — Я отчаянно отрицаю, что писал их, даже несмотря на то, что подписываю их одинаково — «Р.А.Б.», а ты смеешься и говоришь, что у тебя, видимо, есть тайный поклонник. — Ты бы точно так сделал. Регулус тихо хмыкает, его пальцы медленно скользят по тыльной стороне ладони Джеймса под одеялом, обводя сухожилия и бугорки на костяшках. — Да, я бы так сделал. — А еще? — снова просит Джеймс. — Это скромная жизнь. Уютная в своей простоте. Почти обыденная, но не полностью. Тихая и безопасная. Наш дом теплый и никогда не идеальный, видно, что в нем живут, в нем можно дышать, потому что мы просто существуем там, не боясь, что мы слишком шумные или какие-то не такие. Мы не приглушаем себя. И мы смеемся. Каждый день — смеемся, — хрипло говорит Регулус. Его голос тихий и напряженный, будто он чувствует слишком многое. — Иногда, перед сном, ты заставляешь меня подняться на ноги и притягиваешь к себе, даже когда я ворчу. Мы танцуем в свете огня. — Ты бы позволил мне это? — спрашивает Джеймс, сжимаясь от того, как больно хочется этого на самом деле. — В той жизни — да, — шепчет Регулус. — Я позволяю тебе все, что ты хочешь. И если ты хочешь танцевать, мы танцуем. — Медленный танец? — уточняет Джеймс, представляя, как их тела прижаты друг к другу, как они кружатся, как он улыбается, касаясь щекой щеки Регулуса, как шепчет ему на ухо — тихо, нежно. Просто — быть рядом. — Медленный и плавный. Просто держимся друг за друга, потому что можем. Потому что где-то там есть другая жизнь, где мы не можем этого делать, где мы не держимся, где мы — великая, большая трагедия. И мы так благодарны, что это не та жизнь, — хрипит Регулус. Потому что это та, что у нас сейчас, Джеймс не говорит. Потому что знает: сказать это вслух — значит поставить их под угрозу. Но он знает, что это правда. Больше, чем все остальное здесь. Неважно, что они возвращаются домой. Джеймс понимает, что все, что происходило здесь, на арене, останется здесь. Он бы никогда не стал ожидать чего-то от Регулуса только из-за того, что это было здесь. А Регулус и сам ясно дал понять, каковы его чувства. Он может заботиться о Джеймсе, может бороться за его спасение изо всех сил, но это еще не значит, что их история любви настоящая. Джеймс бы хотел попробовать. Конечно, хотел бы. Он всегда был за то, чтобы пробовать. И, возможно, они смогут найти утешение друг в друге после всего этого. Это то, что либо сблизит их, либо окончательно разорвет. И Джеймс не узнает, как будет, пока они не выйдут из под этой линзы выживания. Здесь это не может быть по-настоящему. Но, возможно, дома — сможет. Возможно, со временем, если они действительно попробуют, если будут медленно пробовать, если превратят то, что могло бы быть, в то, что еще может быть — возможно, тогда у них будет нечто настоящее. Джеймс бы хорошо обращался с Регулусом. Он был бы так добр к нему, если бы у него была такая возможность. Ведь Регулус сказал, что Джеймс был его первой любовью, правда? Джеймс отдал бы все, чтобы стать его последней. ~•~ Конечно же, он на дереве. Черт, Регулус ненавидит деревья. Как он туда попал — он и сам не знает, но, ради всего святого, пусть его кто-нибудь уже снимет оттуда. Он ненавидит быть так высоко — он даже не видит земли. Это полный бред, потому что деревья… о, как же он ненавидит деревья… — Ты чего такой мрачный, женишок? — доносится голос. — А ты как думаешь, Эван? — огрызается Регулус, опуская голову и сверля взглядом Эвана, который сидит на ветке чуть ниже и, ухмыляясь, болтает ногами. — Потому что я, мать твою, сижу на дереве, не вижу даже земли, и не все мы психи, как ты, так что не всем это в кайф. — Ах ты, бедный ягненок, — щелкает языком Эван, хотя в его глазах пляшет смех. — К сожалению, выхода нет — только вверх. Давай, лезь дальше. Ты почти у цели. — Какой? — спрашивает Регулус, задирая голову и замирая, как только замечает Джеймса и Сириуса, сидящих на ветке так высоко, будто они прямо в облаках. Они смеются, разговаривают и болтают ногами, полностью сосредоточены друг на друге, не удосужившись даже взглянуть вниз. Когда он зовет их, они его вообще не замечают. — Почти у цели, Регулус, — говорит Эван. — Я не дотянусь до них, — хрипит Регулус. — Мне слишком страшно лезть. Как бы сильно я ни хотел — думаю, я просто останусь здесь. Похоже, я здесь застрял, Эван. — Ты можешь добраться до них. Просто должен быть готов. Ты не застрял, Регулус, совсем нет. Ты просто пока не готов лезть дальше, — говорит Эван. — Но потом ты пожалеешь, что не полез. — Что? — бормочет Регулус, нахмурившись, отрывая взгляд от Сириуса и Джеймса, чтобы посмотреть на Эвана — и дыхание у него перехватывает, когда он видит копье, пронзившее того насквозь. Эван выглядит совершенно невозмутимо, все так же болтает ногами и опирается рукой на древко копья, будто это реквизит, будто он не истекает кровью. — Эван… — Ты так близко, — шепчет Эван с печальным вздохом. — Это про тебя, да, женишок? Так близко всегда, но никогда не достаточно. Если бы ты просто полез дальше… — Он качает головой и дарит Регулусу печальную улыбку. — Ты не можешь оставаться здесь вечно. Ты должен это понимать — в конце концов, ветки ломаются. Со щелчком ветка, на которой они сидят, трескается прямо посередине между ними, и Эван начинает заваливаться назад, протягивая руку. Регулус помнит, как тот схватил его за руку в первый день Игр и помог забраться повыше — и теперь он, не раздумывая, тянется в ответ. Тогда Эван успел поймать его. Но теперь, когда очередь Регулуса — он не успевает. Их руки лишь едва касаются друг друга. Эван падает, и Регулус срывается с места, выкрикивая его имя с ужасом, начиная сам заваливаться вперед, но его кто-то резко хватает за ворот. Регулус брыкается, срываясь в крик ужаса, когда оборачивается и видит паука с лицом Эйвери, тащащего его по ветке. Он не может вырваться и все, что ему остается — звать Сириуса и Джеймса, умоляя их помочь ему, помочь Эвану. Он кричит их имена снова и снова, отчаянно и громко. А Джеймс и Сириус продолжают смеяться. Они не смотрят вниз. Паук тащит его дальше, и он дрожит, дрожит — и его трясут. Его действительно трясут… Земля резко врезается в его спину, и Регулус катится в пронизывающий холод, прижимаясь к источнику тепла под собой. Оно двигается. Это угроза. Оно трясет его и удерживает. Прежде чем он осознает, что происходит, Регулус уже наставил кинжал прямо на горло... Джеймса. — …гулус, — доносится голос сквозь звон в ушах, и постепенно мир начинает выравниваться. Это Джеймс. Регулус навалился на него, прижал к земле, приставил кинжал. Джеймс смотрит на него внимательно, не двигаясь. — Это я. Клянусь, просто я. Регулус не двигается, только тяжело дышит, взгляд мечется, пока он пытается собрать в голове реальность обратно. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем дыхание выравнивается, и он осознает, что это был кошмар. Не первый, и точно не последний. Он снова смотрит вниз — Джеймс по-прежнему под ним, расслабляется только тогда, когда их глаза встречаются. Видимо, он видит в них ясность, потому что все напряжение уходит, и он смотрит на Регулуса с тревогой в глазах. — Ты звал меня и Сириуса, — шепчет Джеймс, с болью в голосе. — Прости, — хрипло отвечает Регулус, осторожно убирая кинжал от его шеи. Он совершенно вымотан и едва находит в себе силы сползти с Джеймса, но понимает, что наверняка давит на его больную ногу. И хоть он часто шутит, Регулус почти уверен, что Джеймсу не особо понравилось оказаться под лезвием. — Эй, все в порядке, не надо, — тихо говорит Джеймс, обхватывая его за бедра и осторожно скользя руками под одеяло, к его пояснице, мягко притягивая к себе. — Иди сюда, все хорошо. Регулус рушится прямо на Джеймса, пряча лицо в его шею, сгорбившись, сжимаясь и стараясь всем телом поместиться в кольцо его объятий. Обычно они не говорят о кошмарах. Они есть у обоих, и оба знают, что нужно разбудить другого, если они начинаются, но обсуждать это они не привыкли. Обычно это просто оставляет после себя пот, усталость и обреченность. Но в этот раз Регулус не может сдержаться. Слова вырываются из него вполголоса, торопливо: — Эван был дураком. Он… — Регулус вдыхает глубоко, сбивчиво, часто моргая. Голос его опускается до хрипа. — Он просто был таким дураком, Джеймс. Вот почему он умер. Потому что… он не сидел тихо на дереве. Люди не думают смотреть вверх, если только не услышат звук, который их заставит. А он засмеялся. — Регулус судорожно сглатывает, его тело напряжено. — Это я его рассмешил. Вот так он и умер. Разве это не... чертовски глупо? Разве это не просто безумно глупо? — Регулус, — мягко произносит Джеймс, поглаживая его по спине. — Я даже не смешной, — срывается у Регулуса, лицо его перекошено, и он прижимает ладонь ко рту, пытаясь заглушить звук, вырвавшийся из него, но это бесполезно. Такие моменты могут существовать только в темноте, в мертвой тишине ночи, когда весь мир словно уснул — тогда легче притвориться, что никто не видит, как ты распадаешься. Регулус старается, он правда старается, но ничего не может с этим поделать. Слова просто льются из него — и он сам не понимает, почему именно сейчас. Из-за кошмара? В нем было столько слоев, что он даже не пытается их распутать. Так почему же он опять теряет себя из-за Эвана? Почему снова? Ему казалось, он уже пережил это. Он не может переживать это снова. То что Регулус начинал понимать о горе, это то, что оно не уходит. Нельзя просто погоревать и отпустить — приходится продолжать жить, продолжать горевать до конца своих дней. Это нечестно. Наверное, он должен был догадаться. В конце концов, он знаком с горем с пятнадцати лет — просто не с таким. Не со смертью. Это другое горе — безнадежное. Регулус все еще может забраться к Джеймсу и Сириусу, но к Эвану? Ветка сломалась. И его больше нет. Почему это всегда случается с ним? Каждый раз одно и то же, будто это проклятие. Регулус почти дотягивается до чего-то, чего так хочет, и оно исчезает. Он никогда не бывает достаточно близко. Может, это и глупо — ведь по факту он знал Эвана всего несколько дней, в лучшем случае. Он не знал его второго имени. Не знал ничего о его семье, о детстве, о мечтах. Они провели вместе едва ли больше дня — и все же это такая боль, будто он потерял лучшего друга. Даже сильнее, потому что им так и не довелось ими стать. Утраченная возможность — это тоже повод для горя, и Регулус это уже хорошо знает. Ему не нужно было знать о Эване больше, чем он уже знал, чтобы понимать: он ему доверял. С ним было легко. Даже в этой беспросветной яме. Джеймс что-то шепчет ему. Тихие слова. Добрые слова. Слова, призванные утешить. Регулус их не слушает — в основном потому, что не может расслышать их сквозь собственные рыдания. Но это все равно трогательно. Конечно, ведь это Джеймс. Он всегда безжалостно добр. Регулус просто позволяет голосу Джеймса окутывать его, впитываясь в кожу, проникая глубже — до костей, пока те не станут достаточно крепкими, чтобы перестать дрожать. Слезы постепенно иссякают, остается только дыхание в изгиб шеи Джеймса, глаза закрыты, ресницы слиплись от влаги. Джеймс молчит, просто гладит его по спине. Регулус с трудом поднимает голову и хрипит: — Я не давлю на твою ногу? — Нет, любовь моя, все в порядке. Оставайся, как есть, — уверяет его Джеймс, и Регулус сразу же снова обмякает на его груди, вся борьба из него вышла. — Я с тобой, Регулус. Обещаю. — Ты... — Регулус обрывает себя и зажмуривается, потому что быть с Джеймсом — это все равно что лезть по дереву, ветви которого тянутся к самому небу. Теперь он понял. Он понял метафору, хорошо? Он понимает, насколько это похоже — страх сорваться, напряжение от усилий, когда вырываешься из зоны комфорта, ощущение тупика, угроза сломанной ветки, неспособной выдержать вес того, чем они были, чем они стали, и кем могли бы стать. — Все, что угодно, — шепчет Джеймс, будто склоняется к нему, умоляя просто взять его за руку. Джеймс бы подтянул его вверх. Джеймс бы никогда, никогда не отпустил его. Регулус это знает. И все же страх никуда не уходит. — Все, что тебе нужно, Рег. Просто скажи. — Твою руку... ты... могу ли я... — Регулус не может сформулировать просьбу. Она кажется глупой, почти детской. Как будто этого нельзя просить. — Ты хочешь? — спрашивает Джеймс, не дожидаясь окончания просьбы, и в спешке чуть не бьет себя по лицу, настолько искренне торопясь протянуть руку. Регулус не может объяснить, почему, но он снова начинает плакать, чувствуя себя таким хрупким, как крыло бабочки. Он захлебывается в рыдании и отчаянно кивает, давая понять: да, он хочет. Он очень хочет. Затем хватает руку Джеймса и переплетает их пальцы. Неуклюже, неловко, но Регулусу плевать. Он просто склоняется и начинает целовать их сплетенные пальцы, с таким отчаянием, что его дыхание сбивается и он начинает задыхаться. — Тебе… становится лучше или хуже? Я правда не могу понять, — признается Джеймс, явно в растерянности. Регулус не отвечает. Он не уверен, что у него хватит слов, чтобы объяснить, насколько важна сейчас эта рука. Руки могут быть якорем, удерживающим от того, чтобы упасть вниз. Или той самой тягой, что вытянет тебя, когда ты тонешь, когда гравитация тащит вниз. Регулусу было пятнадцать, когда он впервые держал Джеймса за руку — и это тогда заземлило его. Сейчас это может быть та же самая рука, которая поможет ему подняться, если он позволит. Все еще плача, Регулус прячет их переплетенные пальцы под подбородок и сжимается вокруг них, словно хочет защитить от всего мира. Джеймс позволяет, обнимает его второй рукой, продолжая гладить по спине. В одной руке Регулус сжимает пальцы Джеймса. В другой — все еще держит кинжал. Разве это не печально, что утешение дают оба? Разве не печально, что он не может представить себе, как отпускает хоть одно из них? Разве не печально, что ни то, ни другое не избавляет его от страха? ~•~ Джеймс не засыпает снова, даже когда Регулус, наконец, перестает плакать и проваливается в сон. То, как Регулус звал его и Сириуса, напугало Джеймса до такой степени, что он теперь боится даже закрыть глаза. Он уверен, что ему приснится кошмар — до этого он уже просыпался от ужасающих снов про Вэнити и Ходжа. Так что он просто остается бодрствовать. Он соврал Регулусу насчет своей ноги — боль от того, что Регулус сидел на его бедрах, усилив пульсацию в травмированном бедре, это малая цена за возможность обнять его, утешить, быть обнятым и утешенным им. Само присутствие Регулуса успокаивает Джеймса, помогает справляться с его собственным горем. Даже во сне Регулус не отпускает его руку. Он прижимает их руки между телами, будто боится, что кто-то может прийти и разорвать эту связь. На этом этапе Джеймс скорее бы откусил себе руку и отдал ее Регулусу, чем позволил чему-то убрать ее. Джеймс не до конца понимает, что именно вызвало такой… срыв у Регулуса. Видимо, кошмар, но он еще и переживал из-за Эвана? И выглядел совершенно отчаявшимся, когда хотел взять его за руку, а потом — еще больше, когда взял? Честно говоря, Джеймс считает, что в таких вещах не всегда нужны ответы или объяснения. Горе проявляется по-разному, и у них обоих слишком много потерь, чтобы нести их молча. Это не то, что можно просто отбросить. Никогда. Джеймс это знает — по матери, по Сириусу. Если все, что они могут сделать друг для друга, — это держаться, то Джеймс благодарен, что у них есть такая возможность. Было уже поздно, когда Регулусу приснился кошмар, поэтому скоро начинает меняться температура, и ночь постепенно отступает перед рассветом. Все еще холодно, все еще темно, но Джеймс уже видит, как небо за пределами пещеры светлеет. Скоро река начнет таять, а значит, им пора вставать, если они хотят успеть перейти ее. Они не знают точно, когда лед растает, но договорились, что не хотят застрять здесь на весь день без еды и воды. — Рег, — мягко зовет Джеймс, чуть-чуть его подталкивая. В ответ слышится лишь недовольное, ворчливое бормотание, которое, несмотря ни на что, вызывает у Джеймса легкую улыбку. Он тихо смеется и сжимает руку Регулуса, одновременно мягко подталкивая его второй рукой. — Знаю, ты нехочешь, любовь моя, но пора вставать. — Нет, — бормочет Регулус и… просто прижимается ближе. — Регулус, — заявляет Джеймс, сдерживая смех. — Не делай этого со мной, Джеймс, пожалуйста, — стонет Регулус, уткнувшись в плечо Джеймса, которое всю ночь служило ему подушкой. Честно говоря, Джеймс настолько глупо счастлив от того, что Регулус хочет лежать на нем, что он бы позволил ему делать это вечно. Однако Регулус убьет его, если они застрянут здесь, когда Джеймс мог этого не допустить. — Мы не знаем, когда растает лед, помнишь? Лучше перейти сейчас, чтобы не з… Крик разрывает воздух, заглушая оставшиеся слова Джеймса, и Регулус мгновенно просыпается, вскакивает с его колен и встает на ноги с кинжалом наготове. Джеймс сразу за ним, хватает топор и опирается на его рукоять, чтобы подняться, несмотря на протесты ноги. Но он почти не чувствует ее — точно не сейчас. Регулус уже хватает свою сумку, закидывает ее на плечо, и они оба бегут к выходу из пещеры. Они добираются туда почти одновременно, и Джеймс слышит, как Регулус резко втягивает воздух, полный ужаса, даже раньше, чем сам понимает, на что они смотрят. Джеймс не сразу осознает увиденное. Ну, как бы — он понимает, что это паук. Но там, где у него должны быть глаза, торчит туловище с лицом Айрин, окруженным щелкающими клешнями. Паук- Айрин несется за Питером, Бернис и Аксусом с ужасающей скоростью, пока те вопят и бегут. Все, о чем может думать Джеймс — Айрин ненавидела пауков. И то, что устроили распорядители Игр — с ней, с кем угодно — это вызывает у него приступ тошноты. Все лицо Регулуса побледнело до мелового оттенка — он тоже выглядит так, будто его сейчас вырвет. — Джеймс! — визжит Питер, срываясь на отчаянный крик, мчась через поле, размахивая руками. — Помогите! Черт, помогите нам! — орет Бернис, настолько перепуганная, что Джеймс инстинктивно хочет помочь, несмотря ни на что. — Джеймс, — хрипит Регулус, — река еще не растаяла. Они… черт, черт, они ведут его прямо к нам! — Мы вообще можем убить ЭТО? — восклицает Джеймс, не веря глазам. Регулус бросает на него возмущенный взгляд. — Я не знаю! — Ну что ж, — бурчит Джеймс, морщась, поднимая топор и делая глубокий вдох, — есть только один способ это выяснить. — Да ты, блин, серьезно, — стонет Регулус, перекладывая кинжал в ладонь, пока Джеймс выбегает из пещеры. — Аксус, твой крюк! — орет Джеймс, когда остальные приближаются. — Ты с ума сошел?! — вопит Аксус в ответ, почти поскальзываясь на льду, мчась к ним. Бернис действительно поскальзывается — падает на колени и буквально скользит вперед, как рок-звезда или что-то не менее крутое. Потом упирается мечом в землю и с трудом поднимается на ноги.  — Не будь тряпкой, Аксус! Нам в любом случае придется с этим сражаться! Используй свой гребаный крюк! — Все разбегайтесь! — рычит Джеймс, и все тут же бросаются в разные стороны, что, по крайней мере, на секунду сбивает паука с толку. Пустые столбы мешают ему двигаться. Он выбирает цель — Бернис — и устремляется к ней, пока та медленно отступает. — Окей, обходим сзади! — Пока нет! Пока рано! — приказывает Бернис сквозь стиснутые зубы, выставляя руку, чтобы остановить Аксуса, бегущего рядом с пауком, немного позади, размахивая крюком. Второй рукой она держит меч и делает то крутое движение, которое умел делать и Мальсибер. В короткий миг панического бреда Джеймс с удивлением думает: почему все злые люди умеют делать крутые штуки? Даже Регулус… — Сейчас! — кричит Питер. Аксус тут же запускает крюк, цепляя паука с противоположной стороны, за впадину между туловищем и телом. Регулус бросается вперед, хватается за веревку вместе с Аксусом, и они вдвоем дергают — сперва им удается сбить паука с курса, но потом они теряют импульс, когда Аксус внезапно бьет Регулуса по лицу. — Серьезно?! Сейчас?! — рычит Регулус с смесью ярости и недоумения, которую Джеймс уже узнает. К чести Аксуса — он действительно морщится и выкрикивает:  — Прости! Это был рефлекс! Ты прав, это подождет! — Тащи, блин, — огрызается Регулус, и они снова тянут. — Пит! Помоги мне навалиться на него! — орет Джеймс, и они с Питером бросаются на бок паука, в то время как Аксус и Регулус тянут с другой стороны. Бернис с фронта яростно машет мечом, удерживая монстра на расстоянии. Паук злобно шипит, пошатывается и падает на бок. Джеймс сразу же поднимает топор и с силой вонзает его в одну из паучьих ног — отвратительный хруст и треск звенят в ушах. Паук извивается, пытаясь встать, но Аксус и Регулус продолжают тянуть его, не давая подняться. Питер пригибается, хватает подергивающуюся ногу, которую Джеймс пытается отрубить, корчится от отвращения, но не отпускает, пока Джеймс, наконец, не прорубает ее до конца, и та не отрывается. Паук, как и следовало ожидать, приходит в ярость. Он визжит, бьется о землю, начинает беспорядочно размахивать конечностями, пытаясь достать Бернис. Удерживать его становится все труднее, и Джеймс понимает — скоро он вырвется. — У меня безумная идея, — выдыхает Джеймс, оборачиваясь к Питеру с грудью, тяжело поднимающейся от напряжения. Питер в ужасе смотрит на ногу паука в своих руках. — Питер! — О, Господи, это мерзость, — задыхается Питер, бросая ногу и содрогаясь от отвращения. Он поднимает глаза, в панике. — Что? Какая еще идея? Джеймс… — Подсадишь меня, — заявляет Джеймс, протягивая руку и упираясь ею в плечо Питера. Питер таращится на него. — Ты сумасшедший. Тем не менее, он складывает ладони, создавая платформу, и держит их, пока Джеймс ставит ногу, подпрыгивает трижды и запускает себя вверх — прямо на тело паука. Он почти перелетает через него, и на мгновение видит только лицо Регулуса — раскрасневшееся от усилий, с расширенными глазами и приоткрытым ртом, когда он понимает, что Джеймс сейчас на чертовом пауке. Джеймс успевает криво улыбнуться. — Джеймс, ты долбаный идиот, слезь немедленно! — орет Регулус. — Секундочку, любовь моя! — отзывается Джеймс с хохотом, который больше характерен Сириусу, чем ему самому. Странно, но он давно не чувствовал себя таким живым. С усилием он подтягивается, чтобы выровнять положение. У пауков же вроде есть шерсть? У некоторых? Вэнити бы знала — и эта мысль моментально срывает улыбку с его лица. В любом случае, этот паук без шерсти. Его тело и ноги — будто из кожи и резины, и ухватиться особо не за что. Тем не менее, Джеймсу удается сохранить равновесие, он ползет вперед и вонзает топор в спину туловища. Дискомфорт от того, что это — торс Айрин, перекрывается отвратительным шипением, щелканьем клешней в панике. Руки туловища паука тянутся назад, пытаясь вырвать топор. Джеймс успевает выдернуть его первым, встает в полный рост, хватается за волосы паука — за волосы Айрин — и удерживает голову, затем со всей силы обрушивает топор сбоку в шею. Это лишь отвлекает его, если честно, но Бернис подоспевает вовремя и вонзает меч в его торс. Джеймс выдергивает топор обратно, и снова опускает его вниз. Он делает это снова.  И снова.  И снова.  И еще раз — на всякий случай, и в этот раз лезвие наконец-то проходит до конца, отделяя паучью голову от тела. Голова Айрин — или не совсем Айрин, как становится ясно, когда она с глухим стуком падает к ногам Бернис. Черные глаза застыли, клешни больше не двигаются.  Паук оседает на месте, все еще подергиваясь, и Джеймс с глухим стоном валится с его тела, совершенно не готовый к такому резкому падению. Он ударяется об землю, хрипло выдыхает, а топор вылетает из руки и проскальзывает по траве. К счастью, ему повезло не упасть у ног Регулуса — значит, можно не смотреть, как тот сверлит его осуждающим взглядом за безрассудство. Джеймс считает это своей маленькой победой.  — Джеймс? — зовет Регулус.  — Я в порядке, — сипит Джеймс. — Ай.  — «Ай» не звучит как «в порядке», Джеймс, — раздраженно бросает Регулус.  — Нет-нет, я в полном порядке, — настаивает Джеймс слабо, тяжело дыша. — Просто, ну, даю себе минутку, чтобы по-настоящему оценить реалистичность этого искусственного газона. Честно, я чувствую себя великолепно.  Регулус раздраженно фыркает. — Ты такой долбаный идиот. Это было невероятно безрассудно! Ты мог бы…  — Да-да-да, — бормочет Джеймс, с трудом поднимаясь на четвереньки. Его нога, мягко говоря, недовольна. — Продолжай. Не благодарности, нет — только «ты такой идиот, Джеймс», и никакого «ты был так сексуален и героичен, спасая всех от паука-убийцы, Джеймс».  Обычно у Регулуса уже была бы заготовлена какая-нибудь ехидная реплика, но сейчас он подозрительно молчит. Джеймс тянется за топором — и замирает, когда чей-то ботинок опускается на рукоять, прежде чем он успевает дотянуться. Медленно он поднимает взгляд — и чувствует, как сердце падает куда-то в живот.  — Питер? — шепчет Джеймс, ком подступает к горлу, ужас леденит кровь.  Питер вздыхает, убирает ногу, приседает и поднимает топор. Долго смотрит на Джеймса, затем сглатывает и тихо говорит:  — Прости, Джеймс.  — Нет, — хрипит Джеймс. — Нет, Пит, скажи, что ты не… что ты не с ними…  — С нами? — шепчет Бернис ему на ухо, оборачиваясь с широкой ухмылкой, глаза сверкают. Джеймс дергается, а она смеется. — Старина Пити отлично вписался. Умный парнишка, если дать ему шанс. Жаль, что все это время он только и делал, что жил в тени совершенного, благородного, принципиального Поттера. Ничего, мы его ценим.  — Попробуй, только посмей, — шипит Регулус позади, и Аксус фыркает. — Когда верну себе второй кинжал… — Заткнись, Блэк. Это ты первым кинул в меня клинок, — отрезает Аксус. — Прямо в руку, сукин ты сын.  — Я же сказал — подожди, пока у меня снова будут оба, — огрызается Регулус и издает глухой, раздраженный звук.  — Ну вот, — говорит Аксус, и больше никто ничего не добавляет.  Питер снова сглатывает, на этот раз с трудом, и в его глазах — искреннее сожаление.  — Джеймс, ты… ты должен понять. Я тоже хочу домой. Я…  — Это не делает это правильным, — выдавливает Джеймс.  — А, да? — бросает Питер, ноздри раздуваются. — Я же говорил тебе, Джеймс. Это Голодные игры! Это… это война, и ты делаешь то, что должен, чтобы выжить. Мы не всегда можем поступать правильно, а ты, между прочим, тоже лицемер. Что бы ты сделал, чтобы вернуться домой? Мне пришлось бы умереть, чтобы это стало возможным, и ты это знаешь. Так что, какой у тебя был план? Убить меня? Предать меня? Давай, вперед.  Джеймсу нечего сказать. Он не знает. До сих пор не знает. И никогда бы не узнал. Он уверен — это было бы что-то, с чем пришлось бы справляться Регулусу. Раньше все было проще, когда он верил, что не придется жить с последствиями своих решений.  — Вот, — резко говорит Питер. — Я так и думал. Можешь считать меня плохим, можешь ненавидеть, но это не меняет факта, что я виноват только потому, что опередил тебя.  Единственное, что Джеймс может сказать:  — Я бы никогда не сделал этого с тобой, Питер.  — Значит, ты бы умер ради меня? — спрашивает Питер.  — Я хотя бы хотел бы этого, — хрипит Джеймс, глаза щиплет, потому что это правда. В другом мире, где имя Регулуса не было бы названо, а имя Джеймса — было, он все равно, скорее всего, не вернулся бы домой. Он бы умер ради кого-то. Ради Вэнити или Питера, скорее всего. — Часть меня все еще хочет. Ты хоть немного будешь по мне скучать? Питер вздрагивает, и снова в его глазах появляется раскаяние, сверкающее в лучах восходящего солнца. Они смотрят друг на друга, и Джеймс осознает: да, вот так тоже может выглядеть разбитое сердце. Он никогда не проходил через нечто подобное — не понимал, каково это, когда твоя жизнь не имеет значения для другого человека так, как его жизнь важна для тебя. — Да хватит уже этой мелодрамы, — бормочет Бернис с явной скукой в голосе. Она хватает Джеймса за волосы и резко поднимает его на ноги, прижимая меч к его горлу. Он ощущает, как ее улыбка касается его уха. — Питер тебя убьет, а я, между прочим, давно жду твоей смерти, Поттер. — Знаешь, у меня сложилось такое впечатление, — признается Джеймс, поморщившись, когда она разворачивает его лицом к… о, черт. — О, нет, только не это. Регулус… — Все в порядке, — выдавливает Регулус сквозь стиснутые зубы, едва разборчиво. Аксус держит кинжал — видимо, тот, что Регулус в него бросил — у его горла, губы растянуты в самодовольной усмешке. Второй кинжал Регулуса лежит на земле, вне досягаемости. — Отпусти его, — выпаливает Джеймс, готовый бороться, умолять, сделать что угодно, лишь бы вытащить Регулуса из этой ситуации. Он глотает, не обращая внимания на меч у своего собственного горла. — Не думаю, что тебе стоит так за него волноваться, сладкий, — говорит Бернис с усмешкой. — Вы такие милые, ты знаешь об этом? Правда, просто очаровательно. Не переживай, мы дадим вам попрощаться, сказать друг другу последние слова, даже поцеловаться на прощание. Мы же не монстры. — Хотел бы я узнать твое определение слова «монстр», — бурчит Джеймс себе под нос, пока Бернис тащит его туда, где стоят Аксус и Регулус. Паук, кстати, просто… исчез. Словно растворился на месте — явно дело рук распорядителей Игр. — Слушай, у меня есть сердце, ясно? Я считаю, что вы — отличная пара, — с необычной серьезностью объявляет Бернис, пинает его по коленям, заставляя опуститься на них, а Аксус делает то же самое с Регулусом напротив. — Ну, давайте. Прощайтесь, говорите свои речи. Вперед. Шоу должно продолжаться. Зрителям нужно дать то, чего они хотят. Даже они это понимают — ведь они тоже играют роли, участвуют в этом спектакле. Но Джеймс не в настроении. Он не смотрит на Регулуса. Нет, он смотрит на Питера. — Питер, — шепчет Джеймс, глядя на него снизу вверх с этой глупой, глухой болью в груди. Худшее в том, что он даже не злится. Он просто… ранен. Он доверял Питеру. Он нуждался в том, чтобы Питер его не подвел. Но так работает этот мир, да? Вот так заканчиваются такие истории, да? — Не смотри на меня так, Джеймс, — хрипит Питер. — Ты думаешь, я хотел, чтобы все так вышло? Когда… когда они нашли меня у третьего костра, я привел их, потому что думал, что мы справимся. Нас было больше, у вас было оружие, почему это не сработало? Что пошло не так? Это же не моя вина. Я сделал все, что должен был, а вы все равно… вы позволили ей умереть. Мы должны были защитить ее! — Я старался, — хрипит Джеймс, и глаза у него наполняются слезами. — Ты недостаточно старался, — говорит Питер, голос срывается. Его лицо оседает под тяжестью сожаления. — Я… я тоже. Это была моя вина, Джеймс. Я привел их. Я… Я не хотел, чтобы все вышло так. Я думал, ты спасешь меня. — Я не знал, — тихо отвечает Джеймс, грудь стягивает до боли. Он едва может дышать. — Я бы спас, Пит, если бы мог. Прости, что не смог. — Теперь мне придется спасать себя, — говорит Питер, в его глазах сверкают слезы. — Я и не думал, что зайду так далеко. Я просто хочу домой. И самое ужасное, что я больше не знаю, где этот дом. Раньше казалось, что он с вами — с тобой, с Вэнити, с Айрин, с Матиасом… даже с твоим пугающим парнем. Так куда мне теперь идти? Джеймс сглатывает.  — Не знаю. Я никогда не знал. Теперь это твоя задача — разобраться. Честно говоря, я сам никогда не мог. Это твоя ноша. Питер снова вздрагивает, его глаза расширяются, и он отворачивается, шумно вдыхая. Джеймс опускает взгляд на Регулуса, который смотрит на него с настоящей, искренней печалью. Он знал. Он знал, что все к этому идет, и пытался уберечь Джеймса от этой боли, но Джеймс его не послушал. — Вы можете уже, блин, поцеловаться и пореветь? — раздраженно вмешивается Аксус, махнув рукой между ними. — Нет, — коротко отвечает Регулус. — Нет? — переспрашивает Бернис, все еще держа меч под подбородком Джеймса. — Поттер, тебе что, нечего ему сказать? — Он знает, — тихо говорит Джеймс, встречаясь с взглядом Регулуса, видя его таким, каким всегда знал. Они с Регулусом знают одно и тоже, и все это имеет очень мало общего с их маленькой историей любви и все связано с тем, что никто из них не собирается умирать вот так. Не здесь, не сейчас, не так близко, не без гребаной борьбы. — Ну, это… разочаровывает, — бормочет Бернис. — Как и жизнь в целом, — без выражения отвечает Регулус, и тут же откидывается назад, всем весом наваливаясь на Аксуса, заставляя того пошатнуться. Они оба валятся на землю. Регулус рвется выбить кинжал из руки Аксуса, и у него это действительно получается, они катятся по земле в борьбе. — Черт! — выкрикивает Бернис, снова резко дергая Джеймса на ноги и оттаскивая подальше. — Все, хватит играть. Убей его, Аксус! А ты, Питер, убей Поттера! Питер застывает, словно парализованный. Его глаза расширены, а Бернис держит Джеймса за волосы, удерживая его неподвижно. Их взгляды встречаются — и весь мир сжимается до этого одного-единственного момента. Между ними пролетает тысяча воспоминаний. Их первая встреча, когда Питер — испуганный и уже смирившийся — признался, что не надеется пережить даже первый день. А Джеймс тогда протянул руку, предложил помощь, дружбу, будто не было даже шанса, что все закончится вот так. Но вот они здесь. А выживание — это воля. Это — выбор. Это умение вынести все, что идет в комплекте с тем, чтобы остаться в живых. Может пройти секунда или вечность, прежде чем Питер шепчет: — Я не могу это вынести, — и отбрасывает топор в сторону, так, что он отлетает за пределы досягаемости. Бернис взвизгивает от ярости, и в тот же миг Питер бросается прямо на них обоих. Все они падают в кучу, руки и ноги путаются. Джеймс получает удар рукояткой меча по лицу, но, к счастью, лезвием его не задевают. Слышится хрип, и кто-то пинает Джеймса в спину, заставляя откатиться от места, где дерутся Бернис и Питер. И тут — резкий, ужасающий крик Питера, от которого Джеймс мгновенно вскочил. Меч Бернис торчит из его живота, а он навис над ней, захлебываясь болью. Но он не падает. Вместо этого он хватает Бернис за волосы, кашляя кровью, и, пошатываясь, поднимает ее на ноги, обвивая руками. Джеймс понимает, что это значит, лишь через мгновение. Он резко разворачивается, спотыкаясь, в ужасе наблюдая, как Питер поднимает Бернис, которая извивается, орет и бьется, но не может вырваться. Даже когда она рассекает его предплечья мечом — он все равно не отпускает. — Нет! Питер, нет! Мой ребенок! Ты же знаешь про моего ребенка! Мой ребенок! — визжит Бернис. — Не надо! Пошел ты, ты гребаный предатель! Крыса! — Подожди, — выдыхает Джеймс, бросаясь вперед, сердце бешено стучит, потому что солнце уже взошло, стало тепло, и… не снова. Пожалуйста, только не снова. — Питер! Питер! Джеймс пытается его спасти. Несмотря ни на что, он все еще пытается. Хотя Питер и предал его. Хотя все это лишь оттягивание неизбежного бремени, которое ни один из них не хочет нести, — Джеймс не может остановиться. Он старается. И, как в случае с Вэнити, — терпит неудачу. Питер буквально таранит Бернис прямо в реку, которая недавно растаяла. Вода с плеском захлестывает их, и чьи-то руки мгновенно тянут их под поверхность. Бернис кричит, когда уходит под воду. Питер — молчит. Они исчезают вместе. Джеймс замирает у берега, тяжело дыша, с глазами, полными слез. Питер хотел вернуться домой, но не знал где он. И никогда уже не узнает. ~•~ Как только Бернис начинает кричать, Аксус теряет концентрацию, и становится довольно легко от него увернуться, когда до него доносится эхо всплеска. Другими словами, Регулус получает шанс врезать Аксусу по лицу, что, честно говоря, приносит огромное удовлетворение. Аксус настолько отвлечен всем происходящим — возможной смертью своих последних оставшихся союзников — что Регулусу легко его оттолкнуть, и они оба катятся в разные стороны. Аксус останавливается рядом с кинжалом, который он уронил, а Регулус — рядом с топором Джеймса. Они оба одновременно бросаются к оружию, хватают его и вскакивают на ноги. Примерно через две минуты после первого всплеска звучат два выстрела пушки — один за другим. Аксус резко поворачивает голову в сторону, и Регулус делает то же самое, чтобы увидеть Джеймса, стоящего на берегу реки, с опущенными по бокам руками. — Двое против одного, — тихо говорит Регулус, привлекая взгляд Аксуса. У него все еще есть кинжал Регулуса, но у Регулуса — топор, а его последний кинжал совсем рядом… — Ха! — усмехается Аксус. — Я бы сказал, один на один. Поттер — не угроза. Я легко с ним разберусь. Очевидно, он собирается это доказать, потому что разворачивается и начинает бежать прямо на Джеймса. Регулус впадает в панику, выкрикивая имя Джеймса так, будто его вырывают из его души, и, не задумываясь, швыряет топор, одновременно бросаясь за последним кинжалом на случай, если придется метнуть и его. Не придется. Топор летит точно в цель, вонзаясь Аксусу в спину, заставляя того закричать от боли и споткнуться, теряя равновесие. Услышав крик, Джеймс оборачивается как раз вовремя, чтобы успеть приготовиться, когда Аксус налетает на него. Регулус замирает, затаив дыхание, наблюдая, как все происходит словно в замедленной съемке. Джеймс тяжело выдыхает, упираясь руками в руки Аксуса, а потом резко разворачивается вбок и с силой толкает Аксуса прямо в реку. Всплеск. Бледные руки, поднимающиеся вверх. Тишина. Минута. Две минуты. Пушка. Регулус выдыхает, его глаза закрываются, и он весь оседает, словно сдувается, издавая сдавленный звук — что-то между рыданием и смехом. Вот и все. Все. У них получилось. У них, черт возьми, получилось. Они остались вдвоем, и теперь могут вернуться домой. Регулус дрожит с головы до ног, в ушах звон, пока он ждет объявления о том, что они — Победители. И ждет. И ждет. И ждет. Медленно Регулус открывает глаза. Джеймс все еще смотрит на реку, голова задрана вверх, будто он ищет ответы в небе. Регулус хочет, чтобы он повернулся и посмотрел на него, чтобы его взгляд и улыбка развеяли весь страх, заползающий внутрь. Вдруг Регулус отдал бы все за каплю оптимизма Джеймса. Они же выжили, правда? Почему они все еще здесь? Они все сделали правильно. Прошли через эти чертовы Игры, соблюдали правила. Они… — Внимание, трибуты, — раздается голос Слизнорта, и Регулус замирает, — правило, допускающее двух Победителей из одного дистрикта, было… отменено. Победитель может быть только один. И пусть удача всегда будет с вами… Тишина оглушает. Регулус слышит, как дышит, но не понимает — как. О, какой же он идиот. Как он мог хоть на секунду поверить? Регулус Блэк, осмелившийся довериться чему-то, что слишком хорошо, чтобы быть правдой, просто потому, что так сильно хотел в это поверить, что даже не позволил себе сомневаться. Он позволил себе заботиться о Джеймсе, позволил себе подумать… позволил себе надеяться… Вот почему Регулус боится лезть вверх. Вот почему он остается на земле — потому что ветки всегда ломаются. Каждый раз он так близко, так чертовски близко… Но никогда не достаточно близко. Почти небрежно Джеймс поворачивает голову, чтобы взглянуть на него, с напряжением в глазах. Он не отворачивается от восхода солнца, не делает ничего, кроме как мельком смотрит на Регулуса с легкой улыбкой. Печальной. Его взгляд опускается на кинжал в руке Регулуса, а потом вновь поднимается, чтобы встретиться с его глазами. — Ты колеблешься, любовь моя, — тихо говорит Джеймс. Регулус выдыхает, тяжело и хрипло. Он даже не поднял кинжал. Он дрожит. Все перед глазами расплывается. Вот оно, да? Настоящее испытание. Потому что теперь они остались вдвоем, последние, и Джеймс — это единственное, что стоит между ним и домом. Он всегда говорил, что сделает все, что нужно, всегда говорил, что убьет Джеймса, если придется. Без колебаний. И все же. Правда — ужасная, уродливая, выворачивающая душу правда — в том, что Регулус не может. Он думал…. он правда думал, что сможет, что если все сведется к этому, он сделает это. Легко верить в это, когда уверен, что до такого не дойдет. Но вот они здесь. И Регулус ошибался. — Я… я не могу, — выдавливает Регулус, и кинжал выпадает из его рук, падая на землю, чтобы больше никогда не быть поднятым. Он не поднимет его. — Джеймс, я не могу. Лицо Джеймса смягчается, и в его взгляде столько тепла, несмотря на боль, застывшую в уголках глаз. Его губы чуть шире улыбаются, и он шепчет: — Все в порядке, Регулус. — Нет, не в порядке, — хрипит Регулус. — Ничего в этом не в порядке. Я не могу. Я не могу убить тебя. Я… Джеймс, я… — Тсс, не волнуйся. Тебе не нужно, — шепчет Джеймс, медленно поворачиваясь к нему. Взгляд Регулуса скользит вниз — Джеймс прижимает руку к животу, кровь льется сквозь его пальцы, заливая ладонь. — Джеймс? — Аксус задел меня, когда падал в воду. По крайней мере, это был твой кинжал, — говорит Джеймс с усталым смешком, тяжело сглатывая. Его губы чуть приподнимаются с краю — мягко, нежно. — Может, это безумие, но… если честно, я бы хотел, чтобы это был ты. Мир уходит из-под ног Регулуса, и ничто не способно вернуть его обратно. Он неуверен, как будто распадается на части, все рушится, и больше ничего не имеет смысла. Джеймс смотрит ему в глаза, и падает на землю, ноги не выдерживают. Солнце все еще восходит. Оно поднимается, даже когда Джеймс падает. Регулус ждет, что оно взорвется. Ждет, что оно погаснет, уменьшится, сгорит и умрет, как умирает Джеймс. Но этого не происходит.