Crimson Rivers \ Багровые Реки

Гораций Слизнорт выглядит немного удивленно, увидев, что Сириус просит поговорить с ним, но послушно выходит из комнаты распорядителей Игр, аккуратно закрывая за собой дверь. Сириус натягивает свою самую яркую улыбку, будто его лучший друг не ранен, а младший брат не теряет рассудок. — Сириус, мой мальчик, чем могу помочь? — спрашивает Слизнорт. — Придется попросить тебя быть кратким, что бы это ни было, мы тут заняты, сам понимаешь. Заняты разрушением жизней, думает Сириус, но лишь смеется и говорит: — О, да, не сомневаюсь. Неплохие результаты, правда? Шесть погибших так быстро. Такого развития событий не было уже… несколько лет, честно говоря. Отзывы, думаю, положительные? — Потрясающе положительные, — подтверждает Слизнорт, давая Сириусу еще один повод окончательно потерять веру в человечество. — Еще раз благодарю тебя. Честно говоря, я не ожидал, что Джеймс и Регулус станут центральными фигурами в этом году, но сейчас только о них и говорят. Момент Джеймса с Вэнити был особенно трогательным, а теперь твой брат в отчаянии, думая, что Джеймс мертв. Воссоединение будет волшебным, без сомнений. — Ах, если бы, — говорит Сириус, изображая извиняющееся выражение лица, и Слизнорт нахмуривается. — Просто… признаю, Регулус, вероятно, вздохнет с облегчением, когда найдет Джеймса, но, боюсь, он все равно будет замкнут. Боюсь, зрители могут в итоге разочароваться. Слизнорт выглядит ошеломленным. — Неужели этого недостаточно, чтобы пробудить чувства мальчика? Это же как минимум на поцелуй тянет. Может, даже признание в любви? — Регулус не воспримет это так, — тихо говорит Сириус, чувствуя тошноту от того, что обсуждает любовную жизнь своего младшего брата, разрабатывая план, как этим воспользоваться, притворяясь, будто позволяет Слизнорту использовать это в своих целях. — Видите ли, вы спрашивали раньше, что нужно, чтобы… пробиться к Регулусу, какой толчок ему нужен. Так вот, я пришел, чтобы сказать. — Да? — подталкивает Слизнорт, внимательно наблюдая за ним. Сириус кладет руку ему на плечо и слегка сжимает его, понижая голос, словно делится секретами. — Надежда. Регулусу нужна надежда. — Надежда? — повторяет Слизнорт, слегка откидываясь назад и моргая. — Угу, — кивает Сириус и снова мягко сжимает плечо. — Регулус не из тех, кто верит в пословицу: «Лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе». Наоборот, он будет изо всех сил избегать любви, если заранее знает, что ее потеряет. Но если бы у него была надежда… — Ну, в конце концов он все равно все потеряет, так что не уверен, что ты имеешь в виду, — говорит Слизнорт. — Видите ли, Регулус бы не сдерживал себя, если бы знал, что его ждет будущее с Джеймсом. Будущее, за которое стоит бороться, — объясняет Сириус, сердце бешено колотится, но снаружи он спокоен. Если это сработает… Черт, если он сможет провернуть это… Только от мысли его руки дрожат, но он умело это скрывает, и Слизнорт ничего не замечает. — Он бы сражался, как никто другой, если бы у него была эта надежда. Слизнорт молчит довольно долго, и Сириус видит, как в его глазах формируется идея. Он точно знает, какая — ведь он сам подводит его к ней. Осталось, чтобы тот сам это сказал. Ну же, ну же, ты почти у цели, думает Сириус. — Будущее… — задумчиво произносит Слизнорт, и снова Сириус мягко сжимает его плечо — поощряя правильное поведение через язык тела. Он довел это до совершенства за годы наставничества. — Если я дам Регулусу надежду, ты говоришь? Надежду на будущее? Будущее, в котором он мог бы быть с Джеймсом… даже после Игр? — Это сработает, да, — подтверждает Сириус. — Это обеспечит все романтические повороты, которых все так ждут между ними? — уточняет Слизнорт. — Без сомнений, — подтверждает Сириус. — Значит… обещание двух Победителей, — тихо говорит Слизнорт. — Два трибута из одного дистрикта могут быть Победителями. — О, блестяще, — выдыхает Сириус, сияя и снова сжимая его плечо. — Вы гениальны. Лучший главный распорядитель в истории Голодных игр, без сомнений. Этого еще никогда не было. Вы будете первым. Войдете в историю, а зрители… ох, зрители будут в восторге. Вы станете их героем! — Им бы это понравилось, да? — соглашается Слизнорт с хохотом, довольный, и конечно, ему нравится похвала. Конечно, ему нравится думать, что это его идея. В этом и был весь смысл, ведь Сириус все рассчитал. Сириус склоняется ближе, доверительно. — В вашу честь поставят статуи, и вы не только станете творцом любви, но и обеспечите драму. Питер и Бернис все еще в игре, так что напряжение сохранится, если они объединятся. Ваша идея — она буквально идеальна. Надеюсь, не покажется навязчивым, но ваш ум… я могу только мечтать когда-нибудь достичь такого уровня. — О, это… — Слизнорт слегка краснеет, отмахиваясь рукой, как будто хочет скромно отвести похвалу, но она явно ему льстит. Он пожилой человек без семьи, и, кажется, теперь хочет быть значимым для молодежи, почитаемым, восхваляемым. — Сириус, дорогой мальчик, ты мне льстишь. Уверен, к моим годам ты станешь мудрым. — Но таким мудрым, как вы, никогда, — говорит Сириус с веселым смехом, в последний раз сжимая плечо. — Простите, что отнял у вас время. Пойду, не буду мешать работе. Слизнорт улыбается. — Верно. У меня много дел. ~•~ Доркас не припоминает, чтобы когда-либо в жизни так спешила куда-то. И уж точно она не помнит, чтобы когда-нибудь позволяла себе выйти на улицу в таком виде, где ее могли бы увидеть. На ней рваная футболка, тонкие пижамные штаны с синими котами, зеленые тапочки, ни грамма макияжа или аксессуаров — и чепчик. Доркас уже много лет не выходила из дома без полного образа: прическа, макияж, украшения, аккуратные туфли. Но все это сейчас не имеет значения. Совсем не имеет. Не тогда, когда Вэнити и Ходж мертвы. Доркас видела это своими глазами — настолько потрясенная, что разрыдалась. Как только она смогла немного прийти в себя, сразу сорвалась с места. Она едва успела обуться. У нее перехватывает дыхание, когда она наконец останавливается перед дверью, к которой неслась, как безумная. Она даже не подумала о том, чтобы вызвать машину — ее дом был достаточно близко, чтобы бежать. И она бежала. Ни разу не остановившись. И вот теперь она здесь, задыхаясь и по-настоящему измотанная, поднимает руку и стучит в дверь. Пытается перевести дух, но толку мало. Все тело протестует против этого внезапного забега, но… Но дверь открывает Марлин, и все это того стоит. — Я… я пришла… как только смогла, — выдыхает Доркас, держась за бок, который ноет от бега. Мгновенно лицо Марлин искажается, и она почти выпадает из дверного проема прямо в объятия Доркас. Та сразу же обнимает ее крепко, прижимая к себе и обхватывая рукой затылок, когда Марлин срывается на душераздирающий всхлип прямо ей в плечо. Она цепляется за Доркас, цепляется пальцами в ее спину, дрожит, будто разваливается на части. Доркас с трудом сглатывает и, не отпуская, ведет ее внутрь. Марлин позволяет себя вести, не отрываясь от нее, не заботясь о том, спотыкается ли. Доркас тоже не заботится — она закрывает дверь, запирает ее и осторожно направляет Марлин к креслу. Садится на него вместе с ней, Марлин буквально обрушивается на нее и рыдает в ее шею, а все, что может сделать Доркас — прижаться лицом к ее волосам и молча плакать вместе с ней. — Они были… они были такими молодыми, — задыхается Марлин. — Я знаю, — шепчет Доркас. — Я знаю, Марлин. Мне так жаль. Проходит долгое время, прежде чем Марлин наконец перестает плакать. Даже тогда она все еще всхлипывает и судорожно вдыхает воздух. Она не поднимает головы с груди Доркас, дышит медленно и тихо, ее пальцы вяло лежат на руке Доркас. Та проводит пальцами по ее волосам, стараясь не дергать. — Они так далеко зашли, — хрипло говорит Марлин. — Было глупо надеяться, что хотя бы один из них вернется домой? — Нет, — мягко отвечает Доркас. — Нет, это не было глупо. Ты верила в них. Ты заботилась о них. Это никогда не бывает глупо. Марлин с трудом втягивает воздух. — Я так старалась, Доркас, и все это время — даже с самого начала — я знала, что они не выживут. Просто… я так хотела ошибиться. — Мне жаль, — говорит Доркас, с комом в горле, потому что ей действительно жаль. Это не ее вина, но от этого не перестает хотеться, чтобы этого никогда не случилось, чтобы она могла все исправить. Ей до черта жаль, что их больше нет, что Марлин страдает. Потому что это нечестно. Все это — ужасно, ужасно несправедливо. — Зачем он это сделал? — шепчет Марлин, поднимая голову и глядя на Доркас заплаканными глазами. — Ходж… он просто убил ее. Зачем? Как он мог? — Он испугался, я думаю, — Доркас делает глубокий вдох и кладет ладонь на щеку Марлин, большим пальцем стирая следы слез. — Я не знаю. Я правда не могу сказать точно. Но на него кричала Бернис, его другой друг, Вилла, только что погибла, все ссорились, а Джеймс бежал прямо на него. До этого момента он, по сути, никому не навредил. Думаю, все свелось к страху. — Это просто ужасно, — говорит Марлин. — Она была влюблена в него, а умерла с мыслью о том, что он ее убил. И переживая за Веспу, которую только что унесло в реку, хотя Веспа, по сути, бессмертна, так что она просто обречена страдать вечно, видимо. — Марлин качает головой. — Я уверена, что именно об этом Вэнити думала в свои последние минуты. Ну и о Джеймсе. По крайней мере, у нее был Джеймс. — Я… эм… Я не видела, что было после, — признается Доркас. — Я практически сразу убежала, так что не знаю, что случилось с остальными. — Ты… ты что, бежала сюда? — хрипит Марлин, глядя на нее широко распахнутыми, блестящими от слез глазами. Доркас кивает. — Примерно шесть с половиной километров, да. Марлин молча смотрит на нее несколько секунд, затем подается вперед, опираясь рукой на подушку за головой Доркас, и целует ее. Это не глубокий поцелуй, не яростный, не отчаянный. Он мягкий. Очень мягкий и нежный, просто прикосновение губ, теплое и сладкое. Для человека, который, казалось бы, разучился быть нежным, Марлин удивительно бережна, как будто Доркас для нее, это что-то очень ценное. — Спасибо, — шепчет Марлин, отстраняясь. — Конечно, — говорит Доркас с слабой улыбкой. — Я же говорила, мне они тоже были не безразличны. И ты… ты мне не безразлична, если это было не очевидно. Я не выхожу из дома в таком виде ради кого попало, МакКиннон. Я выгляжу… — Прекрасно, — перебивает Марлин, не оставляя ни намека на сомнение. — Ты прекрасна, Доркас. Всегда. Доркас понимает, что внешность, это не главное в этом мире. Есть куда более важные вещи, особенно в нынешние времена, но… это не значит, что комплимент не приятен. Она не считает себя ни тщеславной, ни неуверенной, но она выросла в среде, где красота — это почти валюта. Марлин заставляет ее чувствовать себя богатой, хотя в этом смысле бедной она и раньше не была. Марлин снова кладет голову на грудь Доркас, и та продолжает гладить ее по волосам в молчании. Долго никто не говорит ни слова. Обе думают о Вэнити и Ходже, и хотя они явно были не единственные, кому те были дороги — у них наверняка была семья, и Доркас достаточно смотрела Игры, чтобы знать, что Джеймс, Питер, Айрин, Матиас и даже Регулус заботились о Вэнити — этого мало. Этого недостаточно. Весь мир должен был бы скорбеть, но по-настоящему переживали единицы. Почти никого не заботит, что случается с этими людьми. Как только они заходят на арену, они становятся для большинства всего лишь персонажами шоу. Хотя на самом деле — это жизни. Настоящие жизни. Для кого-то азарт — это главный крючок. Кто-то намеренно игнорирует правду, глядя прямо на нее. Им не хочется видеть, потому что это означает признать свою причастность. Однажды эти люди окажутся в самой гуще войны — той, что уже назревает — и даже не поймут, почему, и как это случилось. Некоторые поймут. Некоторые действительно поступят правильно. Как Гидеон и Фабиан. Они никогда не были слепыми, и Доркас сразу поняла, что они готовы сражаться. Она не ожидала, что они умрут за дело еще до того, как война по-настоящему начнется. А теперь есть Молли, которая сейчас в поезде, чтобы увидеть тела своих братьев в штабе Феникса, потому что Орден смог забрать их после того, как осведомитель сообщил, где их выбросили. У них будут похороны, и Молли сможет попрощаться. Но она больше никогда не вернется домой. Когда она ушла, то оставила все — ради того, чтобы сражаться за своих братьев на войне, которая еще даже толком не началось. Одно из главных сожалений Доркас — это то, что она завербовала Фабиана и Гидеона Пруэттов в Орден Феникса. Она знает, что это ее работа. Буквально ее обязанность. Но они мертвы, и ей не избавиться от ощущения, что она частично виновата. У нее много ответственности в Ордене из-за ее положения в Святыне, и она прекрасно понимает риски, как и все. Но каждый раз, когда еще одного человека втягивают в это — и нужно признать, что он может умереть — ей становится не по себе. — Я хочу сжечь Святыню за это, — хрипит Марлин, и у Доркас перехватывает дыхание. — Прости, если это звучит оскорбительно, но… — Нет, — быстро отвечает Доркас. — Нет, все в порядке. Я тоже. — Если бы я могла, — говорит Марлин, в голосе которой звучит настоящая угроза, — я бы поставила Святыню на колени. Если бы был хоть какой-то способ, я бы отдала все, лишь бы уничтожить Риддла и покончить с этими играми, чтобы то, что случилось с Вэнити и Ходжем, никогда не повторилось. Доркас замирает. Ей кажется, что чувствует взгляд Дамблдора, прожигающий ее насквозь, хотя это и глупо. Он как тень в комнате — стоит в углу, сложив свои дряхлые руки. Она знает, чего он хочет. Знает, что должна делать. Медленно выдыхая, Доркас опускает взгляд на Марлин, все еще лежащую на ее груди. Осторожно, с нежностью, от которой сжимается сердце, она отводит прядь волос с ее лица — и не может. Просто не может. Она знает, что должна. Что это, возможно, компенсировало бы потерю Гидеона и Фабиана, по мнению Дамблдора. И Марлин была бы ценным бойцом, без сомнений. Но Доркас не может. Даже если Марлин готова пойти на такой риск, она не готова рисковать ею. Не Марлин. Не той, кто заботился о детях, несмотря на то, что знала: спасти их не сможет. Не той, кто умеет держать крепко, но при этом носит в сердце доброту. Не той, кто хочет бороться, но заслуживает покоя. Заслуживает безопасности. Поэтому все, что говорит Доркас: — Да, Марлин. Я тоже. — Часть меня… — голос Марлин срывается, но она делает вдох, и он выравнивается. — Я знаю, что это ужасно, но часть меня чувствует облегчение. Просто… облегчение, что все закончилось. Что они больше не страдают. И я тоже. Может, это эгоистично… — Я так не думаю, — тихо говорит Доркас, скользя рукой к ее лицу и поднимая его за подбородок. — Думаю, ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь. Это ведь… Ну, ты и сама знаешь, насколько все это безумно. Мы вряд ли будем реагировать на это как-то по правилам, правда? — Наверное, нет, — тихо соглашается Марлин. — Я здесь, хорошо? Я с тобой, — говорит Доркас, наклоняется и дарит ей короткий, теплый поцелуй. Просто из желания утешить, и быть утешенной. Когда она отстраняется, Марлин бормочет: — Ты правда хороша… — В связи на одну ночь? — подсказывает Доркас, когда та запинается. Ее губы чуть дергаются в улыбке, когда Марлин прочищает горло и поджимает губы. — Ну, думаю, на этом этапе ты уже не просто «связь», — говорит Марлин, указывая на себя, давая понять, что в таком виде она далеко не перед каждым появляется, и Доркас это понимает. Такие моменты иногда куда интимнее, чем секс. — Нет, думаю, ты хороший… друг, Доркас Мидоус. — Хороший друг, — мягко повторяет Доркас, с непроизвольной улыбкой, когда Марлин отводит взгляд. Проблема в том, что ничего другого она ей предложить не может, как бы сильно ей этого ни хотелось. Конечно, часть ее хочет плюнуть на все и сказать: к черту дружбу, давай быть чем-то большим. Но все не так просто. У нее есть обязанности. И ее место в этом мире — в этой надвигающейся войне — далеко не гарантировано. Чем ближе Марлин к ней, тем в большей опасности она оказывается. И тем больше ей придется терять. Дамблдор был бы готов на такие жертвы. Но Доркас — нет. Поэтому она говорит: — Мне очень приятно быть твоим хорошим другом, Марлин МакКиннон. Марлин встречается с ней взглядом, в глазах — легкое разочарование. Но у нее и без этого поводов для разочарования хватает, так что Доркас уверена — она где-то на заднем плане. Марлин не спорит. Просто чуть улыбается и шепчет: — Ага. — Иди сюда, — шепчет Доркас, притягивая ее обратно к себе. — Ты останешься на ночь? — тихо спрашивает Марлин, устраиваясь у нее на груди. — Конечно, — отвечает Доркас. И остается. Разве не для этого нужны друзья? ~•~ Римус наблюдает, как Регулус проходит первую стадию горя — отрицание, — затем резко переходит к злости… и, похоже, застревает в ней. Или просто сходит с ума. Как бы то ни было, смотреть на это — ужасно. Регулус движется, как человек у которого есть цель, яростно топая туда-сюда между пещерой и рекой, сбрасывая в воду одно оружие за другим и все сумки с припасами — кроме своей собственной. Все это утягивают вниз бледные, костлявые, когтистые руки. Он избавляется практически от всего: от инструментов, еды, воды, каждого оружия, которое еще не было потеряно или отобрано. У него остается только кинжал и своя сумка с припасами — и все. Римус абсолютно уверен, что у Регулуса теперь одна цель — убивать. Он показывает это кристально ясно: теперь выжить можно будет только через бой. Судя по тому, как он напряжен, он только и ждет случая вступить в драку. По всему видно, что Регулус решил перейти от статуса жертвы к статусу охотника. Становится холодно, температура ощутимо падает, но река пока еще не покрылась льдом. Римус задумывается: не нарочно ли распорядители Игр удерживают Регулуса в клетке? Он мечется, как дикое животное, не способное стоять на месте, явно ожидая возможности рвануть вперед. Раньше никто не бодрствовал ночью, чтобы выслеживать других — было слишком холодно. Но Римус почти уверен: Регулус станет первым. В нем столько ярости, что Римус искренне верит — он найдет каждого оставшегося трибута и убьет. Только вот Регулус не знает, что Джеймс жив. Он прячется в небольшой пещере, изможденный и явно в агонии. К счастью, он перевязал ногу, но видно, как ему больно. Хотя, как думает Римус, больнее всего ему от того, что он потерял всех друзей сразу. Джеймс горюет, тут сомнений нет: он просто сидит, плача, и смотрит на флакон с ядом Крестражного Шершня — тот самый, который Вэнити сжимала в руке, умирая. Он сидит, сгорбившись в своей пещере, и видно, как у него слипаются глаза — даже несмотря на горе. Он начинает засыпать, и вскоре отключается совсем. Римус не знает, то ли это от потери крови, то ли от боли, но это вызывает тревогу. Римус весь на нервах — и по множеству причин. Джеймс и Регулус в пятерке финалистов, и оба ранены. Бернис и Аксус все еще где-то на арене. Они пока не нашли друг друга, оба устроились на ночлег отдельно, но Римус знает — это вопрос времени. Если, конечно, их первым не найдет Регулус. Питер тоже еще жив, но его позиция как союзника под большим вопросом. Да, он помешал Бернис убить Регулуса, но он же первым сдал Джеймса и Регулуса ей — и в этом смысле несет ответственность за смерть многих, кого считал друзьями. Римус понимает: это был страх, инстинкт выживания. Но его все равно трясет от злости. Потому что всего этого можно было избежать, если бы Питер не сделал то, что сделал. — Внимание, трибуты, — голос Слизнорта разносится по арене — громкий и отчетливый. Четверо трибутов поднимают головы одновременно, потому что Джеймс все еще без сознания. Римус напрягается, Пандора сжимает его руку крепче и замирает. — Действующее правило, допускающее только одного Победителя, официально изменено. Теперь победителями могут стать два трибута из одного дистрикта. Это все. Пусть удача всегда будет с вами. Как только голос Слизнорта затихает, Римус чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь. Он резко вдыхает, сердце срывается с места. Потому что это значит… Это значит, что Джеймс и Регулус могут выиграть. Оба. На экране видно, как до Регулуса тоже доходит. Он будто выходит из ярости, медленно поднимает голову к небу, нахмурив брови. Его губы приоткрываются, в глазах появляется что-то новое, и он медленно поворачивает голову, будто обдумывает происходящее. Секунда, другая… и потом — его глаза просто вспыхивают. — Джеймс, — выдыхает Регулус, и бросается в бег. — Нет, нет, нет, — в панике говорит Римус, подаваясь вперед. — Только не… Регулус, река… Слишком близко. Слишком. Регулус вспоминает в последний момент, что по воде не пройти, и с проклятием пытается остановиться, но инерция несет его вперед. Его ботинок задевает воду, и он с криком отшатывается, когда из реки вырывается бледная рука. Регулус с силой пинает ее и отползает назад, задыхаясь, пока не оказывается на безопасном расстоянии. Римус, наконец, выдыхает. Джеймс же так и остается без сознания. Он явно пропустил объявление. Но Римус не сомневается — Регулус скажет ему, как только найдет. — Они могут вернуться домой. Римус, они оба могут вернуться домой, — хрипит Пандора, поворачиваясь к нему с широко распахнутыми, полными слез глазами и сияющей улыбкой. — Я знаю, — соглашается Римус, почти задыхаясь от эмоций, и они оба смеются, кидаются друг к другу в объятия, крепко сжимая и покачиваясь на месте от восторга. Может, это и глупо, но сердце Римуса разрывается от счастья. Да, столько людей мертвы — и это страшно. Но все равно осталось надежда. Люди, о которых он заботится — по-настоящему заботится впервые за последние пять лет — они живы, и они могут вернуться домой. И Сириус… Боже. Он, должно быть, черт, Римус даже не сомневается. Надежда — вещь опьяняющая. Неважно, что Джеймсу и Регулусу все еще предстоит обойти троих соперников, потому что на этот раз… на этот раз шансы на их стороне. Они так близко. И Сириус, несомненно, сейчас вне себя от счастья. Если раньше Регулус изо всех сил пытался перебраться через реку, то теперь — он буквально рвется. Он уже не выглядит убийцей, но выглядит более отчаянным, чем когда-либо. Распорядители Игр, впрочем, все еще удерживают его с той стороны, свет постепенно гаснет, температура падает — видно по облачкам пара, вырывающимся изо рта Регулуса. Но лед на реке все еще не появляется. Затем наступает момент показа баннеров погибших — как каждую ночь. Все идет в определенном порядке. Первой показывают Виллу. Бернис и Аксус наблюдают со своих укрытий, на лицах — мрачные выражения. В каком-то смысле Вилла для Пожирателей была тем же, кем Вэнити была для остальных; Ходж — нет, его они не уважали. Он раздражал их своей слабостью и отказом убивать. Может, именно из-за этого он и убил Вэнити — сломался под давлением, просто пытаясь, чтобы кто-то им гордился. Он был таким молодым. Вилла тоже. Далее — Ходж. Без особых эмоций, разве что Джеймс, будь он в сознании, наверняка отреагировал бы. Регулус отводит взгляд, Питер морщится, но остальные — безразличны. Бернис и вовсе фыркает и закатывает глаза. Это просто жутко. Потом — Вэнити. У Регулуса закрываются глаза, он склоняет голову. Питер плачет. У Римуса сжимается сердце — та смерть была особенно тяжелой. И, конечно, Джеймс (даже спящий) и Питер страдают. Они были с ней с самого начала, а у Питера было даже больше времени с ней, чем у Джеймса. Они оба пытались ее спасти, и не смогли. Римус бы тоже заплакал. Следом — Айрин. И это видно бьет по Регулусу. Похоже, он винит себя. Возможно, потому что именно его кинжал помог ей уйти без боли. Это было по ее просьбе, она умирала, но Регулус все равно чувствует вину, даже если все было по-другому. Потом — Матиас. Снова тяжело. Друг Питера. Друг Джеймса. Римус не уверен, считал ли Регулус его другом, но скорбь у него на лице — явная. Матиас погиб в слепой ярости, в мести за Айрин. Иронично, что он умер на мосту, который сам же помог построить. И наконец — Джунипер. Реакции смешанные. Бернис — все равно. Питер нахмурился и, похоже, вообще не помнит, кто она такая. Аксус морщится и дотрагивается до синяков, что остались после Джунипер — она едва не разнесла их, словно дикая. Но Регулус… Регулус издает сдавленный звук, а потом выдыхает смех, почти хрипящий, и прячет лицо в коленях, глубоко дыша. Это облегчение. Безошибочное. Он не рад, что Джунипер мертва. Он рад, что Джеймс — жив. Объявление дало ему надежду. А сейчас — подтверждение. И это приносит ему успокоение. Но позже он все еще застрял на другом берегу, и Пандора раздраженно стонет: — Это уже издевательство. Пустите его уже, ради всего святого. — Думаю, река замерзает в одно и то же время каждую ночь, — вздыхает Римус. — Осталось недолго. — Посмотри на него, — шепчет Пандора, наблюдая, как Регулус снова мечется по экрану. — Неважно, что он чувствует к Джеймсу. Он просто хочет вернуть их обоих домой. А Джеймс… — Застрял, — хмуро добавляет Римус. Потому что это правда — Джеймс не может выбраться. Снова в нем просыпается беспокойство. Сириус все еще не вернулся. Джеймсу ничего не передано, а если рана и правда так серьезна, риск заражения огромен. Сепсис может развиться всего за три дня. И это, если его никто не убьет раньше. Сириус это знает. Значит, без сомнений, он… — Римус! Римус, смотри — лед! — восклицает Пандора, подпрыгивая от волнения. Она хватает его за бедро. — Почти… почти… вот-вот… Регулус срывается с места, как ракета, еще до того, как лед полностью покрыл реку. Он идет прямо по образующемуся льду, не останавливаясь. С каждым шагом под его ногами появляются трещины, но ему все равно. Он не ждет, пока лед дойдет до конца — просто прыгает вперед и бежит. На ходу он хватает топор Джеймса — и даже это не тормозит его. — Да! — ликует Пандора, поднимая руки в воздух. И в этот самый момент, дверь в комнату распахивается. Это Сириус. Он влетает внутрь, глаза сияют, за ним хлопает дверь и автоматически запирается. Он тяжело дышит, как после бега, щеки раскраснелись, в его выражении — что-то почти чудесное. Римус даже не замечает, как встает, пока уже не оказывается у края дивана, чтобы лучше его видеть. Он весь дрожит, буквально трясется, как будто сейчас развалится от переизбытка энергии. Он вибрирует, как щенок, которого наконец спустили с поводка, и теперь он только и мечтает носиться кругами и визжать от счастья. У Римуса мелькает мысль, что это похоже на переизбыток чувств у собак, когда им просто нужно бегать вокруг как ненормальным. Что, собственно, Сириус и делает. Не давая Римусу даже сказать слово, он срывается с места, пересекает всю комнату и влетает в его объятия. Римус ловит его с тихим выдохом, отступая на пару шагов, но оставаясь на ногах. Сириус обхватывает его за плечи, Римус — за талию, и чувствует, как бешено колотится его сердце. Он задыхается, будто и правда только что бежал. — Полагаю, ты слышал объявление? — шепчет Римус, смеясь, когда Сириус сжимает его крепче. Сириус поднимает руки, обхватывает лицо Римуса и хрипло, с дрожью в голосе говорит: — Я… Я это сделал. Римус, это был я. Я уговорил Слизнорта. Я… — Гений, — шепчет Римус, захваченный его сиянием. — Ты, черт возьми, гений. — Я спас их. Я спасу их. Обоих, — твердит Сириус, и он сейчас сияет, как настоящая звезда. — Ты спас. Ты… — Римус не успевает закончить, потому что Сириус целует его — резко, но с радостью. Поцелуй короткий, но такой сильный, что у Римуса перехватывает дыхание. — Да, ты спасешь. Ты вернешь их. Обоих. — Они вернутся домой, — выдавливает Сириус, и вдруг начинает плакать, смеясь сквозь слезы. Его все еще трясет, но Римус держит его крепко. — Оба. Сириус явно на грани — между облегчением и восторгом. Он зацеловывает Римуса короткими, но жадными поцелуями, прерываемыми всхлипываниями и смехом. Римус позволяет ему это, встречая каждый поцелуй, будто это способ удержать настоящее, полное надежды, чувство. Это почти как передышка в грозовом небе — будто буря утихла хоть на мгновение. Римус не удивлен, когда Сириус в конце концов просто обнимает его, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. И остается так надолго, что становится ясно: первым он точно не отпустит. И ладно. Он может делать что угодно. Осторожно Римус поворачивает голову и смотрит на Пандору. Та дает им пространство, глядя на экран, где Регулус уже начал поиски. — Сириус, — мягко зовет Римус, и Сириус медленно поднимает голову, заметно спокойнее. — Регулус ищет Джеймса. Скажи… никто не захотел стать его спонсором? При этом вопросе сияние на лице Сириуса чуть гаснет, но совсем немного. Он качает головой. — Нет, спонсоры есть. Просто они хотят… Ну, они хотят, чтобы Реджи и Джеймс заслужили это. Им нужно шоу, как всегда. — Им всегда нужно шоу, — горько отзывается Пандора. — Животные, все до одного. Им не важен Джеймс, им важно, как он их развлекает. Да я бы… — Я тоже, — соглашается Сириус с мягкой улыбкой, наблюдая, как она делает вид, будто кого-то душит. Он склоняет голову на плечо Римуса, даже не отдаляясь, продолжая говорить: — Но все будет хорошо. Регулус найдет Джеймса, я позабочусь, чтобы Джеймса вылечили, и останется всего трое. Всего три человека — и они дома. Пандора… — Я знаю, — шепчет Пандора, протягивая руку через спинку кресла. Сириус отходит от Римуса, чтобы взять ее руку, и удивленно моргает, когда она наклоняется и целует его руку. Он замирает на миг, потом, кажется, осознает, что она этим жестом говорит, что восхищается им, и краснеет. — Не надо так, — бормочет он, смущенно. — Прекрати, Пандора, я же твой друг. Пандора улыбается. — Да, ты мой друг. И один из самых умных мужчин, которых я когда-либо знала. Это достойно восхищения. Ты вернешь их домой, Сириус. — Ну, скорее они сами себя вернут, — признает он с кривой улыбкой. — Но… я сделал это возможным, да. — Потрясающе, — шепчет Пандора и игриво целует его руку еще раз, смеясь, когда он тут же взъерошивает ей волосы. — Остались Питер, Бернис и Аксус, но я думаю… — Сириус делает глубокий вдох, сосредотачиваясь на экране, скрещивает руки. — Думаю, у Джеймса и Регулуса отличные шансы, особенно когда Джеймса подлатают. — Все, что нужно Регулусу, это найти Джеймса, — говорит Пандора. — А он не сможет сегодня, — вздыхает Сириус. — Он пошел не в ту сторону. Хорошая новость — есть след, так что он его найдет. Просто не сейчас, не ночью, в темноте и холоде. Он вымотается, заснет, а с утра начнет снова. Джеймсу, в принципе, ничего не угрожает… если кто-то другой не найдет его первым. — Ты звучишь спокойнее, чем обычно, — замечает Римус, удивленно. Обычно Сириус в такие моменты просто рвет и мечет. — А я и правда спокоен, — Сириус морщится. — Слизнорт и почти все зрители просто молятся, чтобы Регулус и Джеймс воссоединились и дали им романтику. Так что я уверен, Слизнорт сделает все, чтобы это произошло. Люди будут разочарованы, если нет, а он этого не допустит. Это отвратительно? Безусловно. Но для нас, это преимущество. Я это принимаю. — Мы можем с этим работать, — кивает Пандора. Она хлопает по сиденью рядом с собой. — Идем. Смотри с нами. Сириус протягивает руку назад и хватает Римуса, потянув за собой. И они делают именно это. Как и каждую ночь — они смотрят. Но на этот раз все иначе. На этот раз они смотрят с надеждой. ~•~ Как и ожидалось, в конце концов Регулус все-таки устраивается на ночь. Сириус знает, что он измотан до предела — почти не спал прошлой ночью, истощен и эмоционально, и физически после всего, что случилось за день. Джеймс по-прежнему без сознания в своей пещере — один и мерзнет. Тем не менее, несмотря на весьма далекие от идеальных (и даже от приемлемых, если честно) обстоятельства, в которых им предстоит провести эту ночь, Сириус чувствует себя не так уж плохо. На самом деле, ему вообще не плохо. Он чувствует себя чертовски великолепно, потому что Регулус совсем скоро вернется к Джеймсу, и пока он сможет выяснить, как его исцелить — все будет в порядке. Регулус умен; он справится, наверняка. А дальше останется лишь пережить троих человек. Всего троих — и тогда их вытащат оттуда, и они отправятся домой. Сириус чувствует себя действительно, действительно охренительно. Конечно, он понимает, что радоваться раньше времени — не лучшая идея. Все еще может пойти не так. Он также осознает, что в какой-то степени это довольно жестко — так радоваться, когда все его друзья-наставники только что потеряли своих трибутов. К тому же впереди, еще куча проблем, которые появятся, когда Джеймс и Регулус все же вернутся домой; все, через что им придется пройти: горе, боль, страх, травмы — и как они будут с этим справляться. Да, Сириус все это понимает, он не закрывает на это глаза. Но хоть на один момент, на один день, он хочет почувствовать себя чертовски счастливым. Хочет утонуть в своей надежде и прочувствовать до конца все то, что может быть. Он так цеплялся за эту мысль — что и Джеймс, и Регулус каким-то образом выживут — потому что просто не мог представить ничего другого. И, черт побери, он это сделал. Он добьется их возвращения. Он сможет обнять их обоих и знать, что все, что он делал, чтобы спасти их — сработало. Так что Сириус в хорошем настроении, несмотря на все плохое, и он отказывается чувствовать за это вину. Что бы ни случилось, сколько бы всего ни могло пойти не так — он не хочет быть в этом будущем. Он хочет быть здесь, сейчас, где у него есть на что надеяться, чего ждать. — Я собираюсь посмотреть Риту, чтобы узнать реакцию на изменение правил, — сообщает им Пандора, когда камеры затухают, а на экране появляется та самая женщина. Сириус кивает ей благодарно, зная, что она расскажет ему все нужное утром. Он встает и тянет Римуса за руку, побуждая подняться, и при этом говорит Пандоре: — Я переоденусь и пойду спать. День был чертовски длинным. — Ага, хорошо, — бормочет Пандора. — Если я усну до того, как ты уйдешь, Римус, спокойной ночи. — И тебе того же, — отвечает Римус, позволяя Сириусу увлечь себя за собой. День и впрямь выдался долгий — утро, когда он рассказал Римусу о своих проблемах с памятью и поцеловал его во второй раз, теперь кажется какой-то другой жизнью. Так много всего происходит за столь короткое время, и Сириус просто хочет, чтобы все прекратилось. Хочет отодвинуть все в сторону и… забыть хотя бы ненадолго. Как наставник, особенно когда он так старается спасти Джеймса и Регулуса, он не может себе этого позволить, но с этим изменением правил — это максимально близко к желаемому. — Сириус? Моргнув, Сириус оборачивается, открывая дверь и впуская Римуса внутрь, прежде чем захлопнуть ее. — Что? — Есть причина, по которой ты меня с собой затащил? — спрашивает Римус с легкой усмешкой. — Ты сказал, что идешь спать, и хотя я бы с удовольствием присоединился… мне все же скоро нужно уходить. — О. Точно. — Сириус снова моргает, почесывая висок. Честно говоря, он и сам не знает, зачем потащил Римуса с собой. Просто еще не был готов его отпустить. Впрочем, он никогда не бывает готов. — Прости, я просто... увлекся тем, что держал тебя за руку. Ты не обязан был идти. Эм… когда тебе нужно уходить? Римус смотрит за его плечо, на часы. — Мм, еще через два часа. Я могу остаться до этого времени. — Хочешь остаться? — уточняет Сириус. — Тут, со мной? — Нет, это же пытка, — дразнит его Римус и качает головой, когда Сириус слабо смеется и отводит взгляд. — Да, Сириус, я хочу остаться с тобой, пока не придется уходить. — Прекрасно, — торжественно заявляет Сириус, чувствуя, как волна радости накрывает его с головой, и на фоне всех хороших новостей он может наконец позволить себе прочувствовать это до конца. — Да, просто замечательно. У меня сейчас столько энергии, так что ты не против… ну, нормально будет, если я начну тебя заваливать разговорами, пока переодеваюсь? Потому что, честно, у меня ощущение, что я сейчас взорвусь. Тебе не обязательно слушать; можешь просто кивать — этого будет достаточно, чтобы меня занять. — Я с удовольствием послушаю, — говорит Римус, усмехаясь. Сириус фыркает и подходит, чтобы взять Римуса за плечи, ведет его к кровати и мягко надавливает, усаживая, лицом к гардеробной. — Если ты продержишься больше пяти минут, не отключаясь, я буду в шоке. Никто не выдерживает, когда я в таком состоянии, разве что Джеймс, но он обычно просто несется рядом, так что это немного другое. — Мне нравится слушать, как ты говоришь, — тихо произносит Римус, склоняя голову и глядя на него снизу вверх, демонстрируя изящную шею. — Что ж, тебе повезло, — улыбается Сириус, разворачивается на пятках, распахивает дверцу гардеробной и заходит внутрь. Следующие двадцать минут проходят под нескончаемую болтовню Сириуса, пока он с бешеной скоростью копается в вещах, ища, во что бы переодеться для сна — ему хочется чего-то классного, чего-то по-настоящему приятного, как будто, это награда за все, чего он сегодня добился. Время от времени он выглядывает из-за двери гардеробной, чтобы проверить, слушает ли его Римус — и тот всегда слушает. Каждый раз, когда Сириус высовывается, Римус все так же спокойно сидит на месте, с легкой, почти незаметной улыбкой на губах. Его взгляд всегда теплый, полный нежности и привязанности, и у Сириуса с каждым украдкой пойманным взглядом сердце начинает биться быстрее. Он тут же снова прячется, лицо горит, да и тело… тоже горит. Он, конечно, успевает выдать целую тираду о том, что и Регулус, и Джеймс могут скоро вернуться домой, и что первое, что он сделает, когда это случится — обнимет их и, возможно, вообще больше не отпустит. Потом он отвлекается на одежду и уходит в длинный монолог, потому что в Святыне у него есть выбор. — Я не так уж часто чувствую себя достаточно хорошо, чтобы надеть платье в Святыне, но ты должен знать, Римус, что я, черт возьми, великолепен в платье, — не может не заявить Сириус. Небольшая пауза, и Римус говорит: — Я не поверю в это, пока сам не увижу доказательства. — Ты просто хочешь увидеть меня в платье. — Да, безусловно, хочу. Сириус ухмыляется, выглядывает из-за двери гардеробной и приподнимает брови. — Тебе стоило бы увидеть меня с макияжем и уложенными волосами. А если я еще и каблуки надену? Прошло сто лет, но все шеи сворачивают, когда я прохожу мимо. — Я не сомневаюсь, — отвечает Римус, слегка прочищая горло. Сириус наклоняется дальше, пока одной рукой не упирается в стену, выставив напоказ торс, стоя в проеме гардеробной. Надо отдать Римусу должное, он изо всех сил старается держаться достойно и не опускать взгляд, чтобы не пялиться на Сириуса без рубашки. Хотя Сириус чувствует — его все это явно задевает, и это приятно. Потому что это он, и это нормально. — Ты правда хочешь увидеть меня в платье? — спрашивает Сириус. Римус моргает. — Конечно, если ты хочешь. — Тогда иди выбирай, — легко говорит Сириус и снова скрывается в гардеробной, прикусывая губу, чтобы не расплыться в широчайшей улыбке. — В гардеробную? — доносится голос Римуса. — А куда еще? — Просто… я имею в виду, ты там не голый? Сириус едва не захлебывается от смеха. — Есть только один способ это выяснить. Но вопрос в том — осмелишься ли ты, Римус Люпин? Опять тишина. Сириус разворачивается и ждет, потому что он уже знает, что Римус сделает. Это может занять немного времени, но он — упрямый засранец, которого всегда тянет на всякие проделки, куда более смелый, чем кажется. Так что, разумеется, он сейчас окажется в гардеробной вместе с Сириусом. И правда — спустя всего несколько секунд Римус протискивается внутрь. Гардеробная не самая маленькая, но для двух взрослых мужчин там явно тесновато — шаг в одну сторону, шаг в другую, и все. — О, привет, здравствуйте, — с притворной учтивостью тянет Сириус. — Привет, — отзывается Римус, слегка склоняя голову. — А ты не голый. — Да, я все еще в штанах. Разочарован, да? — с деланным вздохом говорит Сириус. — Безумно, — тихо отвечает Римус, но уже отвлекся: он протягивает руку и едва касается кончиками пальцев шрама у бедра Сириуса, на животе. — Этот почти убил меня, — комментирует Сириус, глядя вниз. Прошло уже десять лет, и шрам лишь чуть поблек. — Убил бы, если бы не оказался последней раной, полученной перед тем, как я выиграл. Меня вытащили и зашили, пока я не истек кровью, но не все раны можно залечить без следа. — Да, я знаю, — тихо говорит Римус. Он снова осторожно проводит пальцами по шраму, и Сириус чувствует, как по его позвоночнику пробегает дрожь от этого прикосновения. — У тебя ведь еще есть, да? Ты как-то упоминал об этом. — У меня есть один на задней стороне икры, от стрелы, — говорит Сириус и разворачивается. — А вот этот, поперек спины — от удара мечом. Римус тихо гудит и тянется, чтобы провести пальцами по этому шраму тоже. Он тянется от левого плеча Сириуса и до самого низа спины. — Ноет, когда холодно, да? — Ага, — тихо отвечает Сириус, нахмурившись. Римус говорит так, будто знает, будто понимает. Хотя он ведь и сам говорил, что у него есть шрамы… — Еще у меня есть ожог на правом колене. Этот — неприятный. Не слишком большой, но зажил прямо на арене, так что они уже ничего не могли сделать. — Этого вообще не должно было случиться, — шепчет Римус. Сириус медленно разворачивается обратно. — Уже поздно об этом думать. Но, знаешь, с другой стороны — шрамы ведь сексуальны. — Я… — Римус моргает, потом усмехается, и его глаза мягко светятся, когда он расплывается в улыбке. — Да ну? — Ну, не станешь же отрицать, что с ними я только привлекательнее стал? — Сириус игриво приподнимает брови и, по сути, уже откровенно выпрашивает комплименты. Ему хочется их. Он хочет, чтобы Римус смотрел на него и ему нравилось то, что он видит. — Не стану, — соглашается Римус, и Сириусу с трудом удается не подпрыгнуть от радости. — Правда, твое тело, это галактика, а твои шрамы, это звезды. Сириус снова оказывается выбит из колеи. Он смущается за секунду. Он знает, что покраснел — чувствует жар на лице, да и по глазам Римуса это видно: тот смотрит на него с такой нежной, довольной улыбкой. У Сириуса перехватывает дыхание, будто Римус только что украл у него весь воздух. Поэтому голос у него выходит хриплым шепотом: — Хочешь слетать в космос? — Больше всего на свете, — отвечает Римус. И этого Сириусу хватает, чтобы преодолеть оставшееся между ними расстояние, но Римус все равно опережает его и сам накрывает его губы поцелуем. Сириус тут же теряется в этом, прижимаясь ближе, вплетая пальцы в волосы Римуса. Он вздрагивает, когда руки Римуса касаются его обнаженной кожи — скользят по бокам и по спине. Они оба тяжело дышат, срываясь на прерывистое, неровное дыхание, когда их губы разлепляются лишь на секунду, чтобы снова найти друг друга. Одна рука Римуса скользит вверх по его пояснице, вторая — опускается вниз, сжимая бедро, и он начинает отступать, ведя Сириуса с собой. Сириус готов идти куда угодно, делать что угодно — лишь бы это было то, чего хочет Римус. Так он и оказывается, врезавшись в дверь гардеробной, та гремит, мешая, но Римус не думает ни секунды — резко отодвигает ее в сторону, даже не прерывая поцелуй. Дверь с грохотом распахивается, и у Сириуса захватывает дух от этого звука. Вся атмосфера вокруг словно заполняется этой срочностью, и от того, насколько сосредоточен на нем Римус, у Сириуса буквально подгибаются колени. Римус придерживает его, не давая упасть, и Сириусу, по правде говоря, все равно на равновесие. Весь его мир сейчас — это жар губ Римуса и то, как его пальцы зарываются в волосы. Римус делает с языком нечто настолько грешное, что из груди Сириуса вырывается низкий стон. Он никогда раньше не слышал, чтобы сам издавал такой звук — такой отчаянный, нуждающийся. Ему самому непонятно, нравится ли ему это, но Римусу — определенно да. Пальцы Римуса крепче впиваются в волосы — не больно, но достаточно, чтобы Сириус откинул голову назад, что он и делает. Тогда Римус отрывается от его губ и переключается на шею. Сириус даже не специально, но выгибается навстречу, сжимая пальцы в его волосах — мягких, обвивающих костяшки. От того, как Римус целует его шею, у Сириуса голова становится пустой, как в тумане. Будто разум унесло куда-то далеко. Он чувствует слабость во всем теле, весь дрожит, но это хорошее чувство. Очень, очень хорошее. Он правда чувствует, будто вот-вот просто упадет. Откинуться бы на пол и просто… полежать. Не потому что хочет, а потому что все настолько захватывает, что тело просит передышки. Римус этого, похоже, не замечает, и Сириус не винит его. Он очень, очень занят, и Сириус ни за что не станет его останавливать. Зубы слегка прикусывают кожу на шее — легкий пробный укус, и Сириус снова издает тот же звук. Высокий, тонкий стон, наверное, слишком громкий, но он не может сдержаться. И, похоже, Римусу это нравится — он прижимается к Сириусу еще теснее. — Римус, твоя… я… можно мне… я хочу… — Сириус не в состоянии связать фразу, но Римус все равно понимает, что он просит. Без колебаний Римус отступает на шаг и сдергивает с себя рубашку, небрежно перекидывая ее через голову. Все та же — серая, свободная, как у всех слуг. Безликая, незаметная. И преступно ненужная, потому что под ней… Сириусу уже доводилось прикасаться к груди и плечам Римуса, и он знает, насколько тот крепкий, но видеть это — совсем другое. Из его горла вырывается сдавленный звук, и он тянет руку, чтобы дотронуться, ощущая, как подкосились ноги. Римус — чертовски красив. — Когда мне скучно в камере, я тренируюсь, — объясняет Римус. — Вижу, — хрипит Сириус, будто сейчас расплачется. И он правда чувствует, что может. Знаете, как бывает — смотришь на кого-то настолько красивого, что хочется плакать? Вот Сириус только что это узнал. — Римус, ты… черт побери, ты… — О, я не весь такой идеальный, — бормочет Римус. — Посмотри на мои шрамы. Будет честно, наверное. Сириус моргает, когда Римус разворачивается, и затем резко вдыхает. Потому что, мать его… О. У Римуса шрамов куда больше, чем у него самого. И за каждым — явное насилие, жесткость, пережитый ужас. У Сириуса буквально уходит земля из-под ног, когда он пытается представить, через что Римусу пришлось пройти. Вся спина Римуса покрыта тонкими, пересекающимися шрамами — Сириус может лишь догадываться, что это от кнута. Шрамы тянутся от лопаток до самого низа спины. Некоторые заходят и на бока, но не сильно. Все сосредоточено в этой области, и Сириус понимает, что это. Это может быть только одно. Римуса били плетью. Много раз. Это не просто следы от одного случая — некоторые шрамы старее других, выцветшие, некоторые пересекаются. — Это Святыня с тобой так? — выдыхает Сириус. — Вообще-то нет, — тихо отвечает Римус. — Я получил их задолго до того, как попал в Святыню. В моем дистрикте людей все еще наказывали плетьми. — Черт, Римус… — мрачно бормочет Сириус, качая головой. Он наклоняется и целует один из шрамов. Римус тихо вздыхает, и Сириус целует снова. И снова. Столько, сколько может дотянуться, стоя за ним. Когда отстраняется, говорит: — У тебя больше звезд, чем у меня. — Не думаю, что это звезды, — бормочет Римус, разворачиваясь обратно. — Они словно вырваны из кожи… это… не знаю, скорее кратеры. — Раз уж мы выбрали космическую тему, то напомню тебе: на Луне есть кратеры. Значит, ты — Луна. Моя Луна, — легко говорит Сириус, наклоняясь, чтобы поцеловать его в челюсть. Римус хмыкает, выдыхая слабый смешок. — Твоя Луна? Серьезно? — Ну, ты же знаешь, Сириус — одна из самых ярких звезд на небе. Я буду твоей звездой, если ты будешь моей Луной, — задумчиво говорит Сириус, произнося слова между поцелуями, двигаясь к шее. — Мы уже что-то значим друг для друга, так что стоит это как-то назвать. Нельзя украсть Луну, нельзя удержать звезды, но нам повезло хотя бы узнать о них. Разве это не про нас? — Да… — шепчет Римус. — Да, это про нас. И в следующий миг он поднимает лицо Сириуса, целует его жадно, резко, и Сириус сдерживает стон прямо в его губах. Римус снова начинает отступать, увлекая Сириуса за собой, и на этот раз не останавливается, пока они не падают на кровать. Они приземляются с легким подпрыгиванием, и у Сириуса кружится голова, пока Римус переворачивает их, сползая чуть ниже, чтобы оторваться от поцелуя и вновь приникнуть к его шее. Сириус снова издает тот самый отчаянный звук, потому что Римус снова оставляет засосы. Как и утром. Тогда люди заметили. Люди смотрели. Люди делали выводы. А Сириус испытывал тайное удовольствие от того, что эти засосы оставил именно Римус. И он делает это снова, поворачивая их так, чтобы они лежали бок о бок, прижимаясь ближе, в жаре и жадности. Когда они сближаются, нога Римуса оказывается между ног Сириуса — и… о да. Это что-то. Это даже слегка пугает, потому что Сириус совсем не одет для такого момента. Его штаны — мягкие и свободные, с достаточным пространством, чтобы даже малейшее движение бедер приносило неприлично много удовольствия. Его рот приоткрывается, грудь тяжело вздымается, а Римус продолжает. — Ладно, ладно, это… Римус, — срывающимся голосом выдавливает Сириус, рука падает на кровать, пальцы вцепляются в простыню. Его бедра снова двигаются сами по себе, тело точно знает, чего хочет, даже если разум сейчас — сплошной хаос. Из его горла вырывается еще один высокий, жалобный звук. Это приятно. Очень приятно. Слишком приятно. — Римус, я… я, эм, не могу… я не… это слишком… Римус целует его шею, издавая тихий звук, как будто слышит, но Сириус не уверен, что он действительно слушает. Не со злым умыслом, просто он слишком, слишком поглощен происходящим. Это становится очевидным, когда он находит новый участок кожи на шее и начинает целовать с жгучей настойчивостью, оставляя засос. Бедра Сириуса снова дергаются, волна удовольствия прокатывается по всему телу, и он выдыхает ругательство, ударяя рукой по кровати. Это заставляет Римуса вздрогнуть, он отрывается, отступает немного и смотрит на него. — Ты в порядке? — спрашивает он, моргая, будто выходит из транса. — Да. Нет. То есть… — Сириус пытается сделать глубокий вдох, но трудно, когда тело продолжает двигаться само по себе. Он пытается остановиться, но бедра будто живут своей жизнью — они уже поняли, что и как приносит удовольствие. Он снова двигается, снова всхлипывает, рука соскальзывает с волос Римуса, вцепляясь в его плечо, как за спасательный круг. — Сириус? — мягко зовет Римус, его пальцы скользят в волосы, успокаивающе прочесывают их, будто он наконец понял, что Сириусу тяжело. И Сириус так рад, что он это заметил, хоть это и делает все еще сложнее, потому что прикосновение Римуса к его волосам тоже чертовски приятно. — Я… это просто чертовски приятно, — выпаливает Сириус, как идиот, будто это не стало уже до боли очевидным. Вторая рука соскальзывает с волос Римуса обратно на кровать, он цепляется в простыню и с силой дергает ее, будто ему не хватает воздуха. Римус тихо хмыкает. — Ну, да, так и должно быть. Это же… это хорошо, разве нет? — Римус, Римус, — выдыхает Сириус, имя вырывается из него, как удар. Он уже буквально извивается под ним, ощущая, как в его голосе переплетаются растерянность и удовольствие. Потому что да, это хорошо, но… — Сириус, — говорит Римус твердо, и его рука резко опускается, крепко сжимая бедро Сириуса, останавливая его движение. Сириус резко вдыхает, будто задыхается, впиваясь пальцами в плечо Римуса и цепляясь ногтями в простынь. Как ни странно, остановка ощущается даже хуже, чем продолжение. Но в то же время, это облегчение. Сириус пытается прийти в себя, но у него плохо выходит. Он смотрит на Римуса, как на божество. Или как на древний ужас, пришедший разрушить все, что он знал. Лицо горит, и он, пылая от стыда, признается: — У меня… проблема. Я думаю… я почти уверен, что вот-вот… кончил бы с тобой. Римус ненадолго замолкает, а потом спокойно спрашивает: — И почему это проблема? — Потому что я… — Сириус запинается, пытаясь подобрать слова, все еще переполненный ощущениями, сгорающий от желания продолжить. Он внутри себя разрывается пополам, и это злит. — Я никогда не хотел. Никогда… я не думал, что это будет… Я… — Сириус, — мягко говорит Римус. — Дыши. — Я стараюсь, — сквозь зубы шипит Сириус, и Римус смотрит на него с такой нежностью, с таким пониманием, что Сириус почти теряет равновесие. — Это проблема, потому что… это как будто я — именно то, что они про меня думают. Пока я не получал удовольствия, пока не кончал — быть секс-символом было не так страшно. Но посмотри на меня. Я… я как с цепи сорвался. И это… это… — Ладно, тихо, просто… — Римус поднимает руку и делает то, чего Сириус совсем не ожидает, он нежно проводит ладонью по его лбу, убирая волосы. — Все в порядке. Кажется, теперь я понимаю. У тебя сложные отношения с желанием. Это не твоя вина. Ты… тебе стыдно? В этом дело? Сириус тяжело глотает. — Да. — А не нужно, — тихо говорит Римус. — Правда, Сириус. В том, чтобы чувствовать себя хорошо, нет ничего плохого. Ты имеешь право получать удовольствие, делать то, что хочешь. И если ты не хочешь — в этом тоже нет ничего плохого. Стыдиться нечего. Твое желание — это твое. Оно не принадлежит никому, кроме тебя. — Я был очень громким, — бормочет Сириус, и это, наверное, звучит глупо, но ему и правда стыдно. Римус открывает рот, потом закрывает, прочищает горло и кивает. — Да, ты был. — Сириус стонет и зажмуривает глаза, но Римус терпеливо ждет, пока он снова посмотрит на него, и улыбается. — Но в этом нет ничего плохого. И… если тебе важно, то мне это понравилось. Тебе не нужно молчать, Сириус. — Это как будто я подтверждаю их слова, — шепчет Сириус, сжимая простыню. — Я не хочу этого, Римус. Но это… было так хорошо. — Это не про них, — тихо отвечает Римус. — Сириус, это не имеет никакого отношения ни к кому, кроме нас. Это между мной и тобой. Ты можешь получать удовольствие. И я… я рад, что тебе понравилось. Потому что если бы не понравилось, я бы сильно расстроился после всего этого. Но мы и не обязаны ничего делать. — Но я хочу, — с раздражением говорит Сириус. — Я правда хочу. А ты?.. Ты хочешь? — Я… да. Но все в порядке, если ты не можешь или не готов. Мы можем подождать, — мягко отвечает Римус. — Подождать, — повторяет Сириус. — Мы можем… подождать. — Можем, — подтверждает Римус. — До тех пор, пока ты не будешь готов. И даже если никогда не будешь — это тоже нормально. Сириус облизывает губы и медленно кивает. — Хорошо. Подождем. Мне просто… нужно привыкнуть к этим ощущениям. Я никогда раньше такого не чувствовал, понимаешь? А это… это помогало мне в Святыне. Все они думают, что я шлюха, но я даже никогда не кончал. — Подожди… — Римус слегка отстраняется. — Ты хочешь сказать, что даже когда был один… никогда? — Я же говорил, — с горькой усмешкой отвечает Сириус. — Быть их секс-символом отбило все желание. Мне было шестнадцать, когда я попал в Игры, Римус. За годы ни разу не возбудился. Я даже думал, что уже не смогу. А когда это все-таки произошло… я чувствовал себя… грязным. Я ничего не сделал. Никогда ничего не делаю. Они заставили меня поверить, что если я позволю себе это, то стану именно тем, кем они меня считают. Римус выглядит потрясенным. Потом — злым? Его челюсть напрягается, и он тянется, крепко берет Сириуса за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Они отняли у тебя право на удовольствие. И от этих слов у Сириуса сжимается сердце. Хрипло он признает: — Да. Отняли. — Хочешь его вернуть? — спрашивает Римус. — Да, — шепчет Сириус. — Ты можешь. Это твое. И только ты решаешь, как к нему относиться, — говорит Римус с уверенностью. — Мы не обязаны ничего делать. Но если ты захочешь, когда будешь готов, то ты имеешь полное право позволить себе чувствовать хорошо. — Хорошо, — выдыхает Сириус, губы пересохли. Его взгляд скользит обратно к губам Римуса. — Мы можем… то есть… мы можем просто поцеловаться? Мне очень… очень понравились поцелуи. Римус тихо смеется, глядя на него с теплом. — Да, ты это ясно дал понять. И, к счастью, мне тоже понравились. Очень. Так что, этим и займемся. Только этим. И они так и делают. Только это. Сириус сжимает простыни и позволяет Римусу медленно, очень медленно, увести его прочь от стыда, оставляя его разбитым, целиком в поцелуях — снова и снова и снова. И все, о чем Сириус может думать — это Луна и звезды. О том, что их нельзя украсть, нельзя удержать, но любить их все равно стоит. Вот что это такое, думает он. Вот что это. Вот кто мы.