Crimson Rivers \ Багровые Реки

Регулус держит в руке пузырек с ядом, который он помог Вэнити извлечь из Веспы, и ком подступает к горлу, пока он перекатывает его между пальцами. Джеймс сидит рядом в тишине, теребит белую карточку, проводя по ее краю большим пальцем. — Ты помнишь, как говорил, что не хочешь, чтобы я изменился? — тихо спрашивает Джеймс. — Помню, — так же тихо отвечает Регулус. Джеймс кивает на пузырек. — Это изменило меня. — Потеря Вэнити? — уточняет Регулус. — Да, — подтверждает Джеймс. — А как же… — Регулус сглатывает и встречается с ним взглядом, сердце болезненно сжимается. — Ты говорил, что то, кто ты есть, из чего ты сделан, не может измениться. А как же это? — Я, все еще я, — шепчет Джеймс. — Просто меня стало чуть меньше. Вот и все. Регулус отводит взгляд, внезапно с трудом сглатывая. Он искренне не может придумать ничего более трагичного. Он может ненавидеть Джеймса Поттера всей душой, ненавидеть все, чем он является, но он никогда не хотел, чтобы Джеймса стало меньше. Джеймса всегда было чересчур много, чтобы сжаться или исчезнуть. Он был слишком ярким, слишком живым, он был таким с самой первой встречи, это была единственная постоянная вещь, которая не изменилась, даже когда изменились Сириус и сам Регулус. Даже когда Регулус начал ненавидеть это, он всегда мог на это положиться. Джеймс не заслуживает этого. То, что Регулус ненавидит сильнее Джеймса — это его страдание. — Я убил Айрин, — резко признается Регулус, протягивая руку, чтобы положить пузырек обратно в карман Джеймса. — Нет, — сразу отвечает Джеймс, и когда Регулус смотрит на него, он качает головой. Он мгновенно не верит в это. Вид этого вызывает в Регулусе желание заплакать. — Я правда это сделал, — хрипло говорит Регулус, и Джеймс смотрит ему прямо в глаза. Проходит мгновение, и лицо Джеймса ослабевает, становится пустым — Регулус понимает, что тот увидел правду. — Это было… ну, в каком-то смысле, все приложили к этому руку — я, Матиас и Аксус. Но последний удар был мой. Матиас… он не хотел, он целился в Аксуса, но попал в Айрин, прямо в грудь. Аксус дрался с ней, и, по сути, подставил ее под выстрел. Мы… мы перенесли ее через мост, и поэтому я был там, а не с тобой. Я должен был быть с тобой, но был слишком занят тем, что убивал ее. Джеймс чуть качает головой. — Я не понимаю. Ты… Регулус, ты бы никогда… — Она попросила меня. Ей было очень больно, Джеймс, и у нее не было ни единого шанса выжить. Она хотела, чтобы все закончилось быстро, чтобы не мучиться, — объясняет Регулус, и кожа вокруг глаз Джеймса натягивается. — Я не знаю, имела ли она право просить меня об этом, потому что я… я до сих пор чувствую вину. — Ты буквально избавил ее от страданий, Регулус, — тихо говорит Джеймс, кладя руку на его ладонь. Он цепляется мизинцем за палец Регулуса и поглаживает большим пальцем его руку. — Это было милосердие. Если бы ты был на ее месте — разве ты не был бы благодарен? — Может быть, — все, что может сказать Регулус, потому что ему трудно думать об этом так, когда он все еще слишком ясно чувствует, как тело Айрин сопротивлялось, когда он вонзил кинжал ей между ребер. — А Матиас? — спрашивает Джеймс. Регулус плотно сжимает губы: — Его пожрало желание мести. Он винил Аксуса, без сомнений, и как только услышал выстрел пушки — сигнал, что Айрин умерла — сразу же побежал за Аксусом. Думаю, собирался убить его. Аксус вырвал мост из-под него, пока он переходил. Я не успел остановить это. — Если бы я был повнимательнее, я мог бы это предотвратить, — тихо говорит Джеймс, запрокидывая голову к стене пещеры. Горло у него поднимается и опускается глотая, он закрывает глаза. — Я убил Ходжа. Первая реакция Регулуса — это отрицание, потому что Джеймс никогда бы не убил ребенка просто так. Но потом он вспоминает, как сам отреагировал на нападение Куинн на Эвана. Это был рефлекс. Он убил ее, даже не подумав. Бернис кричала Ходжу убить Вэнити, и если он правда это сделал… Ну. — Что случилось? — тихо спрашивает Регулус. Глаза Джеймса медленно открываются. — Он перерезал Вэнити горло. Я тоже опоздал, не успел. Но когда добежал… Я не собирался этого делать. Разве это не ужасно? Даже после того, как он убил Вэнити, я не хотел, чтобы все произошло так. Я просто… я оттолкнул его. Хотел оттащить. Мы были у самой реки, прямо рядом с водой, и он… — Он упал, — заканчивает Регулус. — Его столкнул я, — поправляет Джеймс. — Джеймс, — мягко говорит Регулус, — это был несчастный случай. Ты не хотел убивать его. Ты пытался защитить Вэнити. — Вот только хреново получилось, — хрипит Джеймс с горьким смешком, опуская голову вперед. Он морщится, когда при этом задевает свою ногу. — У него сегодня день рождения. — У Ходжа? — спрашивает Регулус. — Сегодня? — Да, — кивает Джеймс. — Вэнити сказала. Сегодня ему исполнилось бы пятнадцать, и из-за меня… — Не делай этого. Перестань, Джеймс, — горячо шепчет Регулус, тянется и берет его за подбородок, поворачивая к себе. — Ужасная правда в том, что это была дерьмовая ситуация, и теперь он мертв. Ты не хотел этого. Ты не… послушай меня, ты не плохой человек. Ты не можешь удержать мир от ужасных вещей, и мне жаль, что так вышло. Но ты говорил… ты однажды сказал, что мы все еще здесь, и мы все еще стараемся — и это многое значит. Правда. Все еще значит. Джеймс судорожно вдыхает, сильно моргает и выдавливает из себя: — Я не знаю, как мне с этим жить. — Ты просто продолжаешь жить, — тихо произносит Регулус, потому что больше ему нечего сказать. Он не уверен, что существует какой-то секрет, который делает такие вещи легче. Легче не станет никогда. Ты просто учишься идти вперед, несмотря на то, насколько это тяжело. — Часть меня не хочет, — признается Джеймс, и слова эти тише дыхания, но они разрушают, как ядерный взрыв по точной наводке. Внутри Регулуса остается пустота. Осторожно, Регулус перемещает руку с подбородка Джеймса на его щеку, не отрывая взгляда. Его другая рука все еще под рукой Джеймса, и он сжимает его мизинец своим. Смертельно серьезно смотрит Джеймсу в глаза и говорит: — Очень жаль. — Что?.. — Джеймс моргает, явно сбит с толку наплывом эмоций, потому что, очевидно, такого ответа он не ожидал. Смотрит на Регулуса секунду, потом выдыхает слабый смешок: — Очень жаль? — Да, — спокойно отвечает Регулус. — Это не обсуждается, Джеймс. Мне плевать, чего хочет или не хочет какая-то часть тебя. Я знаю, что все это — дерьмово, но мы вернемся домой. Даже если мне придется закинуть тебя на плечо и утащить туда самому. Губы Джеймса чуть дергаются. — Теперь я буду очень разочарован, если ты этого не сделаешь. — Тебе бы это понравилось, да? — задумчиво произносит Регулус, почти провоцируя Джеймса на флирт, потому что он по-настоящему за него переживает. Он сам не может поверить, но искренне желает, чтобы Джеймс снова болтал без остановки и флиртовал с ним как сумасшедший — по сравнению с этим. — Да, — только и говорит Джеймс. И на этом все. Он не продолжает, не шутит, у него просто нет сил — ни на улыбку, ни на подмигивание, ни на какой-нибудь легкомысленный комментарий. У Регулуса сжимается живот, и он долго сидит в тишине, не зная, что сказать. Он понятия не имеет, как утешать, особенно Джеймса. Он же не Сириус, черт возьми. Регулус — буквально самый неловкий человек на планете, когда дело доходит до любых эмоций, а особенно тех, которые он сам считает уязвимыми или некомфортными. Странно, насколько паршиво он себя из-за этого чувствует. Это не в первый раз, когда жизнь ставит его перед фактом: он не такой, как другие. Обычно ему все равно, но сейчас… сейчас он бы очень хотел уметь быть тем, кем никогда не был — просто чтобы хоть как-то помочь Джеймсу. В конце концов, Регулус так и не находит слов, но если он знает о Джеймсе хоть что-то, так это то, что тот обожает тактильность. Прикосновения — любые, в любом виде, в любом месте. Он жаден до них, будь то отдавать или получать. Ему достаточно одного касания — и он уже счастлив. Поэтому Регулус отстраняется, и, поскольку начинает темнеть, он достает из сумки плед, встает, переступает через Джеймса и усаживается по другую сторону. Джеймс моргает, не понимая, что он делает, но не возражает, когда Регулус аккуратно укутывает его больную ногу, подтягивая плед к его плечу. Потом он снова встает, переступает через Джеймса обратно и устраивается рядом с ним, как можно осторожнее, чтобы не причинить ему боли. — Сядь чуть выше, — шепчет Регулус, и Джеймс подчиняется, хотя все еще выглядит озадаченным. Это выражение сменяется кратким проблеском радости, когда Регулус обнимает его, осторожно притягивая к себе. Джеймс оказывается прижат к его боку, сдвинут чуть ниже из-за ноги, но у него есть возможность положить голову Регулусу на плечо. Регулус поднимает руку и запускает пальцы в его волосы, мягко прижимая его голову, массируя кожу головы. Джеймс буквально тает. — О, — выдыхает он. — Это… это очень приятно. Регулус ничего не отвечает. Он просто другой рукой подтягивает плед, накрывая их обоих, и прячет край под себя, чтобы было максимально уютно. Он продолжает перебирать волосы Джеймса, глядя в сторону, будто если не смотреть, то этого не происходит. Он никогда раньше не обнимал Джеймса — не так. Он позволял Джеймсу обнимать себя, и только. Это ведь другое. Но если это все, что он может дать, если это единственное, что он может предложить в качестве утешения, то он это сделает. Он не знает, что сказать, но, может, и не нужно ничего говорить. Это явно действует, потому что вскоре Джеймс обмякает и засыпает. Он все еще в плохом состоянии — потеет, дрожит, — но лежит так, как ему наименее больно. Регулус считает это победой. Он вытаскивает руку из его волос и начинает проводить пальцами по его шее, закрывает глаза и кладет щеку на макушку Джеймса. Его пальцы продолжают ласково скользить по коже, и он погружается в какое-то спокойствие, которое не чувствовал уже очень давно. И, даже несмотря на то, что шея наверняка затечет, а рука отнимется, он не собирается двигаться. Регулус останется вот так — столько, сколько сможет. Что-то внутри него приходит в покой. Он чувствует, как в груди порхает сердце. Он не знает, сколько так просидел, прежде чем услышал легкий звон, как от ветреных колокольчиков, который заставил его глаза распахнуться. Подняв голову, он следит за звуком и видит, как у входа в пещеру опускается спонсорская посылка. Наконец-то, черт возьми. Регулус выдыхает с облегчением и осторожно убирает руку с Джеймса, от чего тот недовольно бормочет. Он пытается прижаться крепче, но в итоге отпускает, когда просыпается, бормоча вопросы и постанывая от боли. Регулус в основном его игнорирует, выбирается из-под пледа, вздрагивает от холода, но идет дальше, несмотря ни на что. В пещере слишком темно, чтобы как следует рассмотреть содержимое, поэтому Регулус присаживается у самого входа, где еще хоть как-то светит искусственная луна и звезды, и открывает коробку прямо там. Он полностью уверен, что найдет там мазь для ноги Джеймса. Но не находит. Вместо этого Регулус обнаруживает то, что поначалу принимает за мазь, но это оказывается термос с теплым бульоном, который, надо признать, пахнет так вкусно, что у него текут слюнки. Внутри — одна пластиковая ложка и маленькая коробка спичек. Регулус смотрит на все это с каким-то странным ощущением пустоты. Типа… окей, спасибо, но это не то, что нужно. Самое важное — лекарство для Джеймса, и нет ни единого шанса, что Сириус об этом не знает. Так что за хрень? Раздраженный до предела, Регулус вытаскивает белую карточку со дна и поворачивает ее к свету у входа, сутулясь над ней и щурясь, чтобы разобрать надпись. Слов всего два: Поблагодари его. Регулус медленно опускает карточку, переворачивает ее лицом вниз и просто смотрит в никуда, пытаясь разобраться, что, черт возьми, это значит. Поблагодарить кого? Единственный человек, который сейчас с ним рядом — это Джеймс. Хмурясь, Регулус бросает взгляд на Джеймса, который щурит один глаз, пока ладонью трет второй. Он издает сонный, сбитый с толку звук, явно пытаясь прийти в себя, чтобы спросить, что именно прислал Сириус. Регулус просто смотрит на него, пытаясь понять, за что он должен его благодарить. Что вообще Джеймс когда-либо сделал для… И тут до него доходит. Воспоминание о том, как Сириус схватил его за руку и сказал, что он должен был поблагодарить Джеймса за то, что тот сделал его желанным. Очень свежее воспоминание, на самом деле, хоть и кажется, будто прошло сто лет. День, когда Джеймс Поттер заявил всему миру, что у него есть чувства к Регулусу Блэку, и день, когда весь мир влюбился в эту историю. Аа. Ха. Ну зашибись. На мгновение Регулус так увлекся самой мыслью, что они с Джеймсом могут вернуться домой, что напрочь забыл, благодаря чему это вообще стало возможным. Их маленькая любовная история. То, ради чего все это смотрят. Ну да. Вот оно. Регулус резко осознает, почему Сириус не прислал лекарство для Джеймса. Он не может. Потому что все жаждут зрелища. На Арене ничего не дается просто так — каждую вещь нужно заслужить. Либо усилиями наставника, либо тем, как хорошо ты сыграл свою роль. Похоже, Сириус сделал все, что мог. Дальше — все на Регулусе. И на Джеймсе. — Регулус? — бормочет Джеймс. — Что на карточке? — Для тебя ничего, — сухо отвечает Регулус, сжимая карточку в кулаке и поднимая коробку. Он направляется к месту, где можно развести огонь. Чиркает спичкой, разводит пламя, и тут же бросает туда карточку. — Он прислал спички? — спрашивает Джеймс, хмурясь, и отблески огня играют на его лице. — Да. И еще бульон на двоих. Он теплый, — говорит Регулус, стараясь смягчить голос. Не уверен, получилось ли. Аккуратно поднимает край пледа и садится под него, ставя контейнер с бульоном себе на колени. Джеймс смотрит на него, словно пытается смириться с тем, что лекарства от Сириуса не будет. Он сглатывает и выдавливает натянутую улыбку. — Я не очень голоден. — Мне все равно. Ты будешь есть. Тебе это нужно, и это тебя согреет, — жестко заявляет Регулус. — Но... — Джеймс, не спорь со мной. — О, ну ладно, — бурчит Джеймс, кривясь, когда с усилием приподнимается повыше. Он тянется к бульону. Регулус отодвигает его и кашляет, затем смотрит ему в глаза. — Нет. Позволь мне. Джеймс моргает, потом поднимает обе брови. — Позволить тебе… покормить меня? — Да, — говорит Регулус, и мысленно хочет выколоть себе глаз этой чертовой ложкой. Кожа у него аж ползет. — Эм… ну, ладно? — Джеймс выглядит озадаченным, лицо его дергается. Он сразу опускает руки и начинает их теребить. Регулус замечает, что Джеймс всегда так делает, когда нервничает, не находит себе места или запутан. А чаще всего — когда все сразу. Особенно когда он тревожится. Сделав глубокий вдох, Регулус зачерпывает ложкой и придвигается ближе, чтобы осторожно поднести ее к губам Джеймса. Брови Джеймса хмурятся, но он покорно отпивает, глядя на Регулуса исподлобья, как будто тот окончательно сошел с ума. Да, Регулус его понимает. Они сидят в полной тишине, пока Регулус буквально кормит Джеймса бульоном, изредка крадя по глотку для себя. В положительном смысле — бульон его согревает и приятно ложится в животе, что уже хорошо. Все остальное? Ужасно. Это совсем не похоже на романтику. Регулус, мягко говоря, ужасен в таких делах. Он не знает, с чего начать, потому что понимает — потребуется что-то серьезное, чтобы Джеймс принял лекарство, а у Регулуса в голове пусто. Ему бы сейчас очень пригодилась помощь Джеймса, но если прямо сказать ему притвориться ради романтического момента, то вся идея теряет смысл. Может, Джеймс сам поймет и возьмет все в свои руки? — Думаю, нам стоит поговорить о нас, — объявляет Регулус. — О нас? — повторяет Джеймс, моргая. Регулус прочищает горло. — О наших отношениях. — О наших… — Джеймс слегка отшатывается. — Прости, что? У нас что, есть отношения? — Очевидно, — выдавливает Регулус, раздраженный тем, что Джеймс, в отличие от обычного, не бросается сразу в игру. Да, он многое пережил, но это важно. Регулусу нужно, чтобы Джеймс собрался. — У всех есть отношения, даже если это просто два незнакомца. Быть незнакомцами — это тоже отношение. А то, что между нами… Брови Джеймса так высоко вскакивают, что будто устраивают вечеринку на лбу. — Это…? — Сложно, — наконец говорит Регулус. — Ну, это подходящее слово, — бормочет Джеймс. — Просто… думаю, нам стоит об этом поговорить, — настаивает Регулус, стараясь не скривиться. Ему бы буквально легче было выдрать себе ногти. — Потому что мы возвращаемся домой… — А! — Джеймс кивает, будто теперь все встало на свои места. — Ну, очевидно, мы будем работать вместе, чтобы выбраться. Не беспокойся об этом. Я буду с тобой до самого конца. Регулус едва не стонет, но сдерживается. Почему Джеймс делает это с ним? — Нет, не об этом. Я это и так знаю. Я говорю… о нас. — Нас, — вновь повторяет Джеймс, снова запутавшись. — Ну, о чувствах, — поясняет Регулус. Джеймс смотрит на него, как будто тот заговорил на неизвестном ему языке. — Типа… как у меня были очень сильные и очень неловкие чувства к тебе. Губы Джеймса дергаются. — Ты хочешь поговорить об этом? Я бы предпочел умереть, но это твоя жизнь на кону, а не моя, так что вот мы здесь, думает Регулус. Он заставляет себя пробормотать: — Ну, мы как бы застряли здесь на ночь, так что… почему бы и нет? — Ну… если ты хочешь, — медленно говорит Джеймс. — Хотя я уже знаю о твоих чувствах ко мне в прошлом. — Не совсем, — говорит Регулус, делая глубокий вдох и поднимаясь, чтобы покормить Джеймса еще. Он выигрывает пару секунд, сам сделав глоток, потом опускает взгляд на ложку. — Ты знаешь только, что это длилось с десяти до пятнадцати лет. — Пять лет, — тихо повторяет Джеймс с ноткой грусти. — Ровно половина того, сколько у меня были чувства к тебе. Мы, идеальный пример «подходящего человека, но неподходящего времени». Регулус поднимает взгляд и видит на лице Джеймса грустную улыбку, от которой у него одновременно сжимается и трепещет сердце. — У тебя были чувства десять лет? Все это время? — Это всегда был ты, — мягко говорит Джеймс, встречая взгляд Регулуса, искренний и теплый. — И всегда будешь ты. — Понятно, — хрипло отвечает Регулус, отводя взгляд, потому что он не знает, как смотреть на Джеймса, когда тот говорит такие вещи. Он сглатывает. — Что ты не знаешь, это то, что я… — Ты…? — подсказывает Джеймс. — Я, эм… я был… — Регулус глубоко вдыхает, медленно выдыхает и заставляет себя посмотреть Джеймсу в глаза. Тот просто смотрит, терпеливо и с какой-то нелепой нежностью. — Я, ну… я был покорен с первой же секунды. Как только увидел тебя. Честно. Я до сих пор помню, как Сириус вытащил меня на улицу, чтобы познакомить нас, и я тогда… я совсем не ждал чего-то хорошего… Джеймс хмурится. — Почему? — Потому что я не хотел, чтобы у Сириуса был лучший друг. Я боялся, что он… — Регулус обрывает себя и качает головой, глядя, как лицо Джеймса смягчается. — Но потом дверь открылась, и там стоял ты. Даже тогда, в десять лет, я подумал, что у тебя самые красивые глаза, какие я когда-либо видел. Даже за очками. И в тот момент я был очень рад, что у Сириуса появился лучший друг. — Ты покраснел, когда я улыбнулся тебе, — говорит Джеймс, уже с теплой улыбкой. Несмотря на ранение и очевидную боль, его глаза искрятся. Он тихо смеется и шепчет: — Ты был таким застенчивым. — Я не мог с собой ничего поделать, — тихо отвечает Регулус. — Я знаю, — мягко говорит Джеймс, словно старается быть добрым с тем маленьким мальчиком, полным беспомощных чувств, как будто может загладить то, что не был таким тогда. Регулус издает хриплый, резкий смешок и подает Джеймсу еще ложку бульона, потом себе. — Ты еще не знаешь, что я собирал коричневые камни, если они напоминали мне твои глаза. Я каждый день после школы смотрел в окно, чтобы увидеть, как ты идешь по дорожке, и выбегал к двери раньше Сириуса. Думаю, я заполнил минимум два дневника про тебя до того, как мне исполнилось одиннадцать. И ты даже не хочешь знать, сколько я сжег в пятнадцать. Я… Джеймс, я думал о тебе буквально все время. Ты был… Я был… — Регулус, — произносит Джеймс, и его глаза такие невыносимо мягкие. До сих пор красивые. — Ты сказал… ты говорил, что тебе нравилось во мне то, что ты потом начал ненавидеть — то, что я заставлял тебя чувствовать. Но чувствовать что? Что было дальше? — Ничего, — признается Регулус беспомощно. — На этом все и заканчивалось. Ты просто был рядом — и я чувствовал. — Понятно… — глотает Джеймс. — Я… понятно. — Ты был не первой моей влюбленностью, Джеймс, — шепчет Регулус. — Ты был моей первой любовью. Глаза Джеймса вдруг наполняются печалью, такой глубокой, будто он оплакивает что-то. — От любви до ненависти. Великая, большая трагедия. — Джеймс, — сипло выдыхает Регулус, его руки дрожат так сильно, что он ставит банку с бульоном в сторону. — Я бы хотел радоваться, услышав это, — говорит Джеймс, выглядя совершенно, окончательно разбитым. — Но как? Ты все еще ненавидишь меня, да? Даже сейчас. Даже после всего этого. — Я… Джеймс, я… — запинается Регулус, потому что знает, что от него требуется. Он знает, что все хотят услышать, но он не может это сказать, потому что… потому что слова его подводят, и он не может. Регулус не может. Не здесь, не так, возможно, никогда. Это все равно что распороть грудь и показать миру свою душу — и это только чуть менее страшно, чем показать ее Джеймсу. Регулус не может этого сделать, но он также не может позволить себе провалиться в попытке достать Джеймсу лекарство. Все это время Регулус был уверен, что не поцелует Джеймса даже ради спасения собственной жизни, но, как оказалось, ради жизни Джеймса он готов. И он делает именно это. Он не говорит — он действует. Регулус не осознает, что собирается это сделать, пока не подается вперед, опираясь на колени, и не наклоняется, чтобы прижаться губами к губам Джеймса. Поцелуй выходит быстрым, мимолетным, почти неуклюжим — Джеймс совсем не ожидал. Это едва ли поцелуй, и Регулус понимает сразу, как только отстраняется: этого недостаточно. Он отчаянно хочет, чтобы хватило — сердце уже бешено колотится от одного этого касания. Джеймс смотрит на него широко раскрытыми глазами, заметно ошеломленный, с приоткрытым ртом. Он выглядит таким… растерянным, и это неправильно. Неправильно, что Регулус делает это с ним. Но у него нет выбора. — Регулус? — хрипит Джеймс, и в его голосе столько надежды, что это разрывает сердце. — Я хочу, чтобы ты вернулся домой со мной, Джеймс. Я сделаю все для этого, — шепчет Регулус, снова наклоняясь ближе, так, чтобы Джеймс мог разглядеть его глаза и лицо в деталях. Ему нужно, чтобы Джеймс понял. Понял, что происходит. Брови Джеймса хмурятся, он внимательно изучает лицо Регулуса, а потом его взгляд медленно опускается на бульон и костер. Регулус может точно указать момент, когда до Джеймса доходит — потому что в эту долю секунды Регулус почти слышит, как у того разбивается сердце. Его глаза тускнеют, и на одно-единственное мгновение он выглядит абсолютно разбитым. Регулус знает, что значит ненавидеть себя, он делал это годами. Но он никогда не ненавидел себя так, как в этот момент. И худшее в том, что это даже не его вина. И не вина Джеймса. Вся эта боль — не в их власти, от смерти до поцелуя. Когда-то Регулус хотел разбить Джеймсу сердце просто для того, чтобы тот понял, каково это, но то время прошло. Сейчас он бы этого не сделал, если бы не пришлось. — Конечно, ты сделаешь, — говорит Джеймс, и его голос ломается. Регулус чувствует это трещиной в груди. Мягкая, грустная улыбка трогает губы Джеймса, и он кивает. Он понял. Видно, что он понял. — Мы скоро будем дома, любовь моя. Мы доберемся вместе. — Я знаю, — тихо отвечает Регулус, берет Джеймса за руку и сжимает ее. Он ждет, пока Джеймс ответит сжатием, прежде чем наклониться и преодолеть последнее расстояние между их губами. На этот раз Регулус целует Джеймса по-настоящему. Так, будто не может иначе. Так, будто больше всего на свете этого хочет. Он поднимает обе руки, обнимает лицо Джеймса, тянется к нему всем телом, целует медленно и нежно, смакуя, как губы Джеймса приоткрываются в мягком вздохе. Когда Регулус чувствует, как слеза скатывается по щеке Джеймса и касается его пальца, он бережно ее стирает. Это их тайна. Никто не узнает — только они. Разбивает душу, что единственное, что принадлежит только им — это слеза, пролившаяся от боли. Но Регулус не уверен, что ожидал чего-то другого. Это то, чем они являются. Великая, большая трагедия. И все же поцелуй настолько хорош, что у Регулуса кружится голова уже через секунду, еще до того, как он осмеливается углубить его. Но он углубляет. Медленно, осторожно, с сердцем, стучащим в груди, будто оно пытается вырваться наружу. И вдруг Регулус действительно это чувствует. Он не может остановиться. Он не хотел ничего так сильно, как этого. О, только этого. Рука, которую Регулус знал наизусть, скользит в его волосы, и теперь целует уже Джеймс — по-настоящему. Неважно, где они, через что прошли, в каком они состоянии. Пусть хоть весь мир рухнет вокруг — Регулусу, вероятно, будет все равно. Джеймс отстраняется ровно настолько, чтобы резко вдохнуть, а потом снова тянется к губам Регулуса, как одержимый, одной рукой сжимая его волосы, а другой — прижимая к себе за бок. И Регулус… абсолютно не против. Он подается вперед, жадно, словно хочет всего и сразу. Он чувствует — о, как он чувствует… — Черт, — выдыхает Джеймс, резко отстраняясь и отворачиваясь с болезненной гримасой, бросая сердитый взгляд на свою ногу, будто всерьез раздумывает ее отрезать за то, что посмела их прервать. Регулус опирается ладонью о стену пещеры рядом с головой Джеймса и прячет лицо у него на плече. Он пытается незаметно перевести дыхание, не позволяя никому — ни миру, ни самому Джеймсу — увидеть, в каком он сейчас состоянии. Проходит мгновение. Потом, еще одно. Они просто дышат, молча и неподвижно, долго. Наконец, когда Регулус более-менее берет себя в руки, он поднимает голову и прочищает горло. Его голос звучит немного скованно, будто он читает по ролям, когда бормочет: — Это было довольно глупо, учитывая, что ты ранен. Мы не можем это делать. И ничего другого — тоже, пока ты не поправишься, Джеймс. — Да, — тихо соглашается Джеймс, опуская взгляд. — Так будет правильно. Но это было… — он запинается, затем поднимает глаза на Регулуса, и Регулус сразу понимает: это всерьез. Что бы он ни собирался сказать — он говорит это от сердца. — Это был один из самых счастливых моментов в моей жизни, несмотря на боль. Прости, хочет сказать Регулус. — Это был лучший поцелуй в моей жизни, — говорит он вместо этого. Потому что, если не может извиниться, то хотя бы скажет правду. Губы Джеймса трогает кривая улыбка, не доходящая до глаз, но настоящая. — Приятно знать. — Нам стоит доесть бульон и лечь спать, — шепчет Регулус и тянется за банкой, чтобы сделать именно это. Кормить Джеймса больше не кажется ему странным или неудобным. По какой-то причине теперь это ощущается намного… более интимно. ~•~ Лекарство для Джеймса приходит вскоре после того, как они доели бульон — меньше чем через час. Он знает, что должен бы обрадоваться, но вместо этого чувствует только горечь. Потому что то, что пришлось сделать, чтобы получить его... Джеймс даже думать об этом не хочет. Он никогда не представлял себе ситуацию, в которой мог бы получить то, чего желал так долго, — и при этом совсем не иметь на это права на самом деле. Это не вина Регулуса, Джеймс это понимает, но от этого не становится менее больно. Но, теперь Джеймс точно знает: Регулус поцелует его, чтобы спасти жизнь, если буквально не останется другого выбора. Как трогательно. Просто до слез. Все это — черт знает что. Джеймс не хочет чувствовать обиду, но не может остановить ту злость и боль, что копятся внутри. Ему больно, он чувствует себя, как будто его переехал поезд, и только что получил лучший поцелуй в своей жизни от человека, которого он хочет так отчаянно, что не может двигаться дальше. Но этот поцелуй случился только потому, что его жизнь стояла на кону. Он бы никогда не получил этот поцелуй в любых других обстоятельствах, и осознание этого жжет. Их первый поцелуй — и он даже не может по-настоящему радоваться ему. Он почти жалеет, что это вообще произошло. Почти. Регулус обрадовался приходу лекарства куда больше, чем Джеймс. Но Джеймсу трудно радоваться, когда ему кажется, что по ноге ползут языки пламени. Сириус прислал больше той волшебной мази, которая стремительно заживляет раны и нейтрализует инфекции; насколько она эффективна при настолько тяжелом ранении — никто не знает, но один способ проверить есть. Мази немного — только на рану Джеймса, что логично, ведь у Регулуса нет открытых ран. Только пара синяков на лице и, наверное, в других местах, которых Джеймс не видит, и все. На карточке написано: Прости. От этого у Джеймса перехватывает горло. Ему очень хочется успокоить Сириуса, но он не может. Сейчас извинения просто недостаточно — и дело ведь даже не в Сириусе. Регулус тоже не отвечает — он просто бросает карточку в огонь и отворачивается, пока она догорает. Регулус складывает кусок ткани и дает Джеймсу, чтобы тот сжал его зубами. Джеймс слушается, и тогда Регулус начинает наносить мазь — туда, где крюк вошел с одной стороны бедра и вышел с другой. Боль — адская, честно говоря. Джеймс вжимает зубы в ткань и глушит крик, ударяя кулаком в пол пещеры, будто это может отвлечь его от другого вида боли. — Прости. Прости, я знаю, прости, — повторяет Регулус, по-настоящему расстроенный, его голос напряженный и сбивчивый. Даже в этой агонии Джеймс понимает, что Регулус просто лихорадочно болтает, что почему-то делает все одновременно и лучше, и хуже, когда он с хрипом шепчет: — Все хорошо. Обещаю, все хорошо. Я почти закончил, малыш. Скоро все закончится. Тсс, все хорошо. Ага. Значит, Регулус все еще его ненавидит, но называет его малыш и паникует каждый раз, когда Джеймсу особенно больно? Прекрасно. Просто охуительно. Говоря о пиках боли — этот оказался таким сильным, что Джеймс буквально теряет сознание. Он даже не сразу понимает, что это происходит, — просто темнота подбирается по краям, и он испытывает облегчение. Потому что, по крайней мере, ему больше не нужно это чувствовать. Он отключается, пока Регулус еще работает над его ногой. Джеймс проспал до самого утра. Он осознает это, когда просыпается снова. Первое, что он замечает — они с Регулусом лежат вплотную, укрытые одеялом, так же, как и до того, как появился бульон. Регулус обнимает Джеймса даже во сне, его пальцы расслабленно лежат в его волосах, как будто он гладил их, прежде чем уснул. Следующее, что Джеймс осознает — отсутствие боли в ноге. Затаив дыхание, он приподнимается и смотрит на нее, сердце колотится, когда он замечает, насколько лучше все стало. Каждый прокол заметно уменьшился, нога больше не опухшая и не воспаленная. Она не до конца зажила, но теперь он точно сможет на нее наступать. Сам Джеймс тоже чувствует себя гораздо лучше. Он выдыхает и откидывает голову назад, позволяя себе момент передышки, ощущая нелепое желание засмеяться — истерически, от облегчения, но сдерживается, потому что Регулус все еще спит. Осторожно, Джеймс поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. В таком состоянии лицо Регулуса расслабленное, невинное, и невыносимо милое — как у ангела, которым он может прикинуться, но которым точно не является. Медленно Джеймс поднимает руку и убирает прядь волос с его лица. Волосы чуть жирные и грязные после недели без душа, но Джеймс знает, что сам выглядит не лучше. Оба они — комки пота, грязи и засохшей крови. И все же, как всегда, Регулус остается красивым. На мгновение Джеймс чувствует, будто захлебывается в осознании: они оба живы, и у них есть шанс выбраться. В это почти невозможно поверить, но он чувствует, как надежда прорастает в нем, обвивая кости, не отпуская. Они так близко. Джеймс может снова увидеть своих родителей. Сириуса. Они справятся. Решимость и чувство настоящей цели накрывают Джеймса с головой, не давая дышать. Вся скорбь и боль должны подождать — до тех пор, пока он не вернется домой. Потому что сейчас Джеймс сражается не только ради Регулуса — впервые он позволяет себе сражаться и за себя. Регулус вернется домой, чего бы это ни стоило. А Джеймсу повезло — он может пойти с ним. — Регулус, ну же, просыпайся, — тихо говорит Джеймс, нежно проводя пальцами по его волосам. Из губ Регулуса вырывается тихий, недовольный звук, и он прижимается к Джеймсу еще ближе. Он все еще спит, явно пытаясь уцепиться за сон, и за Джеймса одновременно. Он мягко выдыхает, и сердце Джеймса болезненно сжимается, когда он осознает, что именно бормочет Регулус. Просто сонное, тихое, неразборчивое шептание его имени. Такое нежное, что Джеймс едва не плачет. Он снова проводит рукой по волосам Регулуса и чуть-чуть его толкает. Регулус снова произносит: — Джеймс, — и на этот раз в его голосе слышится легкое возмущение, когда он еще сильнее прижимается. — Знаю, любовь моя, знаю, — бормочет Джеймс, вздыхая и опуская голову, прижимаясь щекой к плечу Регулуса. Он и сам измучен. Устал до предела. Он хочет домой. Джеймс дает Регулусу еще немного времени, сам закрывает глаза и делает короткую передышку. Просто дышит. Не думает. Один украденный момент для них обоих. Потом он снова открывает глаза, глубоко вдыхает — путь еще не окончен, поэтому он начинает будить Регулуса настойчивее. Когда Регулус наконец просыпается, он ворчит тем самым образом, который Джеймс не может не любить. Любовь, которую он чувствует к Регулусу, буквально душит его, а после их поцелуя становится еще больнее. Джеймсу трудно даже смотреть на него… хотя на самом деле он хочет только этого. Но им все равно нужно двигаться. Они не могут оставаться здесь дольше, потому что Бернис и Аксус, без сомнений, уже идут по следу, практически ощущая вкус победы — так же, как и они с Регулусом. Регулус рад видеть, что Джеймс может стоять и идти. Да, боль все еще есть, но несравнимо меньше, и Джеймс вполне может это терпеть без жалоб. Регулус снова снимает куртку, чтобы отрезать еще одну полоску от рубашки, поднимая ее чуть выше пупка и открывая тонкую талию. Вид его спины и бедер пересушивает горло Джеймса; он не может не смотреть. И когда Регулус ловит его взгляд — он ничего не говорит. Просто надевает куртку обратно — не застегивая — и опускается перед Джеймсом на колени, чтобы снова перевязать его ногу. Та зажила настолько, насколько могла, но повязка защитит от грязи и пыли, пока они будут идти по лесу. Они почти не разговаривают, пока собираются, и Джеймс всей душой желает, чтобы между ними не было этой гнетущей, душной напряженности. Она держит его на грани. Он не хочет чувствовать злость или обиду, но ничего не может с собой поделать. Однако просто так идти без плана — тоже не вариант, поэтому они в конце концов начинают обсуждать, что делать дальше. Почему-то говорить о стратегии и выживании гораздо проще, чем о чувствах, поэтому они сосредотачиваются на этом. Сегодня седьмой день, и между ними и возвращением домой осталось всего три человека. Что они будут делать? Они не успевают и пяти минут обсудить это, как начинается перепалка. — Нет, — резко говорит Джеймс. — Я в это не верю. — Джеймс, — сквозь зубы произносит Регулус, — я понимаю, что он твой союзник… — Питер — мой друг, — перебивает Джеймс жестко. — Он мой друг, Регулус. Обещаю тебе, он не станет работать с Бернис, понял? Он бы не стал. — Почему? — бросает Регулус, останавливаясь у выхода из пещеры и сверля Джеймса взглядом. Его челюсть напряжена. — Возможность вернуться домой, объединиться с кем-то ради этого — это слишком заманчиво, Джеймс. Если они работают вместе… — Они не работают, — отрезает Джеймс. — Питер не Пожиратель смерти. — Тогда где он? — резко спрашивает Регулус. Джеймс стискивает челюсть. — Не знаю. Но он не с ней. Она хочет нас убить. Аксус — тоже. Питер бы не предал меня вот так. — А если он просто выбирает выживание? — не отступает Регулус, нахмурившись. — Скажи мне, Джеймс, что мы будем делать, если встретим его? Если он не Пожиратель смерти — и что тогда? На это у Джеймса нет ответа. — Он тоже стоит между нами и домом, — тихо напоминает Регулус, не отводя взгляда. — Допустим, он один и хочет помочь нам справиться с Бернис и Аксусом. И что тогда? — Мне надоело, что ты это спрашиваешь, — сквозь зубы говорит Джеймс. — Я, блядь, не знаю, ладно?! Не знаю! — Джеймс, — начинает Регулус, и его голос становится мягче, — ты должен… — Заткнись! — взрывается Джеймс. — Ради всего святого, просто заткнись! Регулус резко отшатывается, его рот захлопывается так резко, что зубы стукаются. Он смотрит на Джеймса, а Джеймс — на него. Дыхание тяжелое. Он зол. Безумно зол, ярость и отчаяние душат его. Джеймс ждет, когда почувствует раскаяние — он знает, что должен. Но оно не приходит. Ему не жаль. Он не хочет извиняться и не собирается брать свои слова назад. Он просто хочет, чтобы Регулус замолчал, чтобы перестал тыкать ему в лицо то, насколько все ужасно. Постоянно. Тишина между ними давит, но Джеймсу все равно — он слишком зол. Регулус опускает взгляд, отворачивается и без слов выходит из пещеры. Джеймс идет за ним, держа в руке топор. Это Регулус принес его ему, и теперь он крепко сжимает рукоятку. Они не разговаривают и не смотрят друг на друга, пока идут к ручью, чтобы набрать воды. Джеймс ждет, когда же он все-таки почувствует вину за то, что ранил Регулуса. Потому что он видел это — как изменилось лицо Регулуса в тот самый момент. Но чувство вины так и не приходит. Даже когда гнев остывает, он все равно не чувствует себя виноватым. У ручья они наконец приводят себя хоть немного в порядок: смачивают волосы, вытирают грязь и пот с помощью ткани. Это, конечно, не душ, но Джеймсу все равно становится немного лучше. Он даже удостаивается вида Регулуса, сияющего в солнечном свете — капли воды скатываются по его талии и бедрам. И это нелепо, но Джеймс хочет подойти и просто укусить. Не игриво. Он хочет вонзить зубы и оставить глубокие следы на косточках его бедер. В конце концов Джеймс отворачивается, чтобы не поддаться импульсу. Они уходят от ручья чуть более чистые и с водой, но напряжение между ними не уходит. И даже сейчас они не разговаривают. Джеймс замечает, как Регулус посматривает на него украдкой, но сам он просто идет дальше, глядя вперед. Он не знает, куда они идут. Обсуждение Питера так и не закончилось, так что он просто следует за Регулусом, и не собирается спрашивать. Нога снова начинает болеть, и чем дольше он идет, тем сильнее ощущает это. Против своей воли Джеймс замедляется. Регулус сразу же подстраивается под его шаг, ничего не говоря. Тишина слишком громкая. Обычно Джеймс ненавидел бы ее… но сейчас он все еще слишком зол, чтобы об этом заботиться. Проходит чуть больше часа, и Джеймс уже не может идти — он начал хромать. Он подходит к дереву и облокачивается. Не объясняет ничего Регулусу, не зовет его — но тот останавливается сразу же. — Нога? — тихо спрашивает Регулус, наконец нарушая молчание. Джеймс только хмыкает в ответ. Регулус глотает, потом отворачивается и уходит между деревьями. Джеймс смотрит ему вслед, даже не пытаясь остановить. Несколько секунд — и только эхо присутствия Регулуса — и в Джеймсе поселяется тревога. Усталость, раздражение, боль — все переплетается. Джеймсу не нравится, что он не видит Регулуса. Это напрягает, словно узел стягивает спину. Он все еще зол, сам не зная на что — возможно, на все — но это не значит, что он хочет, чтобы Регулус ушел. Он и правда нуждается в передышке… но все равно встает, чтобы последовать за Регулусом. Потому что он такой. Это все, что он умеет. Жалко, может быть, но он не может иначе. И именно в этот момент Регулус возвращается. У него в руках длинная, прочная палка. Он протягивает ее Джеймсу и бормочет: — Чтобы ты мог опираться, не напрягая ногу. Джеймс ничего не говорит, просто берет ее, отворачивается и снова прислоняется к дереву. Боль постепенно утихает. — Джеймс, — мягко говорит Регулус, не глядя ему в глаза, — прости. — Все нормально, — резко отвечает Джеймс. Тон говорит громче любых слов, что не нормально. Хотя он сам не уверен, что именно не так. — Понял, — шепчет Регулус. — Ладно. Извини. Снова тишина. Они не смотрят друг на друга. Потом, спустя пару минут, когда Джеймс решает, что готов, они продолжают идти. Палка действительно помогает. Джеймс почти хочет поблагодарить Регулуса… но слова застревают в горле, перекрытые комом раздражения. Проходит еще час в удушающей тишине. — Как ты? — наконец спрашивает Регулус. — Я про ногу. — Нормально, — отрезает Джеймс. Регулус резко останавливается, и Джеймс проходит мимо него. Не оборачивается. Просто продолжает идти. Тогда Регулус срывается: — Джеймс. И от того, как он это говорит, Джеймс замирает. Его голос — будто разбитый. Настоящая боль. Может быть, даже страх. И несмотря ни на что, услышать, как Регулус говорит его имя вот так — будто тянет Джеймса изнутри, за самую душу. Он медленно разворачивается. На мгновение Джеймса захлестывает такая слепая ярость и горькое отчаяние, что ему буквально не хватает воздуха. Он не может понять, откуда это все. Но чувствует: это со всех сторон. Потери. Эта арена. Память о поцелуе, который оказался не настоящим. И как вообще Регулус смеет смотреть на него так? Как будто ему тоже больно. Как будто острые углы Джеймса режут и его, будто он не из камня сделан. Как будто он больше боится гнева Джеймса, чем того, когда ему угрожают смертью. — Ты ведь сам не выдержал бы даже малую часть того, что даешь другим, — резко бросает Джеймс. — Знаю, — тихо отвечает Регулус, плечи его опускаются. — Я понимаю, что это слабость. — Ну и каково это? — бросает Джеймс, пристально глядя на него. — А? Приятно, Регулус? — Нет, — тихо говорит тот. — Неприятно. Джеймс резко кивает. — Может, в следующий раз подумаешь, прежде чем наплевать на чувства других. У меня они, знаешь ли, тоже есть. Хоть раз тебе в голову приходило, что я тоже с этим борюсь? Ты не думал, что мне тоже тяжело? Что все это тоже меня убивает? Я ненавижу все это, Регулус. Я... — Он сглатывает, грудь сжимает, эмоции сбиваются в клубок и носятся в груди, словно пинаются о ребра. — Мне нужно хоть что-то хорошее, а я не могу этого найти. И ты даже не хочешь помочь мне искать. — Джеймс, — сипит Регулус, лицо его искажается от сожаления. — Мне нужно верить в что-то хорошее, — срывается Джеймс, отчаянно желая, чтобы Регулус понял. — Питер не может быть Пожирателем смерти, потому что... потому что я не могу этого вынести. Почему ты пытаешься отнять у меня последнюю надежду? Регулус обхватывает себя руками, пальцы сжимаются на рукавах куртки, он скручивает ткань. — Я просто... Я хотел, чтобы ты был готов. Я не хочу, чтобы тебе сделали больно, Джеймс. — Уже, блядь, поздно! — взрывается Джеймс. — Ты не понимаешь? Ты не можешь меня защитить, потому что я уже здесь! Я уже в этом! Я в этом вместе с тобой, и ты не можешь ожидать, что я буду тем, кем тебе удобно, а потом ломать меня, когда я из последних сил держусь, лишь бы не потерять себя! — Я... клянусь, я не хочу тебя ломать, — начинает Регулус, но Джеймс его перебивает. — Ты делаешь из меня идиота только за то, что я осмеливаюсь видеть в людях хорошее. А если в людях нет ничего хорошего, тогда в чем смысл? Я не знаю, как ты, а я должен верить, что в этом мире есть добро, иначе ради чего мы вообще боремся? Зачем жить, если не давать себе поводов это делать? Не все нас подведут. И я не дурак из-за того, что ожидаю от кого-то лучшего. Потому что мы все здесь, и мы все стараемся, и это должно что-то значить. Мне нужно, чтобы это что-то значило. — Хорошо, Джеймс, — шепчет Регулус. Он тяжело сглатывает и кивает, в глазах — глубокая печаль. — Хорошо. — Ты же не согласен, — с усмешкой говорит Джеймс. — Прости, — сипит Регулус. — Я хотел бы. — Почему нет? — раздраженно спрашивает Джеймс. — Я не понимаю. Я хотя бы стараюсь. А ты… ты даже не пытаешься. Ты понимаешь это? Почему? — Все, что было хорошего в моей жизни, это ты и Сириус, — признается Регулус. — И вы оба меня подвели. — Пошел ты, Регулус, — шипит Джеймс, руки у него дрожат от гнева. — Даже тогда, даже в пятнадцать лет, я был такой же. Я старался. Черт возьми, как я старался, но ты все усложнял. И хоть раз тебе в голову пришло, что, может быть... — Его дыхание сбивается, в горле будто ком. — Может быть, мне тоже было нужно... — Джеймс, — произносит Регулус. — Может, мне тоже нужно было, чтобы кто-то обо мне позаботился, — хрипло говорит Джеймс. — Ты хоть раз об этом думал? Я ведь... я понимал, что тебе тяжело, правда. Но казалось, будто ты забыл, что в этом всем ты был не единственным, кто что-то терял. Мне было пятнадцать, Регулус. Пятнадцать, и я изо всех сил старался, а ты меня оттолкнул. Регулус отводит взгляд. — Я знаю. Я... хотел этого. — Хотел, — глухо повторяет Джеймс. — Я, кажется, разучился подпускать к себе людей, — говорит Регулус. — Может, это делает меня эгоистом. Может, жестоким... — Нет, это... Я не... — Джеймс глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, и качает головой. — Тебе тоже было пятнадцать, Рег. Мы были детьми. Мы не знали, что делали, и, честно говоря, я не уверен, что знаем сейчас. Но я не виню тебя, хорошо? Я не... Я никого из нас не виню. Это не наша вина. Ни моя, ни твоя, ни Сириуса. — Но ты все равно злишься на меня, — тихо говорит Регулус. Джеймс сжимает челюсть. — Да, злюсь. Я не просто старался, потому что я такой по характеру. Я старался, потому что ты был мне нужен. Я нуждался в тебе, а тебе было все равно. Так что да — я зол. Потому что иногда мне кажется, что я только и делаю, что стараюсь, и все впустую. Я не умею сдаваться, и поэтому просто застрял в этом замкнутом круге без выхода. И вот мы здесь — я все еще стараюсь, все еще не сдаюсь, и меня бесит, что ты все еще мне нужен, а тебе все еще плевать. — Это нечестно, — тихо говорит Регулус. — Я не могу дать тебе то, что тебе нужно, если ты хотя бы не скажешь, что именно тебе нужно. Тогда ты тоже не говорил, Джеймс, ты знал это? Ты так старался, пытался что-то сделать, когда ничего нельзя было сделать, и ты не сдавался, даже когда я снова и снова говорил тебе, что мне не нужна помощь. Но ты ни разу не сказал, что сам нуждаешься во мне. До сегодняшнего дня. — Я не знал, как это сказать, — хрипло признается Джеймс. — Я даже не осознавал этого, пока не стало слишком поздно. Это же ужасно, да? Я даже не понимал, что мне больно, потому что был занят тем, чтобы это игнорировать. Потому что проще было сосредоточиться на твоей боли, чем позволить себе почувствовать свою. Я... я забочусь обо всех, потому что это дает мне ощущение значимости. Но и потому, что тогда мне не приходится сталкиваться с тем, что иногда я тоже нуждаюсь в заботе. Кожа вокруг глаз Регулуса натянута, и Джеймс видит в его взгляде свои собственные сожаления. Столько истории, столько боли между ними — и, возможно, это все, что они умеют. Может, это единственный способ, как они вообще выжили. Это не ново. Они страдают уже много лет. — Чего ты хочешь от меня? — спрашивает Регулус. — Тебя, в основном, — усмехается Джеймс, горько, потому что он знает, что по-настоящему этого он не получит. — Но я согласен и на то, чтобы ты просто позволил мне продолжать пытаться. Я не хочу готовиться к худшему, надеясь на лучшее; я хочу верить, что в этом мире и в людях все еще есть добро, даже если ты так не считаешь. Регулус глубоко вздыхает, потом кивает. — Ладно. — Ладно, — хрипло повторяет Джеймс, выдыхая прерывисто, и узел в груди медленно расплетается. — Просто... Мне это нужно, Регулус. Правда нужно. Мне нужно верить, что во всем этом все еще есть смысл, потому что я... я не могу... — Он есть, — перебивает Регулус. — Смысл всегда есть, Джеймс. И не важно, где ты его найдешь — мнение других тут ни при чем. У каждого из нас есть то, что помогает держаться. То, что помогает тебе — это... это красиво, знаешь. Очень красиво. Джеймс будто сдувается, и глаза у него щиплет от подступивших слез. — Правда? — Да, — шепчет Регулус. — А у тебя что? — глухо спрашивает Джеймс. Регулус вздыхает, усмехаясь с легкой обреченностью. — В основном, чистая злость. Ну и... страх. Страх — это то, что не дает мне остановиться, потому что я боюсь, что будет, если все-таки остановлюсь. Не знаю, делает ли это меня трусом, но я точно знаю, что твое упрямство продолжать бороться, не сдаваться, несмотря ни на что... это не глупость, совсем нет. Это смелость, Джеймс. Красивая, настоящая смелость. У Джеймса внутри что-то будто ломается. Внезапно он осознает, насколько он напуган, насколько отчаянно ему нужно надеяться и не сдаваться, несмотря на ошибки — просто потому, что он хочет жить. Потому что он может жить. А это значит, что ему придется жить с тем, что с ним произошло. И именно поэтому он так зол. Потому что ему не удастся просто взять и сбежать от всего ужаса, который произошел. Ему придется нести этот груз. И после всего, что он уже пережил — это невыносимо. Это злит. Это уничтожает. Но эти слова — то, что сказал ему Регулус — чуть-чуть приглушают этот гнев, этот страх, это чувство провала. Из какой-то невинной, мягкой части его души поднимается что-то теплое и обволакивающее, сворачивается клубком вокруг сердца. Это дает ему ощущение, что все будет хорошо. Что он в безопасности. — Спасибо, — выдыхает Джеймс. — Нам пора, — мягко говорит Регулус, разворачиваясь, чтобы идти дальше, но вдруг останавливается и оборачивается. — Джеймс? — Да? — шепчет тот. — Знаешь, если я чему-то и научился за все это время, — говорит Регулус, — так это тому, что мне всегда было не все равно. Джеймс резко вдыхает, замирая, будто в груди надувается воздушный шар, и сердце снова начинает биться с болезненным толчком. Он смотрит в глаза Регулуса — в те самые глаза, которые знает так хорошо. И понимает — это правда. Регулус говорит правду. Это настоящее. Ему всегда было не все равно. О. На лице Джеймса появляется беспомощная улыбка — впервые за долгое время он чувствует себя собой. А Регулус, заметив это, чуть улыбается в ответ, разворачивается и уходит. Чувствуя себя гораздо лучше, Джеймс с радостью идет за ним.