Crimson Rivers \ Багровые Реки

Римус стучит в дверь Сириуса без малейшего колебания. Просто поднимает руку — по собственной воле — и стучит. Без страха, без тревоги, без сдержанности. Его внутренние запреты словно убраны, и он чувствует себя чертовски хорошо. Сириусу не нужно много времени, чтобы открыть дверь — и вот он, стоит на пороге с яркими глазами и влажными волосами. Он выглядит более отдохнувшим, чем обычно, хотя синяки под глазами от недосыпа остались, пусть и слегка побледнели за ночь. Он, конечно же, выглядит прекрасно, и первая мысль, которая приходит Римусу в голову — он бы хотел его поцеловать. Это... возможно, грубо, если честно, но мысль все равно держится — дерзкая, дикая, неугомонная. Даже без «привет»? Соберись, Люпин, — думает он, но, в свою защиту, теперь он знает, каково это — чувствовать губы Сириуса на своих. Они такие мягкие, невыносимо мягкие. Римус уже одержим, после всего одного поцелуя. — Привет, — выдыхает Сириус, рассеянно крутя ручку двери и глядя прямо на Римуса, пока румянец все сильнее заливает его щеки. — Привет, — отвечает Римус, уголки его губ поднимаются в улыбке. — Я был… то есть, я не спал. Я просто принял душ. Я тебя не избегал, — выпаливает Сириус. Римус приподнимает бровь.  — Я и не думал, что ты избегал. С чего бы? — Ты… помнишь прошлую ночь? — с напряжением в голосе спрашивает Сириус. — Хм, — протягивает Римус, уголки его губ снова дергаются. — Прошлая ночь… прошлая ночь… Мы смотрели Игры, потом пекли кексы… Да, помню. Но это не вызывает у Сириуса улыбки или смущенного румянца, как ожидал Римус. Вместо этого он выглядит… неловко, или, может, тревожно и расстроенно, или все вместе.  — Римус, ты… эм, пожалуйста, только не шути на тему… воспоминаний. У меня… проблемы с памятью, так что это все… сложно. — Проблемы с памятью, — повторяет Римус, и его тут же охватывает волна вины, потому что он действительно подшутил над Сириусом. Он предположил, что вчерашняя реакция Сириуса и начало Игр были чем-то вроде посттравматической вспышки. Он не знал, что это обычное дело, повторяющаяся проблема в повседневной жизни — даже в хорошие дни. Или, в основном хорошие дни. — Это не… — Сириус тяжело вздыхает. — Это не из-за арены. Ну, то есть, из-за нее, но не в физическом смысле. Не из-за удара по голове или чего-то такого. У меня куча всяких проблем после арены, и большинство из них касаются головы, а не тела. Иногда я просто… как будто исчезаю, неосознанно, и потом не могу вспомнить, что произошло в это время. Тело функционирует, но меня, по сути, нет. Как ты сказал, будто я отсутствовал — так и есть. Я действительно отсутствовал. — О, — мягко произносит Римус, сердце сжимается. Он догадывался, но теперь узнал подробности. — Это… есть какие-то триггеры? — Иногда, да, — признает Сириус. — Думаю, это своего рода защитный механизм. Когда я очень расстроен, зол или под сильным стрессом — мозг просто блокирует все. А иногда это происходит просто так, без причины. Я ничего не могу с этим поделать, если честно. Раньше, когда я был моложе, было хуже, сейчас жить с этим проще, но это все равно… не исправить. — И ты не можешь вернуть эти воспоминания? — спрашивает Римус. — Нет. Никогда, — тихо отвечает Сириус. Он тяжело вздыхает и начинает теребить рубашку. — У меня вообще память — полное дерьмо. Особенно до Игр, там все очень фрагментарно. А первый год после игр я почти не помню. Сами Игры… Конечно, их я помню. Каждую, блядь, секунду. Что просто… — Он усмехается. — Единственное, что я хотел бы забыть, и именно это помню лучше всего. Римус морщится.  — Это… — Пиздец? Отстой? Ага, я знаю. — Сириус бросает рукой, выглядит раздраженным, и он имеет на это полное право. — В общем, с памятью у меня все сложно и хрупко. И… иногда у меня бывают очень счастливые воспоминания, которые… не факт, что настоящие, или я не уверен, что они настоящие, или они фрагментированы и перепутаны. Кто знает, что там у меня в голове. Так что если… если у меня есть очень-очень хорошие воспоминания, которые кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой, я… обычно сомневаюсь в них. — Понимаю, — тихо говорит Римус, и его сердце ноет за человека перед ним. Человека, который этого не заслужил. Никто не заслуживает такого, но Сириус… О, это разрывает Римусу сердце. Ему хочется найти всех, кто хоть как-то навредил Сириусу, и просто… разорвать их. Сириус прочищает горло. — Так вот. У меня есть одно очень, очень хорошее воспоминание о прошлой ночи, и я очень надеюсь, что оно не было сном. Скажи, пожалуйста, мы действительно поцеловались? — Да. Мы действительно поцеловались. И это было прекрасно, — говорит Римус, и Сириус тут же расслабляется. Его глаза загораются, а затем на лице появляется та самая улыбка, от которой Римус каждый раз тает. Как бы ни было грустно, что Сириусу пришлось спрашивать, все же мило, что он может быть счастлив от этого снова. Он ведь был так же счастлив и в первый раз. — Великолепно! — радостно восклицает Сириус, как будто он сторонний наблюдатель, которому подтвердили заветную теорию, и он в восторге от того, что оказался прав. Римус никогда не видел ничего настолько одновременно трагичного и очаровательного. Сириус бросает ему игривый, как бы соблазнительный взгляд. Возможно, это шутка, но выглядит это… чересчур хорошо. — А он был таким же хорошим, как я помню? — Именно таким же хорошим, как ты помнишь, — уверяет его Римус, забавно наблюдая, как Сириус еще шире улыбается и делает вид, что кланяется. — Спасибо, спасибо, — говорит он с пафосом, будто принимает награду и произносит речь. — Я хотел бы поблагодарить Мэри Макдональд, свою подушку, тыльную сторону ладони и щеку Джеймса Поттера за тот случай, когда я лизнул его, чтобы утвердить свое доминирование и заявить права, когда мне было тринадцать, и Захария Зиллоуэй посмел назвать Джеймса своим лучшим другом. Ну да, он и вправду произнес речь. Придурок. Римус тяжело вздыхает, слабо смеется и закрывает лицо рукой, настолько беспомощно влюбленный, что это уже даже смешно.  — Ты его лизнул? — Как пес, прямо по щеке, от самого уха и до подбородка, — весело говорит Сириус. — А потом я уставился прямо в глаза Зиллоуэю, пока тому не стало настолько неловко, что он просто ушел. — И что на это сказал Джеймс? — с усмешкой спрашивает Римус, опуская руку. Сириус хохочет. — Он подумал, что это было уморительно. — Конечно, он так подумал, — говорит Римус. — Вы оба невыносимы. — Его точные слова были: «О, ну тогда в следующий раз почему бы тебе просто меня не обоссать?». А я ему сказал, чтобы не провоцировал, потому что я запросто могу. А он взял меня на слабо, и я бы это сделал, между прочим, но через неделю у Зиллоуэя появился новый лучший друг. Джеймс говорит, что он оказался изменщиком, но мне больше нравится думать, что он понял, что я его победил, — объясняет Сириус, пожимая плечами. — Почему меня это совсем не удивляет? — бормочет Римус. — В свое оправдание, мне тогда было всего тринадцать, — улыбается Сириус, но улыбка чуть съезжает, брови нахмуриваются. Потом он морщится. — Или двенадцать? Я точно не… ну, я знаю, что мы были молоды. Это я помню. Впрочем, неважно. Ты суть уловил. Римус мягко улыбается. — Да, уловил. — Он делает паузу, затем глубоко вдыхает. — Можно я… спрошу? Если тебе неудобно говорить об этом, то не надо, правда. Просто… — Нет-нет, все нормально, — Сириус прочищает горло. — Спрашивай. — Это просто… — Римус замолкает, подбирая слова. — Что ты хочешь, чтобы я делал? Когда это происходит, я имею в виду. Ты ведь продолжаешь вести себя как обычно, так что… Я, наверное, имею в виду, как ты хочешь, чтобы я тебе помог. Сириус моргает. — О. Ну, я… честно говоря, не знаю. До тебя никто даже не замечал, что я… исчезал. Потому что, как ты и сказал, я продолжаю действовать, и это трудно заметить. — Ладно, — говорит Римус. — Если есть что-то, чего ты не хочешь, чтобы я делал, то тоже скажи. Хотя я в любом случае вряд ли бы делал что-то, но, думаю, ты понимаешь, о чем я. — Да, понимаю. Меня это не беспокоит, — говорит Сириус. — Ну… понятно, что меня бесит, что я все время что-то забываю против своей воли, но я не об этом. Я имею в виду, что мне не неприятно, что это случается рядом с тобой, и как ты на это реагируешь. Я тебе доверяю. Он говорит это так непринужденно, будто это нечто само собой разумеющееся, что-то, что все и так знают. Он даже глазом не моргнул, как будто всегда это знал. Римус чувствует, как сердце раздувается до боли, будто вот-вот взорвется. Он даже не осознает, что собирается сказать, пока слова уже не слетают с губ в спешном выдохе: — Пожалуйста, скажи мне, что ты уже почистил зубы, потому что я очень хочу снова тебя поцеловать. Сириус расплывается в широкой улыбке, едва сдерживает смех и тянется к Римусу, хватая его за воротник и медленно, очень медленно подтягивая к себе. — Тебе повезло, зубы, на самом деле, почищены, — дразнит он и тут же притягивает Римуса в поцелуй, чтобы это доказать. На этот раз, без колебаний. Сириус целует его с готовностью, с желанием, будто жаждет этого не меньше, чем Римус. Он обхватывает его лицо рукой, другой зарывается в волосы, целует и целует, так глубоко, что Римус напрочь теряет связь с реальностью. Все, что вне этих рук, этих губ — просто не имеет значения. Римус тянет Сириуса ближе, чтобы почувствовать его лучше. Он такой… черт, он просто идеален. Все в нем прекрасно: жар его рта, мягкость волос, то, как он склоняется, чтобы быть ближе. Легкое скольжение языка Сириуса — пробное, любопытное — и тихий звук, вырывающийся из него, когда он разворачивается, прижимая Римуса к двери. Римус поддается с готовностью, уже потерявшись в ощущениях, его пальцы в волосах Сириуса, его зубы, играющие с нижней губой, исследуя, пробуя. Это почти… неуклюже? Будто Сириус не до конца уверен, что делает, что ему нравится, а что нет, и он только разбирается. Римус сомневается, что это правда, но признает, что ему нравится эта тщательность. Сириус старается, чтобы поцелуй получился по-настоящему хорошим, и, черт возьми, он действительно восхитительный. Чем дольше они продолжают, тем более уверенным становится Сириус, и Римусу вполне по душе просто стоять здесь и позволить Сириусу делать все, что ему вздумается. Но нижняя губа Сириуса слишком соблазнительна, чтобы игнорировать ее дольше, ему просто необходимо прикусить ее. На самом деле, есть много чего, что ему необходимо сделать, и он собирается это сделать, потому что Сириус позволяет. Более того, судя по мягкому стону, вырвавшемуся у него, и тому, как он прижимается ближе, он это не просто разрешает — он за. Он такой, такой отзывчивый. Реагирует на каждое движение, будто чувствует все это впервые, как будто Римус открывает ему, что значит — чувствовать себя хорошо. Римус знает, что это вряд ли так, но ощущение божественное. Поцелуй обрывается, когда Сириус делает глубокий вдох, его пальцы сжимаются в волосах Римуса, по телу пробегает дрожь, и он делает паузу, чтобы перевести дыхание. Он тяжело дышит. Римус хрипло смеется, тепло, тихо, а затем склоняется и касается губами его челюсти, скользя вниз, к шее. — О, это… мм, это просто… — Сириус обрывает себя с придушенным звуком, его голова откидывается назад — видимо, Римус нашел особенно чувствительное место. Сириусу это явно нравится, потому что он выгибается ближе с глухим стоном. Римус немного отстраняется, с завидным самоконтролем. — Мне не стоит делать это слишком часто. Ты так легко покрываешься засосами. — Все равно. Делай, — шепчет Сириус, дергая Римуса за волосы. — Люди увидят, — предостерегает Римус. — Надумают себе, выдумают истории… — Пусть, — перебивает Сириус, едва дыша. — Мне плевать, что они там себе думают. Не позволяй этому остановить тебя, потому что меня это точно не остановит. — Никто не узнает. Они посмотрят на тебя и подумают, что ты провел ночь с каким-то спонсором. Посмотрят на следы, и позавидуют вымышленному богачу из своей головы. Некоторые даже заявят, что это были они, но никто не узнает правду. Кроме тебя, когда ты посмотришь в зеркало, — шепчет Римус, сдаваясь и возвращая губы к шее Сириуса. Он действует медленно, мурлыкая от удовольствия, когда Сириус буквально дрожит в его объятиях. — И меня. Я тоже буду знать. — Да, да, да, — повторяет Сириус, голос его высокий, будто он только что услышал лучшую новость в жизни. В этот момент Римус думает, что мог бы убедить Сириуса согласиться абсолютно на все. Он такой... искренний, готовый отдаться чувствам. Тогда Римус делает это нарочно, и делает это с целью. С полной концентрацией. Он оставляет засосы на его шее — вверх и вниз по боковой линии, выше и ниже. Все это время Сириус тяжело дышит, всхлипывает, шипит сквозь зубы, а Римус закрывает глаза, наслаждаясь его звуками. Сириус извивается в его руках, не зная, куда деваться, дергает Римуса за волосы, и тот опускает руки ему на талию, чтобы удержать на месте. Сириус пугается себе под нос и с силой шлепает ладонью по двери прямо у головы Римуса. Римус вздрагивает и слегка отстраняется, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.  — Прости, прости, я… черт, извини. Это просто… я не ожидал, что это будет так хорошо. Прости. Не… не останавливайся. Со мной все отлично, Римус. Мне прямо сейчас просто охренительно. — Ладно, — говорит Римус, едва сдерживая смех. Он морщит нос и наклоняется, чтобы ткнуться им в нос Сириуса, за что получает тихий смешок. — Только не сломай дверь. Или руку. — Постараюсь, — выдыхает Сириус, явно обессиленный. Римус широко ему улыбается и поддразнивает. — Что, ни один из бывших не умел тебя порадовать? — Эм… — Сириус прочищает горло. Его зрачки расширены, лицо раскраснелось, но Римус сразу замечает, что это румянец не от возбуждения, а от смущения. Он ерзает и неловко улыбается, — В том-то и дело. У меня не было бывших. Я… я ни с кем не был. — Ты… — Римус моргает, по-настоящему удивлен. — Что? Сириус хмурится. — Я знаю, какая у меня репутация, но ты же сам говорил, что не веришь во все это дерьмо. — Не верю, — быстро говорит Римус, глаза расширены. — Я просто… ну, думал, может, дома кто-то был? Или какой-то Святой здесь, просто не так много, как говорят. Что, кстати, абсолютно нормально, Сириус. Сириус фыркает. — Ну, нет, никого не было. Единственное, что я делал — это поцеловал Мэри Макдональд, когда мне было шестнадцать. И все. Больше ничего. Как ни странно, когда тебя превращают в объект сексуальных фантазий для Святыни, это напрочь отбивает желание к сексу. — Хорошо, это… — Римус мягко смотрит на него. — Это нормально, Сириус. То есть, на самом деле, это ни хрена не нормально, это ужасно, и мне жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться. Но в смысле — мы не обязаны ничего делать. — Ну… отлично, — резко бросает Сириус, явно обороняясь. Римус его чем-то задел, или расстроил, или и то и другое. Он отстраняется, выглядит напряженным и раздраженным. — Отлично, потому что мы и не будем. Римус поднимает руки в жесте капитуляции. — Конечно. Сириус продолжает хмуриться, и между ними повисает почти удушающая тишина. Но через пару минут Сириус снова набрасывается на него, как ни в чем не бывало. В одну секунду он снова целует Римуса, прижимает его к двери с такой страстью, будто только что открыл для себя чудо. Римус смеется в поцелуе, не в силах удержаться, и Сириус бормочет «самодовольный ублюдок» ему в губы, прежде чем буквально врывается в его рот языком, предоставляя ему какое-то занятие, помимо смеха. Римус с радостью принимает этот подарок. Они все еще целуются — и весьма активно — когда раздается испуганный вскрик, и они резко отстраняются, чтобы увидеть Пандору, зажимающую глаза ладонью и отворачивающуюся в сторону. — О! Я не… Я просто хотела разбудить Сириуса. Простите. — Все в порядке, — прочищает горло Римус и выпрямляется. — Правда, Пандора, все нормально. — Я приготовила завтрак, — слабо говорит она, все еще не открывая глаз. На ее губах появляется легкая улыбка. — Простите, что прервала. Я просто не знала, что вы… дошли до такого. — Это свежее развитие событий, — бормочет Сириус. — Ну, это прекрасно, — бодро заявляет Пандора. — Тогда я пойду. Оставлю вас с вашим… развитием. Да. Простите. — Спасибо за завтрак! — благодарно зовет ей вслед Римус, и Пандора лишь машет через плечо, тихонько хихикая, исчезая в коридоре. Сириус стонет и утыкается лбом в плечо Римуса, легонько бьет им в знак страдания. — Я даже не услышал, как она подошла. — Если тебе станет легче, то я тоже, — говорит Римус, проводя пальцами по его волосам. Потом осторожно поднимает его лицо, и Сириус поддается. Римус целует его коротко, нежно, и Сириус тихо вздыхает, когда он отстраняется. Римус улыбается. — Пойдем. У тебя длинный день, и тебе нужно позавтракать. — Ага, — кивает Сириус. — Да. Завтрак. Смеясь, Римус берет его за руку, сплетает пальцы и тянет за собой по коридору. Сириус идет следом, с кривоватой, но абсолютно счастливой улыбкой. ~•~ Джеймс знает, где он с Регулусом находятся, но старается этого не показывать. Его план — просто мимоходом сказать: «О, посмотри, какая удобная пещера», а потом затащить Регулуса внутрь, пока тот не начал подозревать. Наверняка это сработает. Идет пятый день. В живых остались одиннадцать трибутов. С момента смерти Мальсибера никто больше не погиб, и тот факт, что группа людей смогла так долго прятаться в пещере, оставаясь в безопасности, только сильнее подталкивает Джеймса — ему почти до отчаяния хочется доставить туда Регулуса. Хотя бы на день-другой. У них будет численное преимущество перед Пожирателями смерти, а так как он и Регулус уже убили троих из семи, Джеймс считает, что им необходимо укрытие, где их не смогут легко найти. Им нужно больше времени. Прошлый день был… плохим. Очень, чертовски плохим. Хотя, если честно, все дни были такими. Но все же. Вчера Джеймс и Регулус почти не разговаривали и не смотрели друг на друга — каждый из них был поглощен своими мыслями, болью, горем и злостью. Это состояние перешло и на сегодняшний день. Они встали поздно, потому что всю ночь просыпались от кошмаров, так что выспаться толком не удалось. Регулус снова молчит, а Джеймс настолько вымотан, что его искренне тянет присоединиться к этой тишине. Пошутить или найти тему для разговора внезапно кажется невероятно трудным делом; Регулус замкнулся в себе, а Джеймс чувствует, будто в нем самом погас свет. Тем не менее, он серьезно вчера говорил Сириусу, что они все еще здесь, они все еще борются, и план по-прежнему в силе. Джеймс собирается провести Регулуса через все это, и ничто его не остановит. На этом этапе уже не существует такой силы, которая могла бы помешать ему. Это — его главная мотивация на арене. Это единственное, что удерживает его от того, чтобы просто сесть и… разрыдаться. В каком-то смысле, Джеймсу хочется поблагодарить Регулуса за это, потому что даже сейчас — даже здесь — он находит в нем утешение. Цель. Надежду. Регулус сам того не зная, дает Джеймсу причину жить, бороться, просто самим фактом своего существования. Осознавая это, переживая все, что происходит на арене, Джеймс начинает понимать о себе вещи, о которых раньше не задумывался. Во-первых, он — опекун по натуре. Ему нравится заботиться о других. Ему становится легче, когда он помогает кому-то чувствовать себя лучше, и он, как правило, умеет это делать. Это дает ему чувство значимости. Иногда это утомительно, иногда — истощает, иногда он забывает, что сам тоже нуждается в поддержке, но в целом, это самое значимое, что он когда-либо делал. Во-вторых, он слишком привязан к своим моральным принципам. Он думает, что если бы Регулус не был рядом, ему было бы трудно драться. Цель, на которой он может сфокусироваться — что-то, что выше его желания просто выжить — возможно, именно это и помогло ему продержаться так долго. Он убивал людей. Отнимал жизни. И он не уверен, смог бы на это решиться, если бы не сражался ради чего-то… или, точнее, ради кого-то. Он сомневается, что поставил бы свою жизнь выше чужой, а значит, давно бы уже умер. И, наконец, он гораздо сильнее, чем когда-либо думал. Теперь он переживает то, что прежде знал лишь через чужие страдания, и никогда не верил, что справится. Но он справляется. Как-то. Несмотря ни на что, он все еще держится. И он продолжает идти. И для Джеймса это имеет значение. Это важно. Возможно, это делает его оптимистом, он не уверен, но он искренне верит в то, что сказал Регулусу. То, кто они есть на самом деле — принадлежит только им. Никто не может это отнять. Это можно исказить, изменить до неузнаваемости, но саму суть — то, из чего они сделаны как люди — стереть невозможно. И Джеймс все еще цепляется за это, отказывается отпускать. Он будет собой до самого последнего вздоха. Так что он размышляет об этом всю первую половину утра, пока они с Регулусом молча собираются и отправляются в путь. Если честно, это, своего рода, очищающий момент для него, и он помогает ему собраться больше, чем он ожидал. Конечно, тот факт, что им еще далеко идти и многое предстоит, тоже помогает ему хотя бы как-то взять себя в руки. А затем — Регулус. Он явно стал таким отстраненным, каким только можно быть, оставаясь при этом рядом с Джеймсом. Это пугающе напоминает его пятнадцатилетнего себя — замкнутого, недоверчивого, отстраняющегося от всех. Потеря Эвана ударила по нему очень сильно. Честно говоря, Джеймс тоже опечален. Эван был хорошим, добрым, веселым, надежным. Смерть, это всегда больно. Но для Регулуса все хуже, потому что он… доверился ему. Пусть и случайно. Конечно, намеренно он бы этого не допустил, именно чтобы не чувствовать того, что чувствует сейчас. Но это все равно произошло. Он обрел друга, которому доверял. И потерял его. У Джеймса от этого разрывается сердце. И он не знает, что с этим делать. Как помочь. И может ли вообще. Потому что это как раз тот случай, когда человек имеет право на свою боль. Регулус должен иметь возможность прожить горе так, как ему нужно. Но проблема в том, что они на Голодных играх. И на такую роскошь тут нет времени. Регулус не может замедлиться, не может уйти в себя, не может сделать все то, на что у человека есть право после смерти друга, потому что иначе он умрет сам. Джеймс много думает о том, как бы помочь, но не может придумать ни одной вещи, ни одного слова — и это, парадоксально, вызывает у него тревогу. И тут вдруг, неожиданно, Регулус резко сворачивает в сторону, уводя их от пещеры, где прячутся остальные, и у Джеймса появляется шанс. — Подожди, подожди, ты куда? — восклицает Джеймс, догоняя его и преграждая путь. Регулус моргает, глаза его пусты, что пугает.  — В ту сторону? — Почему? — Джеймс сбит с толку. — Потому что мы не можем идти дальше в том же направлении, — медленно отвечает Регулус, словно объясняет что-то идиоту. Он указывает туда, куда они шли до этого, куда Джеймс очень хочет продолжать двигаться, потому что они уже так близко. — Это неразумно. Мы просто сделаем круг и в итоге наткнемся на Пожирателей. Джеймс сжимает губы.  — Ты ведь не знаешь этого наверняка. — Я знаю. Это место — круг, Джеймс. Лес замыкается в кольцо, — отвечает Регулус. — Откуда ты знаешь? Ты что, обошел все? — с вызовом спрашивает Джеймс. — Я… — Регулус фыркает, выглядит оскорбленным. — Нет, но мне это и не нужно. Багровая река опоясывает пещеру, а весь лес опоясывает реку. Это элементарная логика. — Думаешь, ты такой умный, да? — Джеймс ставит руки на бедра. Регулус прищуривается. — Да, я так и думаю. — Да? — Джеймс кивает в ту сторону, куда сам хочет идти, выразительно. — Докажи. — Я не обязан, — огрызается Регулус. — Мне не нужно ничего доказывать. Я просто, блин, прав. А теперь заткнись и иди. — Думаю, в этот раз ты все-таки должен это доказать, — настаивает Джеймс. Он понимает, что нарывается, но… отчаянные времена требуют отчаянных мер. Он поднимает брови. — В этот раз, думаю, ты ошибаешься. Это срабатывает. Глаза Регулуса загораются — пусть и от злости, но все же загораются. А Джеймс сейчас готов считать это за победу. Следующие двадцать минут они с Регулусом ожесточенно спорят о его ориентации на местности — спор, который Джеймс специально раздувает, хотя в действительности у того нет проблем с этим проблем. Но если он за последнее десятилетие что и усвоил, так это как доводить Регулуса до бешенства. И Джеймс по-настоящему гордится тем, что никто не раздражает Регулуса так, как он. В какой-то момент Джеймс, надо признать, позволил тираде Регулуса немного отойти на второй план, но на самом деле это не его вина. Но это ведь не его вина, правда? Просто у Регулуса румянец на щеках, глаза такие яркие, какими не были с третьей ночи, и он… он такой красивый. Даже здесь, без мыла и душа уже четыре дня, лишь быстро ополоснувшись водой, все еще в пятнах засохшей крови, крутя кинжал между пальцами как ни в чем не бывало — даже так он до безумия красив. Честно говоря, у Джеймса начинают прокручиваться в голове почти непристойные мысли — и именно поэтому он осознает, насколько он истощен в плане человеческой близости. У него буквально ломка по прикосновениям. Не в сексуальном смысле — он просто хочет коснуться кого-то: плечом, бедром, обнять… он бы, наверное, расплавился, если бы его кто-то обнял прямо сейчас. Черт подери, он буквально изголодался по тактильности. Держать Регулуса по ночам, пожалуй, единственное, что сохраняло ему остатки разума. Но он прекрасно понимает, что Регулус сейчас не хочет, чтобы его трогали, особенно в последнее время. Конечно, были моменты — мягкие касания, когда они лечили друг друга мазью, но это все было в контексте насилия, как последствие. А Джеймс хочет… Хочет близости ради самой близости. Если уж на то пошло, он хочет Сириуса. Они всегда были тактильны, с самого детства. Регулус — нет. Даже ребенком он держался отстраненно, хотя иногда позволял Сириусу быть исключением. Даже когда был влюблен в Джеймса, он никогда сам не тянулся к нему — позволял Джеймсу прикасаться, смущался, радовался… но Джеймс, разумеется, воспринимал это как должное и делал это нечасто. Когда он, наконец, сам начал хотеть этих прикосновений, то было уже слишком поздно. Джеймс задается вопросом: сколько дней, недель, месяцев, лет Регулус просто ждал, надеялся, что Джеймс его коснется, и теперь, когда Джеймс хочет этого так, что у него буквально чешутся руки, Регулус все равно вне досягаемости. Физически он рядом, его можно просто взять и коснуться… но он этого не хочет. И в этом вся разница. — …это просто элементарная окружность, а пещера, это середина диаметра, — бубнит Регулус, даже не подозревая, как сильно Джеймсу сейчас хочется его обнять. Джеймс моргает, отгоняя мысли, прочищает горло. — О да, продолжай говорить про математику. Ничего более сексуального не существует. Ученый ботаник ты наш. Скажи мне, что такое митохондрия, и я, наверное, не смогу сдержаться. — Митохондрия, это энергетическая станция клетки, — бормочет Регулус, а потом хмурится. — Во-первых, это наука, а не математика. А во-вторых, я не ботаник. — Ты стопроцентный ботаник, — фыркает Джеймс. — Всегда был. Не притворяйся. Я помню твои дневники, эти твои записи, твою одержимость грустными поэтичными строчками. Все я помню. Регулус смотрит на него с презрением. — Грустными поэтичными строчками? Отвали. — Малыш Блэк с его дневничками, а между страниц — засушенные цветочки, — дразнит Джеймс с такой теплой нежностью, что сам едва не тает. Честно говоря, он всегда находил это до боли милым. — Готов поспорить, ты писал там обо мне, да? Регулус хмурится еще сильнее, лицо становится еще более красным, чем было, и он очень нарочито не отвечает. Джеймс захлебывается смехом, пораженный. — Подожди, серьезно? Ты действительно писал? — Отвали, Джеймс, — сквозь зубы выплевывает Регулус. — Нет, перестань, это прекрасно, — выдыхает Джеймс, явно на седьмом небе от счастья. — Ты был влюблен в меня и писал об этом в дневнике. Это же… Ты не представляешь, как мне приятно это слышать. Ну-ка, что ты там писал? — Почему я должен это помнить? — бурчит Регулус. — Очевидно же, что за последние десять лет я ничего о тебе не писал. — Нет? — спрашивает Джеймс, и в его голосе слышится неожиданное разочарование. Даже если бы Регулус писал о том, как он его ненавидит, это все равно было бы о нем. — Но… ты же наверняка перечитывал старые дневники, Регулус? Регулус приподнимает бровь. — Нет. Потому что я их сжег. — Ты… — Джеймс чувствует, как его предали на каком-то глубинном уровне. — Что? Зачем? — Потому что когда тебе пятнадцать, это именно то, что ты делаешь, чтобы пережить свою первую… — Регулус обрывает себя, и эта незавершенная фраза повисает в воздухе, замирая в оглушительной тишине, когда он с таким усилием захлопывает рот, что зубы стукаются. — Первую…? — приподнимает брови Джеймс. — Влюбленность, — нехотя договаривает Регулус, будто у него это вырывают с корнем. На самом деле, Джеймс почти уверен, что Регулус скорее бы предпочел выдрать себе все зубы по одному, чем признаться вслух, что когда-то был влюблен в него. — Когда тебе пятнадцать, и ты пытаешься пережить свою первую влюбленность, ты сжигаешь все дневники, в которых есть хоть какое-то постыдное, компрометирующее тому доказательство. Так что как минимум четыре года записей превратились в пепел благодаря тебе. — Это… ну, не знаю, любовь моя, по-моему, это немного слишком, — говорит Джеймс. — Звучит так, будто это было из-за настоящей страсти, если хочешь знать мое мнение. — Я не хочу знать твое мнение. — Ну, я все равно его выскажу, — бормочет Джеймс, наклоняя голову вбок. — Жаль насчет дневников, правда. Может, если бы ты их перечитал, то вспомнил бы, что тебе во мне нравилось. — О, я никогда не забывал, — отвечает Регулус. — Я просто научился это ненавидеть. Губы Джеймса дергаются.  — Ну так, что же тебе во мне нравилось? Что ты в итоге возненавидел, Регулус? Регулус долго смотрит на него, и Джеймс уже думает, что ответа не будет, но вдруг — к его полному изумлению — Регулус тихо шепчет: — Ты заставлял меня чувствовать. — Чувствовать что? — спрашивает Джеймс, сердце колотится в груди. На этот раз Регулус не отвечает. Он просто разворачивается и начинает уходить, оставляя Джеймса стоять и смотреть ему вслед, пока в голове лихорадочно крутятся мысли, что именно он заставлял Регулуса чувствовать… и как он мог бы сделать это снова. Хотя, честно говоря, в этом нет смысла. Джеймс знает, чем все закончится, поэтому каждое мгновение, которое кажется важным, особенным — это тупик. Но он снова и снова теряется в этих моментах, словно на автомате ищет их, потому что не может ничего с собой поделать. Для него в этом так много смысла — в том, что у них есть, в каждом взаимодействии, в каждом украденном куске времени, что им еще остался. И вот еще что Джеймс понял. Его любовь очень похожа на выживание. Она просто не прекращается, несмотря ни на что. Выживание — это уродливый процесс, и вот они: до ужаса живые. И Джеймс до ужаса влюблен. — Нет, правда, что ты чувствовал? — настаивает он, поспешно догоняя Регулуса, буквально изнывая от желания узнать. Регулус продолжает игнорировать его, явно исчерпав лимит искренности на сегодня. Джеймс понимает, что не выжмет из него больше ни слова, точно не сейчас. Он вздыхает и мысленно ставит пометку вернуться к этому позже. А пока что, главное не дать Регулусу понять, что они вновь идут в том самом направлении, куда Джеймс хотел с самого начала. Еще двадцать минут пути, и они дойдут до остальных. Честно говоря, Джеймс особенно рад увидеть Вэнити. Он волновался за нее холодными ночами. Ну и, конечно, будет приятно увидеть Питера, Айрин и Матиаса тоже. Когда они приближаются, Джеймс начинает слегка нервничать — он ведь просто предполагает, что они все еще там. Кто знает, может, они уже ушли несколько дней назад. Джеймс отсутствовал с самого утра второго дня. Он не уверен, оставили бы распорядители Игр остальных в покое, но с другой стороны, за последние дни было столько активности с ними и Пожирателями, что, может, распорядителям и не было смысла мешать другим. Зрители могут наблюдать лишь за ограниченным количеством событий одновременно. Продюсеры не хотят перегружать их слишком большим количеством драмы сразу. Сириус, кстати, упоминал это и говорил, что это можно обратить себе на пользу, так что Джеймс надеется, что остальные сейчас в безопасности и все еще на месте. Когда они уже совсем рядом, Джеймс отчаянно надеется, что не ошибся, потому что в кустах что-то зашуршало, и они с Регулусом оба мгновенно замирают. Оба тут же хватаются за оружие — они теперь все время на взводе, живут в постоянной тревоге и готовности к бою. Регулус ближе к кустам, и он бесшумно приближается, держа кинжал наготове. Шорох усиливается, и вот, из кустов резко вылетает фигура. Регулус реагирует мгновенно: он сбивает незнакомца с ног и нависает над ним, прижимая лезвие к горлу, прерывая резкий вскрик. — Питер? — моргает Джеймс, а потом восклицает: — Питер! — Джеймс? — дрожащим голосом отзывается Питер. — Эй! — радостно говорит Джеймс, бросаясь к нему и с широкой улыбкой заглядывая вниз. По обе стороны от Питера валяются шкуры — судя по всему, он держал их в руках. Наверное, из ловушек. — А, еду собираешь? Питер издает жалобный звук, полный ужаса. — Эм… да. — Все в порядке? — спрашивает Джеймс, нахмурившись, и только теперь осознает, что Регулус все еще прижимает Питера к земле с лезвием у горла. Глаза Джеймса округляются, он кидается вперед, чтобы оттащить его руку. — Да е-мое, Рег, это же Питер! — Спасибо, — сипит Питер, с трудом поднимаясь. Он моргает, тяжело дышит, прижимая дрожащие пальцы к шее. — Эм… если не считать, что меня чуть не убили, то видеть тебя — просто чудесно, Джеймс. Мы волновались. — Я же сказал, что вернусь, — заявляет Джеймс с улыбкой. Он, если честно, уже и не помнит, обещал ли это на самом деле. Все произошло будто целую жизнь назад. Но звучит как нечто, что он вполне мог сказать. — Айрин и Матиас здесь? Я их сюда отправил. — Да, они здесь, — кивает Питер, наклоняясь, чтобы подобрать то, что обронил. Внезапно Регулус вскакивает на ноги и уходит, не сказав ни слова, оставляя Джеймса ошеломленно смотреть ему вслед. Питер моргает, потом бросает на Джеймса растерянный взгляд. — Эм… секундочку, — бормочет Джеймс. — Ссора влюбленных? — с усмешкой спрашивает Питер. Джеймс тяжело вздыхает. — Ты даже не представляешь. ~•~ Регулус собирается убить Джеймса. И, учитывая, где он сейчас находится и в какой ситуации, это совсем не пустая угроза. Он давно не слышал звука пушки, и часть его с нетерпением этого ждет — как знак, что все близится к концу. Смерть Джеймса — на один шаг ближе. О да, Регулус определенно убьет его. Просто… вытащит кинжал, прижмет к горлу, посмотрит, как у Джеймса снова появляется тот взгляд. Блеск. Искра. Это самодовольное, наглое выражение уверенности в себе, которое Регулус мог бы легко задушить, просто медленно, так медленно, провести лезвием по горлу, пока не выступит кровь, и тогда Джеймс, может быть, вздрогнет, может — застонет… — Я поехал кукухой, — бормочет Регулус себе под нос, в ярости. Прекрасно. Сошел с ума окончательно. Столько насилия вокруг, что оно уже начинает смешиваться у него в голове с сексом. Рыча себе под нос, Регулус с раздражением уходит дальше в лес, все тело зудит. Он зол, да, но втайне восхищен — Джеймс завел его сюда только потому, что слишком хорошо его знает. Знает, на какие кнопки нажимать, и Регулус ненавидит, что поддался. Джеймс, черт побери, заманил его сюда обманом. Манипулятивный ублюдок. Он замирает, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, держа кинжал в руке, прислушиваясь к лесу, к каждому возможному звуку. По привычке поднимает взгляд вверх, проверяя кроны деревьев. Теперь он всегда смотрит вверх. Эвана там никогда нет. На мгновение Регулус закрывает глаза. Последнее время было… тяжело. С тех пор как умер Эван, с тех пор как Джеймс убил Мальсибера, он будто находится под водой. Раньше ему казалось, что это даже хорошо, что все стало отдаленным, приглушенным, как будто он в полусне. Он действовал на автопилоте, но только в том смысле, что самолет, на котором он летел, медленно падал. Оказалось, отключиться не так-то просто, когда ты слишком хорошо понимаешь, что это может стоить тебе жизни. Его инстинкт самосохранения боролся с ощущением, что внутри он уже мертв. Так что он не ожидал, что почувствует себя… живым, просто побыв в моменте. Будто вдохнул воздух после долгого погружения. Он даже не знал, что ждал этого. Просто услышать звук собственного голоса, почувствовать в нем жизнь — это словно вытащило его обратно в реальность. Услышать голос Джеймса, увидеть его улыбку, ощутить тепло его взгляда… Странно, но это оказалось самым утешительным, что с ним случалось за долгое время. Что особенно печально, потому что Регулус собирается его убить. Скоро. Как только он его догонит. Регулус не сомневается, что Джеймс пойдет за ним, даже несмотря на то, что его союзники уже совсем рядом. Но побыть одному — приятно. Они провели последние дни в тесной связке, почти без передышек, и Регулус даже на секунду не мог сбежать, если это не происходило во время бегства или боя. А это… это душило по-своему. Удивительно, как Джеймс может быть одновременно глотком свежего воздуха и чувством, будто тебя накрывает с головой. Регулусу просто нужен был один момент. Он его получил. Больше, чем момент — две, три, пять минут. Он остался совершенно один. Сначала ему хорошо. Он дышит. Просто дышит. Глубокий вдох. Медленный выдох. У него в голове пустота. И на какое-то время — покой. Он просто существует. А потом оглядывается. Осторожно, беззвучно разворачивается, словно что-то ищет. И только через унизительно долгий момент понимает, что ищет не что-то, а кого-то. Джеймса. Не прошло и минуты без него, а он уже начал искать. По коже ползет тревожное чувство: а вдруг Джеймс не пойдет за ним. У него ведь теперь есть союзники. Может, он устал от всего того, через что Регулус — пусть не напрямую, но все же — заставил его пройти. Если бы Регулус был на его месте, он бы бросил себя  ушел при первой же возможности, и сказал бы напоследок: Всего, блядь, хорошего. Сглотнув, Регулус замирает. Чувствует себя до смешного маленьким, как потерявшийся ребенок, который не знает, как вернуться домой. Как будто блуждает в темноте, отчаянно ища хоть какой-то свет. И тогда, словно живое воплощение солнца, Джеймс появляется между деревьев с топором в руке и настороженно-решительным выражением лица. Регулус слышит собственный тихий выдох облегчения, и ненавидит себя за него. Джеймс, конечно же, выглядит так, будто ждет ссоры. Он явно готов вступить в спор. Регулус, разумеется, собирается устроить именно это. Как только перестанет хотеть броситься к нему в объятия и не отпускать никогда, никогда больше. Почему у него вдруг учащается пульс? Джеймс ведь даже ничего не сделал. Он просто… появился. Да, Регулусу придется его убить. — Я тебя убью, — объявляет Регулус. — Послушай… — Нет. Абсолютно нет. — Просто выслушай меня, ладно? — говорит Джеймс, голос напряжен. Он осторожно делает шаг ближе. — Ты помнишь, ты сказал, что подумаешь об этом? Регулус сверлит его взглядом.  — У меня, кажется, не было особо времени на размышления, не так ли? — Может, и не было, но тебе и не нужно, — отвечает Джеймс. — Рег, они изолированы и в безопасности. С ними у нас численный перевес над последними четырьмя Пожирателями смерти, и, может, мы действительно сможем что-то сделать. У Пожирателей есть база, куда они возвращаются, и они действуют группами, не так ли? Потому что это умнее. — Да, и посмотри, куда их это привело, Джеймс. — Их потери не из-за базы и не из-за численности. Это мы причина, так что даже не начинай. — Я знаю, — тихо отвечает Регулус. Он прекрасно осознает, что они с Джеймсом сделали. Это навсегда отпечаталось в его памяти. — Просто… — Там есть стабильный источник воды, и у них полно расставленных ловушек, которые действительно работают, — продолжает Джеймс на одном дыхании, качая головой. — Они утеплили пещеру, так что там теплее, по словам Пита, и там можно разводить огонь, не привлекая внимания. Айрин и Матиас умеют драться, даже Питер способен вмазать, если понадобится, так что нельзя сказать, что они беспомощные. Даже Вэнити, если нужно, может избить кого угодно. Я это видел. Она, кстати, на Питера накинулась, когда мы впервые туда пришли. И… и они уже несколько дней выживают в этой пещере, Регулус. Значит, и мы сможем. — Джеймс… — И я знаю, ты переживаешь из-за Пожирателей, они наверняка нас ищут, у них есть оружие, но, как оказалось, остальные сейчас тоже работают над тем, чтобы его достать. И я думаю, мы должны помочь им. — Я им не доверяю, — резко говорит Регулус. Джеймс замолкает, тяжело вздыхает.  — Хорошо, ладно. Ты им не доверяешь. Я и не прошу. Но ты же мне доверяешь, правда? — Нет, — бурчит Регулус. — Ч-что? Нет? — Джеймс почти задыхается от возмущения. — Ты, блядь, издеваешься, Регулус Блэк. Если ты мне не доверяешь после всего, что мы вместе прошли и сделали, тогда… тогда… Регулус поднимает бровь.  — Я тебе не доверяю. Я вообще никому не доверяю. Так безопаснее. Это неправда, говорит внутренний голос, и от этого в горле встает ком. Потому что голос прав. Регулус доверял Эвану, и это стоило ему жизни. Он доверился, и теперь Эвана нет. Он погиб. Регулус его убил. Регулус… — Да твою ж мать, — выдыхает Джеймс с досадой. Он проводит рукой по своим вечно растрепанным волосам. — Это бред, и мы оба это знаем. Но пожалуйста, как тебе удобно. Раз ты можешь быть рядом со мной все эти дни, не доверяя, то и с ними сможешь. У них действительно есть план, как достать оружие, и им понадобится помощь. А с их поддержкой остановить Пожирателей будет проще, и ты не можешь это отрицать. — Я и не отрицаю. Я спрашиваю — а потом что? — бросает Регулус, поднимая брови. Джеймс замолкает. — Ну же, Джеймс. Что дальше? Допустим, мы справляемся с Пожирателями. Остаемся только мы и Джунипер, где бы она ни была. Что ты хочешь делать тогда? Мы все просто объявим себя пацифистами и будем жить, пока… что? Джеймс не отвечает. Он сглатывает, взгляд напряжен. — Предавать друг друга, это фишка не только Пожирателей, — продолжает Регулус твердо, не собираясь отступать. Может, это звучит жестоко, но это реальность. — Как ты думаешь, что случится, когда останемся только мы? Особенно если у них появится оружие? — Они не… — Я знаю, ты считаешь, что умеешь разбираться в людях, Джеймс, но ты не умеешь. Ты просто всегда видишь в людях лучшее. А здесь? Здесь это не имеет значения. — Ну, может, ты просто видишь в людях худшее, — резко парирует Джеймс, явно на взводе. — Может, это и нужно в таком месте, где худшее в людях вылезает наружу, как бы они ни боролись с этим, — спокойно отвечает Регулус, указывая вокруг, на всю арену. Джеймс понимает, к чему он клонит. — Я просто… Я прошу тебя подумать об этом. По-настоящему. В лучшем случае мы помогаем им добыть оружие, они помогают нам разобраться с Пожирателями. Допустим, каким-то чудом мы все выживаем. И что тогда? Сколько времени пройдет, прежде чем закончится вода, исчезнут животные, и у нас не останется другого выбора, кроме как сражаться друг с другом? Джеймс плотно сжимает губы в тонкую линию.  — Регулус… — Я знаю, ты ненавидишь это, — говорит Регулус, голос его становится мягче, потому что он не может сдержаться. — Я просто хочу, чтобы ты правда подумал об этом. Да, может, это разумно с точки зрения настоящего, но будущее? Это риск. Очень серьезный риск. — Я знаю, ладно? Знаю, — отвечает Джеймс, тяжело вздыхая, плечи его опускаются. — Может, это мое слишком доброе сердце, но мне не все равно. Я… я хочу помочь им. И если они в ответ помогут нам — прекрасно. Давай… пойдем на компромисс. — Компромисс, — повторяет Регулус, поднимая обе брови. — Ну да, знаешь, найти середину, решение, с которым мы оба сможем себя комфортно чувствовать, — объясняет Джеймс, будто Регулус может не знать, что это значит, но Регулус знает. Даже если никогда этого не делал. — Мои родители постоянно так делают. Регулус поджимает губы.  — Да, ну, они ведь женаты, Джеймс. — Ну, в другой жизни… — Не надо. Джеймс ухмыляется, в глазах появляется искра.  — Ты и так знаешь, так что мне и не нужно говорить. Значит, компромисс? — Я не особо умею идти на компромиссы, как мне кажется. — А ты вообще когда-нибудь пробовал? — Нет. — Почему меня это не удивляет? Регулус закатывает глаза.  — Заткнись. Мое решение — уйти и продолжать двигаться. — Это даже рядом не стояло с компромиссом, — бормочет Джеймс, явно сбит с толку. — Регулус, ну нет. Просто… нет. Слушай, а как тебе такое: мы помогаем им, ладно? У них вроде бы есть какой-то план, так что, думаю, стоит хотя бы узнать, в чем он. Если они согласятся помочь разобраться с Пожирателями — пусть помогают. Но нам не обязательно оставаться. Максимум два дня. И все. — А потом? — снова бросает Регулус. — Потому что если мы это сделаем, у них будет оружие. А значит, они станут угрозой. Думаешь, раз они твои друзья, то не убьют тебя? Убьют. — Никто никого не убьет, — устало говорит Джеймс. — Мы буквально на арене, чтобы делать именно это, — напоминает Регулус, и у него сжимается грудь от того, как уставшим выглядит Джеймс, как только он это произносит. — Что ты будешь делать? Я серьезно, Джеймс, что ты будешь делать? Что, если кто-то из них решит убить тебя, потому что ты не захочешь с ними драться и они подумают, что ты легкая мишень? — Они не будут, — шепчет Джеймс. — Ты говоришь так, но ты не знаешь, — настаивает Регулус. — Что ты сделаешь, когда останутся только они? Позволишь им убить тебя? Джеймс отводит взгляд, хмурится. Вдруг по спине Регулуса пробегает холод страха — внезапного, настоящего — и он сам не осознает, что собирается сказать, пока слова не вырываются наружу, четкие и уверенные. — Я убью их, если они попытаются. Я убью их всех, прежде чем они смогут к тебе прикоснуться. Взгляд Джеймса резко поднимается к нему — удивленно-яркий, полный изумления. В нем есть удивление, да, но не так много, как ожидал бы Регулус, учитывая, что он сам в шоке от собственных слов. Его разум судорожно пытается это осмыслить — что он только что сказал? Это же нелепо и жутко. Он даже не уверен, что имел это в виду, но звучал так, будто имел. Честно говоря, в этот момент он прозвучал… довольно опасно. Джеймс выдыхает потрясенный смешок, прикрывая рот рукой, отворачивается, потом смотрит вниз, на свои ботинки. Когда он опускает руку, он все еще улыбается, а когда снова смотрит на Регулуса — в глазах у него теплая радость.  — Ну ладно, любовь моя, как скажешь. Вот и компромисс, да? Если кто-то попытается меня убить, то ты делаешь, что нужно. Устраивает? — С этим я могу согласиться, — признает Регулус. — Прекрасно, — радостно говорит Джеймс, хлопая в ладоши и подпрыгивая на носках. — В таком случае — вперед. Регулус тяжело вздыхает… но все-таки идет.