Crimson Rivers \ Багровые Реки

Ужин проходит в тишине. Регулус не уверен, связано ли напряжение с утренними интервью, с тем, что для него и Джеймса это последний день, или со всем сразу. Говорит в основном одна Пандора, но вскоре и она замолкает, потому что никто особо не откликается. Сириус и Римус обмениваются взглядами, на что Регулус старается не обращать внимания. Обычно его даже забавляет, как его брат превращается в полнейшего идиота, стоит Римусу просто вздохнуть рядом с ним, но сейчас Регулус терпеть не может ни малейших признаков романтики. А причина, конечно же, Джеймс Поттер, который весь ужин не поднимает глаз от тарелки и не произносит ни слова. Первым уходит именно Джеймс, причем ведет себя совсем не так, как обычно. Без прощальных слов он резко встает и уходит, даже не оглянувшись. Сириусу хватает пяти секунд, чтобы вскочить и пойти за ним, обеспокоенно, с немного болезненным выражением лица. Регулус не хочет чувствовать себя озлобленно, но чувствует. Конечно, Сириус пойдет за Джеймсом, даже несмотря на то, что Регулус в точно таком же положении. Конечно, Джеймсу нужнее компания Сириуса, чем кого бы то ни было, даже если Регулус, скорее всего, чувствует себя сейчас так же. Они всегда вдвоем: Джеймс и Сириус, Сириус и Джеймс. Один без другого не бывает. Это ощущается как дурное предзнаменование. Вяло, будто издалека, Регулус осознает, что в мире и правда было бы что-то не так, если бы Джеймс и Сириус не держались вместе. Завтра на арене останется только один из них, и эта мысль не приносит утешения. Никогда не приносила. Регулус к этому уже привык. Он вспоминает, как когда-то был так, так рад, что Сириус и Джеймс лучшие друзья. Забавно, как все меняется. Хотя… нет, ничего забавного. Регулус уже много лет не смеется по этому поводу. Пандора пытается помочь Римусу с уборкой, но тот твердо отправляет ее спать, и, вероятно, правильно делает. Она устала, и, честно говоря, может быть, она одна из всех действительно выспится этой ночью. Регулус думает, что хоть кто-то должен. Он не хочет в этом признаваться, но ему не хочется быть одному. Не хочется сидеть в комнате, думая о том, что ждет его завтра. Не хочется захлебываться в собственных мыслях. Хочется… ничего не чувствовать, хотя бы немного, избежать всего. Он встает и начинает убирать со стола, не говоря ни слова. — Тебе не обязательно это делать, — тихо говорит Римус. — Знаю, — только и отвечает Регулус. Он прекрасно понимает, что технически это обязанность Римуса, но ему все равно. Он все равно это делает. Римус долго молчит, потом говорит: — Правда, Регулус, ты можешь пойти отдохнуть. Я справлюсь сам. Регулус поднимает взгляд и просто смотрит на него, продолжая скоблить вилкой по тарелке. Несколько секунд Римус смотрит в ответ, а потом, видимо, понимает, что Регулус не собирается уступать, едва заметно, почти про себя, кивает и молча отворачивается. Они убирают со стола в полной тишине, слаженно, как будто репетировали: тарелки, объедки — все в мусор. Регулусу это не нравится. На самом деле, он это ненавидит. Эта еда могла бы достаться тем, кто по-настоящему голодает в других дистриктах. Он никогда не выбрасывает еду, как и Джеймс, как и Сириус. Но… это их последний день. Аппетита нет ни у кого, так что Регулус просто отпускает эту мысль. Он помогает Римусу собрать стаканы, а потом, недолго колеблясь, встает рядом и принимается мыть посуду. Если Римус удивлен, он этого не показывает. Он вообще ничего не говорит. Они быстро входят в молчаливый ритм: Регулус моет, Римус споласкивает, вытирает и убирает на место. Спустя какое-то время Римус все же говорит: — Я видел твое интервью, знаешь. Формально мне нельзя было, но я все равно был тут, так что… Ну, в общем, ты хорошо справился. — И интервью Джеймса ты тоже видел, полагаю, — бурчит Регулус. Римус тихо хмыкает. — Да. Но я предположил, что ты не хочешь об этом говорить. — От тебя, Римус, ничего не ускользает, — сухо замечает Регулус, и Римус тихо фыркает в ответ. — Тебе не обязательно об этом говорить. Очевидно, там все непросто. — Ага, он тоже так сказал. Но на самом деле, ничего там сложного нет. — Нет? — спрашивает Римус. — Нет, — подтверждает Регулус. — Я его ненавижу. И теперь, еще больше, за то, что втянул меня в эту глупую ложь, к которой я не имел никакого отношения. Он не имел права так поступать. — Понимаю, — медленно отзывается Римус. Наступает длинная пауза. Он убирает стакан и возвращается обратно, губы плотно сжаты, когда Регулус бросает на него взгляд. — Надеюсь, я не перехожу границ, но… если позволишь, я не так уж уверен, что это действительно ложь. Люди не могут… они не могут управлять тем, что чувствуют, Регулус. — Не сравнивай то, что между вами с Сириусом, с тем, что происходит между мной и Джеймсом, — резко отвечает Регулус. — Это не одно и то же. — Я… и не собирался, — бормочет Римус, и Регулусу это нравится. Нравится, что тот даже не пытается отрицать очевидное между ним и Сириусом. Это бы его только разозлило. — Просто, знаешь, когда ты слуга, у тебя не так уж много дел, кроме как наблюдать. И Джеймс на тебя смотрит. По-настоящему смотрит. Часто. Регулус фыркает и с удвоенной яростью начинает тереть тарелку, хмурясь еще сильнее. — Это ничего не значит. — Возможно, но я наблюдателен, и я вижу, что значит, — спокойно говорит Римус и, не предупреждая, тянется за тарелкой. Регулус тихо выдыхает сквозь зубы, раздраженно, и Римуса, судя по тому, как дергается уголок его губ, это немного забавляет. — Честно говоря, сейчас это последнее, о чем я думаю, — резко бросает Регулус и качает головой. — Я понимаю. — Римус шумно выдыхает. — Просто… мне кажется, тебе и не стоит об этом волноваться. Рита буквально разорвала Джеймса, чтобы добраться до того, что он прятал, и это оказался ты. Он был искренен, Регулус, и он не хотел причинить зла. Регулус прокручивает это в голове. Потому что, если честно, он… даже не думал об этом, и он не знает почему. Хотя, конечно, знает. Но он был там. Он видел интервью, видел лицо Джеймса, тот чистый, панический ужас в его глазах в ту секунду, как он осознал, что сказал, что раскрыл. Джеймс… он бы никогда не сделал что-то подобное нарочно. Всего за минуту до этого он буквально объявил всем, что у него нет чувств к Айрин. Он такой искренний, когда речь идет о важных вещах, а чувства, особенно чужие, для него важны. Рита просто расколола его, как орех, и Регулус не был готов к тому, что он окажется тем, кого она для этого использует. Он просто не ожидал этого. Но, по большому счету, все это не имеет значения. Не может иметь, поэтому Регулус запрещает себе думать об этом. Он не хочет думать, ведь завтра все равно наступит, независимо от того, что сейчас творится у него в голове. — У меня есть дела поважнее, чем размышлять о том, что Джеймс там чувствует или не чувствует, — жестко заявляет он, протягивая последнюю тарелку. Затем тянется к раковине, чтобы слить воду, и смотрит на мыльную пену, прилипшую к его предплечью. — Это все равно ничего не изменит на арене. Так что… Римус споласкивает последнюю тарелку, но вытирает ее медленно, не спеша. Регулус чувствует на себе его взгляд, поэтому медленно поднимает глаза. Римус тихо спрашивает: — Ты боишься? Регулус смотрит на него, потом приподнимает бровь. — Да, глупый вопрос, — устало признает Римус, качая головой. — Просто… я подумал, вдруг тебе станет легче, если ты об этом поговоришь. — Не станет, — отрезает Регулус. — Разговоры о страхе его не убирают. Он все равно остается, что бы о нем ни говорили. — Да, — тихо отвечает Римус. — Да, я знаю. Регулус внимательно на него смотрит, губы сжаты в тонкую линию. — Это будет тяжело для Сириуса. Смотреть, как Джеймсу угрожает опасность, и не иметь возможности ничего сделать… Он будет разбит, Римус. — И ты. — Что? — Смотреть, как Джеймс и ты подвергаетесь опасности. Он будет разбит. Ты же его брат, Регулус. Регулус ничего не отвечает, и Римус хмурится, потом тяжело вздыхает. — Я знаю, для него это тоже будет очень нелегко. — Ты облегчишь его страдание, — тихо говорит Регулус, не отводя взгляда, и Римус тяжело сглатывает. — Ты для него важен. Уверен, ты и сам это уже понял, но я все равно скажу, если нет. Просто… я не могу тебя заставить, могу только попросить. Так вот, я прошу. Ты понимаешь, о чем я прошу? Римус медленно кивает. — Да. — Тогда ты сделаешь это? — Я постараюсь. Регулус кивает в ответ, разворачивается и уходит, не говоря больше ни слова, чувствуя, будто задыхается под тяжестью просьбы, которую так и не смог произнести вслух. Позаботься о нем. Это всегда так трудно говорить, потому что Сириусу никогда не был нужен он, но от этого ему не перестает хотеться, чтобы с братом все было в порядке. И он по-настоящему благодарен Римусу за то, что тот его услышал. ~•~ Сириус помнит, как Джеймс потерял своего первого и единственного питомца. Бродячая кошка, которая годами гуляла по деревне Победителей, та самая, которую Джеймс с детства подкармливал и впускал в дом. Она была старая, жила уже долго, но к тому моменту, как Джеймсу исполнилось восемнадцать, ее не стало. В тот день он нашел ее мертвой, она тихо ушла во сне, греясь на солнце. Джеймс был тогда просто в ужасном состоянии. Это было по-настоящему страшно видеть, как он плачет. С одиннадцати лет Сириус ни разу не видел, чтобы Джеймс плакал вот так. Он видел, как тот смеется до слез, как рыдает над слезливыми книжками, и был почти уверен, что Джеймс плакал, когда он вернулся домой после арены, даже если сам этого и не помнит. Но ничего из этого не было похоже на тот день, на его рваные рыдания, на это дикое, оглушающее горе, от которого Сириусу стало по-настоящему страшно. С тех пор Джеймс больше так не плакал — до сегодняшнего вечера. И это снова пугает так же сильно. Сегодня Джеймс свернулся калачиком на кровати рядом с Сириусом и плачет с такой болью, с таким отчаянием, с такой утратой, что Сириусу приходится бороться с собой, чтобы не разрыдаться вместе с ним. Только теперь Джеймс оплакивает не кого-то другого, он оплакивает самого себя. Это похоже на жестокую шутку, которую с ним сыграла вселенная. Люди не присутствуют на собственных похоронах, а Джеймс уже словно устроился как дома в своей могиле. Сириус раскидывается рядом, слушает, как тот рыдает, а у него в ушах гудит звук, похожий на собственный крик, который он глушит где-то за сжатыми зубами. Он говорит что-то, шепчет утешения, обнимает Джеймса, держит его, старается, старается помочь, но ничего, по сути, не делает. Ведь сделать нечего. И все же, у него чешутся руки вытащить Джеймса из могилы, хоть ногтями землю рвать, до крови, до мяса. Сириус дышит и думает, что вдохнет в него жизнь, потому что Джеймс ведь не умер. Он еще жив, и Сириус отказывается принять, что он может скоро умереть. Он просто не принимает этого. Для него могила, это всего лишь дверь, и Сириус отказывается ее закрывать. Джеймс засыпает, проплакав до изнеможения, а Сириус все еще остается рядом, сидит долго, просто смотрит, как тот дышит. Он не может уйти, пока Джеймс не переворачивается во сне на другой бок, и тогда Сириус утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить сдавленный всхлип, вырвавшийся из горла. Он давит в себе эту боль, этот страх, что подступают изнутри и готовы поглотить его, потому что, по сути, у него нет права на это чувство. Он не принимает причин, по которым оно могло бы быть. Сириус поправляет на Джеймсе одеяло, а у самого легкие будто горят, и только тогда выходит из комнаты. На самом деле еще не поздно. Формально, все еще день. Просто Джеймс вымотал себя до конца от рыданий, и Сириус надеется, что тот проспит до самого утра. Пусть будет хотя бы одна последняя ночь, наполненная остатками покоя, перед тем, как арена выжмет из него все до последней капли. Потому что она это сделает. Сириус может это подтвердить. Он совсем не удивляется, когда оказывается у двери Регулуса. Долго просто стоит перед ней, даже не зная, сможет ли заставить себя войти, кладет ладонь на дверную ручку — внутри странная пустота. В голове глухой гул, мысли бродят бесформенно и бессмысленно, как клочки бумаги на ветру — задевают пальцы, но каждый раз ускользают, не даваясь в руки. Медленно поворачивает ручку, глаза зажмурены, он осторожно приоткрывает дверь. Ждет, что Регулус что-то скажет, но тот молчит, и Сириус сразу понимает почему, как только открывает глаза. Регулуса в комнате нет. Дверь на балкон приоткрыта, и сквозь щель льется тень — это его брат, сидит снаружи. Сириус плохо помнит прошлое, но и с настоящим у него часто проблемы. Его разум... иногда он просто не работает как надо. Это не последствия травм после арены, врачи все проверили, поставили диагноз, что физически он здоров. Да, тело помнит, шрамы остались, а вот разум по-настоящему так и не восстановился, и вряд ли уже когда-нибудь восстановится. Память подводит его снова и снова, иногда, прямо в моменте. Вот как сейчас. Он моргает, и уже у двери на балкон. Ни малейшего воспоминания, как он сюда попал. Пустота. Он не знает, шел ли прямо, останавливался ли по пути, бежал, прыгал, кружился ли, как ребенок... Он этого уже никогда не узнает. Это время, этот кусок жизни — просто исчез. И он точно знает, что его уже не вернуть. Это одно из самых стойких последствий арены, которое остается с ним даже спустя десять лет. Стало легче, он признает это. Раньше он терял дни, целые часы, а не просто мгновения. Раньше это случалось часто, без видимой причины, вне зависимости от того, где он был и с кем. Джеймс однажды сказал, что в такие моменты он ничем не отличается, продолжает делать то, что делал, будто ничего не происходит, словно лунатик. Только это не просто лунатизм, это жизнь во сне. И каждый раз, когда он просыпается, ему становится страшно. Это не кошмары, не галлюцинации, там он хотя бы присутствует. А здесь, будто его вообще не существует. Сириус тихо выдыхает, тянется дрожащей рукой к двери балкона, приоткрывает ее и выходит. Регулус сидит, свернувшись калачиком в кресле, обняв колени. Его голова поворачивается, чтобы проследить, как Сириус устраивается напротив, в единственном свободном кресле. Он не возражает, не говорит ничего. Долгое время и Сириус молчит. Не может. Не знает, что сказать. Тишина между ними густая, вязкая, как трясина. Чем больше они борются, тем глубже тонут. Они борются уже так долго, что, кажется, больше ничего другого и не умеют. В трясине не тонут, в ней задыхаются. И Сириус не знает, что из этого хуже. Он чувствует, что балансирует на грани. Совсем близко с тем, чтобы сломаться, но Регулус не должен это видеть. Может, это и несправедливо, ведь раньше, в детстве, Регулус срывался на него не раз, но Сириус должен был быть рядом, чтобы поддержать, вытереть лицо, удержать, когда тот падал. Это не Регулус должен делать это для него. Он младший брат. Он смотрит на Сириуса и видит в нем силу, опору, кого-то, кто не ломается. Это по-настоящему неправильно, Сириус это знает. Они братья. Разница в возрасте у них совсем небольшая, и сейчас они уже взрослые. Старше, умнее, способные понять то, что в детстве им было недоступно. Регулус видит в них равных, и Сириус знает, как сильно тот когда-то хотел заботиться о нем, так же, как Сириус долгие годы заботился о Регулусе. Пока больше не смог. Но теперь он просто не может. Не может пробить стену и разбить иллюзию, потому что он слаб, он это знает. Но для Регулуса он все еще может быть сильным, и он не может этого потерять. Сириус втягивает в себя дрожащий, срывающийся вдох, руки трясутся, срываясь. Он срывается, и что дальше? Он никогда не срывался рядом с Регулусом. А если теперь у него нет выбора? Я не могу сдержаться, думает он, а перед глазами уже плывет. Больно. Господи, как же больно. — Я… я… — Сириус сжимает руки в кулаки. Голос его охрип, тонкий, словно вот-вот сломается пополам. Регулус поворачивается, смотрит на него, просто смотрит. А Сириус уже слишком близок к слезам, чтобы разглядеть выражение его лица. — Если бы я мог, я бы пошел вместо тебя, Регулус. Если бы только мог… — Но ты не можешь, — тихо говорит Регулус. Глухо, точно ставит последний гвоздь в крышку гроба. — Мне жаль, — хрипит Сириус. Регулус долго молчит, а потом почти неслышно шепчет: — А мне нет. Мне кажется, одного раза было более чем достаточно. И Сириус... смеется. Потому что да. Да, было. Это худшее, что с ним когда-либо происходило, и он бы прошел через это еще сотню раз, если бы это значило, что Регулусу не придется. Это разрушило его до основания, навсегда, но он бы не сделал другой выбор, даже если бы мог вернуть целостность самого себя. — Я бы хотел... правда хотел бы помнить все, что было до лучше, — признается Сириус, когда смех сходит на нет. В нем и не было настоящего веселья. — Ты… не помнишь? — осторожно переспрашивает Регулус. В его голосе удивление. Конечно. Сириус никогда не рассказывал ему, как все было на самом деле. Никогда не позволял ему увидеть это. Сириус прочищает горло. — Не очень. Что-то помню, конечно. Но не так много, как должен бы. И даже то, что вспоминается, все какое-то смазанное, перепутанное, как в калейдоскопе. И я не всегда понимаю, что из этого было на самом деле, а что нет. — Я помню, — тихо говорит Регулус. — Я могу сказать тебе, что было по-настоящему. Это трогает Сириуса до глубины души, несмотря ни на что, несмотря на все, через что им пришлось пройти, и все время, что прошло, Регулус все еще хочет сделать то единственное, чего Сириус так и не смог ему позволить. Он понимает головой, что вина лежит не только на нем; у него самого тогда все было сложно, у Регулуса тоже, и ни один из них не знал, как с этим справиться. Да и не должны были, так же, как не должны были справляться с тем, что творилось в их семье. Регулус стал холодным, ожесточенным, полным обиды, он отдалился и остался на расстоянии, отказавшись от Сириуса в тот самый момент, когда Сириус пытался научиться не отказываться от самого себя. Сириус не впустил его обратно, он позволил дистанции вырасти между ними и так и не понял, как ее преодолеть, потому что ее не должно было быть вовсе. Они выстроили ее вместе, и только они вдвоем могут ее разрушить, но они стали другими, изменились, и ни один из них толком не знает, как это сделать. Может, это и есть начало. Может, уже слишком поздно что-то начинать, и они не продвинутся дальше этого одного шага, но Сириус думает, что даже этот шаг может значить для них обоих весь мир. Может быть, этого достаточно, а может быть, так и должно быть, потому что, возможно, это все, что у них есть, и, возможно, это важнее, чем не иметь ничего. — А мы когда-нибудь… — Сириус хмурится. — У меня всплывают какие-то обрывки… будто бы стекло разбивается? Но мне не было страшно, и это были не мама с папой. Кажется… кажется, мы бросали бутылки? Стеклянные бутылки. Это… мы…? — Нет, — мягко говорит Регулус. — Нет, это было не со мной, а с дядей Альфардом. Ты раньше ездил к нему, и вы вдвоем швыряли стекло в стену. Он тогда был в ярости и пьян, но ты… ну, меня это пугало. Мне было не по себе. Мама всегда говорила держаться от него подальше, но ты, конечно же, не слушался. Иногда ты приносил осколки стекла обратно, для каких-то своих поделок. Ты однажды сделал для меня кинжал из одного такого. Сириус часто моргает. Даже после того, как Регулус все объясняет, он все равно не вспоминает этого полностью, но его это почему-то уже не тревожит. Воспоминание по-прежнему разрозненное, и дядю Альфарда он там вообще не видит, но все внутри становится чуть легче оттого, что теперь он хотя бы знает, что это было. Он знал только, что ему не было страшно, и решил, что значит, рядом был Регулус. — А, — тихо произносит Сириус. — Ладно. А помнишь…? Есть одно, где ты точно был, но я… я не могу вспомнить, что именно мы делали. Ты был еще маленьким, но не помню, сколько тебе было, даже свой возраст не могу точно назвать. Мы вроде бы… за чем-то гнались? Да, кажется, именно так, мы за чем-то гнались, но при этом смеялись, не было никакой паники. Там был какой-то… дом? Глиняный домик. Маленький. Я… почти ничего больше не помню. Это… ты понимаешь, о чем я, или я все это выдумал? — Мне было девять, тебе десять, — отвечает Регулус. — Мы гонялись за ящерицей, и я ее поймал. А ты решил, что ей нужен дом. Только что прошел дождь, земля была мокрая, и ты построил для нее крошечный домик из грязи. Там даже были какие-то окна, и ты пытался сделать дверь, но она все время разваливалась. Мы посадили ящерицу внутрь, она была меньше моей ладони, и она пробыла там секунд… пятнадцать, наверное? Да, где-то так. А потом выскочила через одно из окон и убежала. Ты назвал ее Льюис. Сириус закрывает глаза. С деталями воспоминание становится яснее, перестает быть размытым и, будто пазл, встает на место. Он не уверен, действительно ли вспоминает это, или просто легко может это себе представить. Но так или иначе, приятно иметь хоть что-то настоящее. — У меня есть… я знаю, что это невозможно, но у меня в голове крутится воспоминание, будто бы мы прыгаем с крыши нашего первого дома, и летим. Мы пытались дотянуться до звезд. До наших звезд. Я даже не уверен, были ли они видны в то время года, но я… я отчетливо помню, как мы это делаем. Понятно, что мы не летали, но… мы…? — Нет. Мы даже ни разу не залезали на ту крышу. Но мы часто говорили о полетах к звездам. Я, ты, Андромеда, Нарцисса, Беллатриса, все мы. Мы строили грандиозные планы о путешествиях по звездам и созвездиям, в честь которых нас назвали. Нарцисса всегда делала вид, что ей обидно, потому что у нее не было своей, но это было понарошку. Они были старше, и это просто была их игра, чтобы нас развлекать, особенно когда они нас нянчили. Это были такие сказки перед сном, про все космические приключения, которые нас ждут. Ком встает в горле у Сириуса, и ему приходится сглатывать его, потому что это воспоминание — то, что даже не было на самом деле — слишком живое. Он уже давно знает, что это не по-настоящему, потому что это невозможно. Они с Регулусом не могли прыгнуть с крыши и взмыть в небо под заливистый смех, но оно звучит в его голове так ясно, что он почти чувствует, как ветер бьет в щеки, и слышит, как Регулус визжит от восторга, рассекая небо. Может, это был сон, и он просто не умеет отделять сны от реальности так, как это делают другие. Может, он взял одну из тех историй, что рассказывали старшие кузины, и превратил ее в память, более настоящую, чем то, что с ним происходило на самом деле. Он не знает, откуда она взялась, и это раздражает. Его собственный разум предает его, и от этого хочется свернуться клубком и не двигаться вовсе. Его прошлое как тонкая ткань, в которой дыры тут и там, и он словно потерял столько частей самого себя, что уже не вернет. И от этой потери очень больно. — Спасибо, — хрипло говорит Сириус. — За честность, я имею в виду. — Ты помнишь день, когда мы собирали пеканы? — спрашивает Регулус, и Сириус хмурится. — Нет, — признается он. — А должен? Мы это делали? Регулус тихо вздыхает. — Да, было дело. — Ты можешь… ну, можешь рассказать, если хочешь, — предлагает Сириус. Он все равно не вспомнит, он это понимает, но ему хотелось бы услышать. — Не стоит, — говорит Регулус, отворачиваясь. — Это не самое радостное воспоминание. — Но у нас ведь были они, правда? — мягко спрашивает Сириус, опуская взгляд. — Счастливые воспоминания. Когда мы еще были… теми, кем были когда-то. — Я больше не знаю, — так же тихо отвечает Регулус. — Я уже почти не помню, какими мы были тогда. Сириус грустно улыбается. — Да, Реджи… я тоже. ~•~ Римус стучит в дверь Сириуса, но в ответ тишина, и он решает уйти. Сегодняшняя ночь будет тяжелой и для него, и для Джеймса с Регулусом, может, не стоит мешать. Вряд ли он вообще бы осмелился прийти, если бы не разговор с Регулусом всего несколько часов назад. Ты для него важен, сказал тогда Регулус. А Римус это знает. Сириус дал ему это понять. Каким-то образом, всего за несколько дней, он стал для Сириуса важным. А ведь за последние пять лет он не был важен никому. Вздохнув, Римус отворачивается, собираясь уйти, но замирает, когда видит, как к нему идет Сириус. Его глаза усталые, покрасневшие, и все же, встретившись с Римусом взглядом, он выдавливает слабую улыбку. Она едва заметна, мерцает, будто пламя, готовое погаснуть, но она есть. — Почти разминулись, — говорит Римус, когда Сириус подходит ближе. — Мы бы этого не хотелось. Значит, у меня божественное чутье, — слабо шутит Сириус, останавливаясь рядом, у двери. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Римус и тут же чувствует себя так же глупо, как и тогда, когда спросил Регулуса, боится ли он. Но в отличие от Регулуса, Сириус не дает ему почувствовать себя идиотом. Он просто отвечает: — Нет. Честно говоря, совсем нет. — Я знаю. Прости, — шепчет Римус. — Я могу чем-то помочь? — Ты уже помогаешь. Прямо сейчас. — Но я же ничего не делаю. — Ты здесь, — просто говорит Сириус. — Я не смогу остаться на всю ночь… но остался бы, если б мог. Мне осталось всего несколько часов, потом надо возвращаться в камеру, — виновато говорит Римус. Сириус кивает. — Ладно. Как ты хочешь их провести? — С тобой, — признается Римус, и у него в животе все проваливается, словно он только что сорвался с огромной высоты. Эти желания, которые он учится позволять себе испытывать, пугают его и одновременно захватывают. — Ну, это отлично, — отвечает Сириус, и, несмотря ни на что, на его щеках появляется румянец, а уголки губ трогаются легкой улыбкой. — Я тоже этого хочу. Хочешь зайти? — Да, ладно, — говорит Римус. Сириус задерживает на нем взгляд, потом открывает дверь и входит. Он держит ее распахнутой, дожидаясь, пока Римус войдет, прежде чем закрыть, и в этот момент Римус вдруг с изумлением осознает, что он доверяет Сириусу. Даже за закрытыми дверями. Совершенно не отдавая себе отчета в весомости этого факта, Сириус проходит мимо него, шумно выдыхая, что-то бормочет про то, что собирается переодеться. Римус смотрит, как он скрывается в шкафу, задвигая за собой дверь. Медленно он переводит взгляд по комнате, неловко оставаясь стоять на месте. Римус бывал в комнате Сириуса много раз раньше, конечно, но сейчас он не знает, куда себя деть. У него внутри что-то тепло сжимается, когда он вспоминает, что Сириус больше не разбрасывает одежду по полу. Теперь он складывает ее так же аккуратно, как Регулус. Как по расписанию, Сириус выходит из шкафа, в руках аккуратная стопка прежней одежды, которую он кладет на стул в углу. На нем теперь спортивные штаны и мягкая майка без рукавов, край которой заканчивается на плечах, открывая руки. Римус совсем не готов к тому, насколько они подтянуты, и к шраму, что тянется от правого плеча, рваному, будто кто-то попытался полоснуть по дуге, но не закончил. — И это даже не самый ужасный, — говорит Сириус, и взгляд Римуса резко поднимается, тот поймал его на том, что он его разглядывает. Он касается шрама и хмыкает. — Очаровательный Джерико пытался перерезать мне горло, но я увернулся, и в итоге получил вот это. — Я помню, — отвечает Римус, потому что действительно помнит, хоть и смутно. — Ты тогда проломил ему голову камнем. Кажется, будто это было в другой жизни, еще до того, как он оказался в Святыне. Он следил за Сириусом на арене. Все следили, и Римус не был исключением, пока не стал слугой. Тогда Сириус был просто мальчиком на экране, делающим вещи, от которых у Римуса скручивался желудок, даже несмотря на то, что он уже почти ничего не чувствовал. Все притупилось настолько, что даже не задерживалось в мыслях. Какой в этом смысл? Это происходило в прошлом году и повторится в следующем. Римус знал, что и сам может оказаться там, если назовут его имя, но все сложилось иначе. Кто-то сказал бы, что ему повезло. Этот кто-то ошибся бы. — Да, я слишком хорошо это помню, — Сириус фыркает, смех у него сухой, как пыль. — Из всего, что можно было бы забыть... Знаешь, я не могу стереть ни одной детали времени проведенного на арене, и все же... — Он качает головой, уголки губ искажаются, и он смотрит на Римуса с натянутой улыбкой. — Если честно, я надеялся, что ты, может быть, не видел мои игры. Я знаю, ты тогда еще не был слугой, но… — Нет, я видел, — подтверждает Римус, и Сириус кивает, отводя взгляд, сжав челюсть. — Это... Сириус, все в порядке. Ты делал то, что должен был, чтобы выжить. — Я убил двенадцать человек. Я буквально убийца, Римус. — Против своей воли. У тебя не было выбора. — Я мог бы умереть вместо этого, — говорит Сириус, взгляд у него затуманенный и далекий, и в голосе звучит такая тихая тоска, будто он почти желал бы этого. У Римуса сжимаются внутренности от внезапной паники. — Я рад, что ты не умер, — твердо говорит Римус. Сириус смотрит на него. — Ты видел все, что я сделал. Все, на что я способен. И все равно говоришь это. Я не понимаю, как ты вообще можешь находиться со мной в одной комнате, честно. — У тебя не было выбора, — говорит Римус, и его голос, как удар хлыста по мокрому асфальту. Он знает, как это звучит. Сириус резко моргает, губы у него приоткрываются от удивления, и Римус качает головой. — То, что с тобой произошло... это было несправедливо. Ты не хотел проходить через все это. Неправильно, что тебя заставили убивать, чтобы выжить, и вины твоей в этом нет. — Просто... — Сириус сглатывает. — Я не знаю. Я просто надеялся, что, может, ты не видел меня в худшем моем виде. Римус обмякает, беспомощно, глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Сириус. — Что? — сипло откликается тот. — Ты видишь меня в худшем виде каждый раз, когда смотришь на меня, — шепчет Римус. — Я больше всего на свете хотел бы, чтобы ты увидел меня в лучшие моменты, но что есть, то есть, и этого тебе почему-то достаточно. Почему я должен относиться иначе к тебе, к тому, кто страдал из-за Святыни? Сириус судорожно выдыхает, делает несколько неуверенных шагов вперед. Он медленно протягивает руку, почти касаясь, но затем отдергивает ее и сжимает пальцы. — Я не вижу того, что, как ты думаешь, я вижу, когда смотрю на тебя, Римус. — А что ты видишь? — Нечто великое. Римус замирает на вдохе. Делает шаг вперед, проводя взглядом по лицу Сириуса.  — Почему ты отпрянул? Ты собирался коснуться меня, но передумал. — А можно? — спрашивает Сириус, и в его голосе звучит мольба, почти отчаяние. Глаза у него распахнуты, пальцы дергаются у бедер, а на лице надежда, в каждом изгибе, в каждом взгляде, будто он держится за нее из последних сил. Вот дурак, с теплотой думает Римус. Прекрасный, хаотичный человек. Он качает головой, едва слышно усмехаясь, все еще вспоминает разговор с Джеймсом. Сириус не переступит границу, значит, Римусу придется показать ему, что граница теперь сдвинута. Он поднимает руку и осторожно обхватывает запястье Сириуса, чуть ведет вверх, просто чтобы увидеть, как тот резко вдыхает, грудь замирает на миг, а затем медленно ведет ладонь вниз, сплетая их пальцы вместе. Это кажется чем-то значительным, этот шаг, который они оба так боялись сделать, и в то же время это, пожалуй, самое естественное, что Римус когда-либо совершал. Он мягко тянет Сириуса за руку и говорит: — Да, можно. Я хочу, чтобы ты это сделал. Сириус выдыхает сразу, громко, будто вдруг стало легче дышать. Затем он подходит ближе, преодолевая последний клочок расстояния между ними, и просто кладет голову на плечо Римуса. Он прижимается к нему, глубоко вздыхая, и тело его будто тает, поддаваясь этому прикосновению. Римусу не составляет никакого труда скользнуть руками вверх по его рукам и обнять, просто так, чтобы держать. — Ты такой теплый, — шепчет Сириус. — Мм, — рассеянно отзывается Римус, весь в попытках набраться храбрости и провести пальцами по волосам, что ниспадают на плечи Сириуса. Они чертовски мягкие, настолько, что мозг Римуса на мгновение просто отключается, а пальцы зудят от желания зарыться в них глубже. — Мне нравятся твои волосы, знаешь ли. Сириус тихо смеется у него на плече, смех почти граничит с хихиканьем. У Римуса подрагивают губы в улыбке, он осторожно тянет один локон, пойманный между подушечками пальцев. Медленно, бережно, руки Сириуса обвивают Римуса, ложатся на спину, и вот, это уже объятие. Долгое время никто из них не говорит ни слова, они просто дышат, держат друг друга. Дыхание Сириуса ровное, спокойное, и он настолько расслаблен, что кажется немного обмякшим, будто может прямо здесь уснуть. Его единственное движение, это когда он время от времени трется щекой о плечо Римуса, будто устраивается поудобнее. А Римус не может насытиться, не в силах остановиться. Одна рука то и дело скользит вверх-вниз по спине, вторая упрямо стремится к волосам, будто это последнее, что ему нужно. И, в конце концов, он делает это: перестает просто играть с кончиками и отдельными прядями, что закручивает на пальцах, и наконец погружает пальцы в волосы от самых корней до самых концов, завороженный ощущением их шелковистости. Сириус вздрагивает всем телом и поворачивается, сильнее утыкаясь лицом в плечо Римуса. Тот по-прежнему слышит его дыхание, улавливает, как оно сбивается на мгновение, а потом выравнивается снова — чуть неровное, но живое. — Все в порядке? — спрашивает Римус. — Мгм, — отзывается Сириус тонким, высоким голосом. — Хочешь, чтобы я сделал это снова? — Я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не умолять тебя делать это всегда. — К сожалению, у меня есть и другие дела, на которые я обязан тратить свое время, — с легкой усмешкой говорит Римус. — Жестокость. Мучение. Полное несчастье, — фыркает Сириус. — Разве не так? — губы Римуса поднимаются в улыбке, когда он снова проводит рукой по волосам Сириуса. И на этот раз Сириус сразу смягчается, глухо гудит от удовольствия. — Это может усыпить меня, — бормочет Сириус. Римус задумывается на секунду, потом говорит: — Ну, тебе ведь и правда надо выспаться сегодня. Я могу... ну, я могу с этим помочь. — В кровати? — голова Сириуса резко поднимается, почти сбивая руку Римуса, и он моментально сосредотачивается на этой мысли. — Ты... ты ляжешь в мою кровать? Со мной? То есть... я просто... я не... если ты, эм... — Да, чтобы помочь тебе уснуть, — отвечает Римус с веселым видом. — Ну, вообще-то есть множество способов... — начинает Сириус, но резко замолкает, закашливается, и все его лицо заливает тот самый румянец, который Римус так любит. — Прости, это было... — Ты приказываешь мне измотать тебя другими способами? — спрашивает Римус, приподнимая бровь. Сириус бледнеет почти комично, румянец мгновенно исчезает с лица. — Нет! Господи, нет, я бы никогда... — То есть, ты не хочешь, чтобы я тебя утомил? — Нет. То есть, да. То есть... я... Римус хмурится, но на самом деле он уже едва держится. Еще немного, и сломается.  — Что-то не так с тем, как я справляюсь со своими обязанностями? Думаешь, ты не будешь удовлетворен тем, как я выполню эту задачу? — Удовлетворен… Что? Римус? — Сириус выглядит немного потерянным, слегка ошеломленным. — Нет? Я не... то есть, я не прошу... это не значит, что я... — Он обрывает сам себя, как только замечает, как уголки губ Римуса чуть дергаются, значит, он пялится на его рот чуть дольше, чем следует. Но Римус не жалуется. Паника в Сириусе тает, сменяясь ошеломлением. — А, ты снова издеваешься надо мной. — Да, — подтверждает Римус, расплываясь в улыбке и проводя руками вниз по его рукам, немного отступая. Сириус глушит в себе тихий звук, прикрывает лоб ладонью и выдыхает прерывисто. — Это... знаешь, хоть это и пугает меня до чертиков, я нахожу это ужасно привлекательным. Только... я не возбуждаюсь от страха, если что. Думаю, это твоя дерзость так на меня действует, если честно. Ну... может, капельку страха. Но сегодня, не тот день, чтобы разбираться с этим. — Спасибо, что взял меня с собой в это краткое путешествие самопознания, — вежливо отзывается Римус. — Ты заставляешь меня чувствовать разные вещи, — сообщает Сириус, глядя на него почти беспомощно, как будто сам не понимает, что с ним происходит. Уголки губ Римуса дергаются. — Я заметил. — Ладно. Я просто... хотел убедиться, что ты в курсе. — В курсе. — Хорошо. Ты все еще собираешься лечь в кровать со мной? — спрашивает Сириус. — Да, — отвечает Римус. Улыбка Сириуса расползается в довольную ухмылку. — После всего этого я просто обязан тоже заставить тебя что-нибудь почувствовать, раз уж ты все еще собираешься лечь в мою кровать. — Пойдем, — говорит Римус с мягким смешком, протягивая руку, чтобы подтолкнуть его к кровати, и испытывая внутреннее удовольствие от того, что может к нему прикасаться. Он большим пальцем проводит вдоль шрама на его руке, и Сириус едва идет прямо, слишком занятый тем, чтобы смотреть на Римуса. Забраться в постель к Сириусу оказывается на удивление просто, хотя, может быть, это и не должно удивлять. С Сириусом вообще многое дается легко, почему бы и это не должно было быть таким же? Это неправильно, неуместно, «он не должен», и далее по списку, одно и то же каждый раз. Но Римусу сейчас просто... абсолютно все равно. Быть рядом с Сириусом — всегда риск. И это риск, на который он готов пойти. Кровать куда мягче, чем узкая койка в его камере, и здесь есть настоящие подушки, атласные простыни, легкое, приятное на ощупь одеяло, такое, что Римусу хочется заплакать. Он даже не знает, как устроиться, как расслабиться, слишком давно у него не было ничего хоть отдаленно похожего. Но, к счастью, цель не в том, чтобы устроиться поудобнее. Цель — позволить себе еще немного Сириуса, и его волос, которыми Римус, надо признаться, совершенно очарован. Он оказывается устроен на боку, приподнявшись на локте, а второй рукой медленно перебирает волосы Сириуса, рассыпанные по подушке, как черные чернила. Почти произведение искусства — эти волны черного на фоне белоснежной наволочки. Что-то резкое и воздушное одновременно. — Римус, — бормочет Сириус, глядя на него сквозь полуопущенные веки. — М-м? — Ты подождешь, пока я не усну, прежде чем уйдешь? — Если ты уснешь раньше, чем я буду вынужден уйти, — тихо отвечает Римус. Сириус гудит в ответ, закрывает глаза.  — Я хочу заснуть, пока ты здесь. Это странно? — Нет, не думаю, — говорит Римус. Потому что сам отчаянно хотел бы того же. Но не может. Никогда не сможет. — Спасибо, — шепчет Сириус, глаза его все еще закрыты. — За то, что ты здесь. Особенно сегодня. Без тебя все было бы... куда хуже, Римус. Римус смотрит на него и не переставая гладить его волосы, ласково, почти неслышно, он отвечает: — Конечно. Сириус выдыхает — мягко, спокойно — и вскоре по-настоящему засыпает. Его рот чуть приоткрыт, тело утопает в матрасе. Римус продолжает перебивать пряди, поражаясь, насколько сильно Сириус ему доверяет. Так же сильно, как и Римус чувствует это доверие к Сириусу. Он остается, пока не приходит момент уходить, но каждой клеточкой тела он желает остаться. Единственное утешение, что Сириус заснул, зная, что он рядом. И если самому Римусу не суждено будет заснуть рядом с ним, он хотя бы оставляет себе крошечную слабость, маленькую роскошь. Он наклоняется и касается лбом лба Сириуса, потом целует его в висок — мягко, с задержкой, с улыбкой, которая формируется, пока он отстраняется. Когда он уходит, даже под маской губы у него все еще покалывают. ~•~ Джеймс вздрагивает, просыпаясь с бешено колотящимся сердцем, и с именем Сириуса срывающимся с губ хриплым, полным паники голосом. Он судорожно садится, дезориентированный, лихорадочно его ищет, но Сириуса рядом нет. Проходит несколько секунд, прежде чем Джеймс понимает, что это не страшно. Отсутствие Сириуса не значит, что случилось что-то ужасное. Вероятнее всего, он просто у себя в комнате и, будем надеяться, хоть немного отдыхает. Джеймс шумно выдыхает и, наклонившись вперед, с силой трет ладонями закрытые, как будто засыпанные песком глаза. Засыпать в слезах, да еще и в линзах, не лучшая забота о собственных глазах. Кто бы мог подумать? Опустив руки, Джеймс сглатывает, чувствуя, как в горле застревает плотный ком. Он ненавидит, что так получилось. Он не... он не жалеет о своем решении, ладно? План остается прежним, он не собирается его менять, но... это не делает все проще. Это не отменяет страха, это не мешает ему чувствовать, будто он захлебывается собственной скорбью по жизни, которую уже не проживет. С усилием поднимается с постели, смотрит на часы — глубокая ночь — и направляется в душ. Он весь мокрый от кошмара, и старается не воспринимать как должное ту возможность, что сейчас может просто смыть с себя это чувство. Переодевшись, Джеймс тихо выходит из комнаты. Осторожно проходит по коридору до комнаты Регулуса, просто хочет проверить, не спит ли тот. Они не разговаривали с момента интервью, и Джеймс чувствует, что должен извиниться. А еще, он не хочет входить на арену с тяжестью вины за Регулуса, злящегося на него. Он медленно приоткрывает дверь, свет все еще горит, но в кровати никого нет. Дверь на балкон приоткрыта, как и в прошлый раз. Джеймс колеблется всего миг, а потом проскальзывает внутрь, закрывает за собой дверь и направляется к балкону. Регулус сидит в том же кресле, что и тогда — настоящий приверженец привычек. Он всегда любил порядок, свои маленькие придуманные правила, как все должно быть, где лежать, как работать. Если он выбирает кресло, значит, оно его. Если на нем коричневые туфли, значит, обязательно должны быть черные носки. Когда загораются фонари, он непременно должен пройтись по каждому золотому кругу света на своем пути домой. Регулусу всегда было уютно в порядке, тогда как Сириус и Джеймс жили импульсом и спонтанностью. — Привет, — осторожно говорит Джеймс, опускаясь в свободное кресло. Регулус его не замечает, но Джеймс видит, как у него напрягается челюсть. — Эм, ты вообще сегодня спал? — Нет, — отвечает Регулус резко. — А ты? — Немного… но плохо, — признает Джеймс. Регулус резко выдыхает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Джеймса. В полосе света, вырывающегося из приоткрытой двери, его глаза горят.  — Чего ты хочешь, Джеймс? — Я знаю, что ты злишься на меня, — бормочет Джеймс. — Да, злюсь, — резко отвечает Регулус. Джеймс сглатывает.  — Прости, Рег. — Мне не нужны твои гребаные извинения. Мне нужно, чтобы ты этого не делал, — зло бросает Регулус. — Из всего, что только можно было сказать, ты выбрал это, и ты… ты ведь знал, что это жестоко… — Его голос срывается, в нем появляется хрупкость. Он отворачивается, сжимая кулак на столешнице. Когда он говорит снова, голос его становится тише, и у Джеймса сжимается сердце. — Это было жестоко. Ты не имел права так надо мной издеваться. — Я не издевался, — тихо говорит Джеймс. — Я понимаю, почему ты так подумал, но… — Понимаешь? — Регулус шипит, плечи напряжены, как тетива, и он буквально пылает от ярости, от уже известной ему истины. А Джеймс ведь тоже знает. Знает с тех пор, как им было одиннадцать, и он впервые встретил Регулуса и его взгляд, полный изумления, будто Джеймс был самым невероятным, что Регулус когда-либо видел. Он знал это потом, когда Регулус едва мог связать пару слов в его присутствии; когда краснел каждый раз, как Джеймс улыбался; когда наперегонки с Сириусом мчался открывать дверь, лишь бы успеть провести с Джеймсом хотя бы пару минут наедине, прежде чем Сириус вновь завладеет всем его вниманием. Конечно, Джеймс знал, что с одиннадцати до пятнадцати у Регулуса была влюбленность. Он знал, и находил это забавным. Более того, временами ему это казалось до слез смешным, и он даже подыгрывал: подмигивал, отпускал шуточки, просто потому что это его развлекало. Не потому что его это волновало. Увы, Джеймсу было все равно. Для него Регулус был просто младшим братом Сириуса с безнадежным увлечением. А потом… потом Регулус, по сути, вколотил в него ответное чувство. Буквально. Как будто ударил по голове и крикнул обрати, черт возьми, внимание!, и Джеймса так переклинило, что он мгновенно перешел от равнодушия к мечтам о том, каково было бы его поцеловать. Этот поворот случился так внезапно, что Регулус тоже успел его сделать, только в обратную сторону. От безнадежной любви к яростной ненависти. Разве это не иронично? — Я знаю, что ты когда-то был в меня влюблен, — тихо признается Джеймс. И, несмотря на все, не может не отметить, как пылают румянцем щеки Регулуса, даже сейчас, даже сквозь злость. — Да уж, я был молод и глуп, — бурчит Регулус, хмурясь. — Не то чтобы это имело хоть какое-то значение для тебя, и мы оба это знаем. Для тебя это было просто поводом посмеяться. — Ты даже не представляешь, сколько раз я сам себе напоминал, каким был молодым и глупым, только совсем в другом смысле. Сколько возможностей я упустил, просто дал им пройти мимо. А когда наконец понял, насколько же я был идиотом, было уже поздно, — тяжело вздыхает Джеймс. — Больше никаких шансов. Регулус молчит с минуту, а потом смотрит на Джеймса исподлобья, сузив глаза.  — Значит, ты все это всерьез. — Я, конечно, не собирался рассказывать всему свету свой самый темный и страшный секрет, — сухо говорит Джеймс, — но да, мои чувства к тебе, это именно он и есть. Самый темный, самый страшный секрет. — Темный и страшный, — равнодушно повторяет Регулус, поднимая бровь. — Впечатляет. Очень романтично. Мне, может, в обморок теперь упасть? Джеймс стонет и проводит рукой по волосам.  — Черт, Регулус, ты же понял, о чем я. Очевидно, я не хотел, чтобы кто-то об этом знал. Особенно вот так. Сириус, кстати, тоже не знал, да и тебе я этого говорить не собирался. — Почему? — резко спрашивает Регулус. — Ты ведь знал обо мне. — Знал, да, но… — Джеймс морщится. — Все это просто отстой, разве нет? Как только у меня появились к тебе чувства, твои ко мне испарились. Что я должен был с этим делать, особенно на фоне всего, что происходило с Сириусом? Слишком много всего. А когда мы наконец научились жить с этим грузом, смысл все равно пропал. Ты же, черт побери, ненавидишь меня. — Ага, — тихо говорит Регулус, нахмурившись. — Да, ненавижу. — Вот, — Джеймс устало разводит руками. — Вот и весь смысл. — Сейчас его еще меньше, и все же ты все равно здесь. — Ну, с чувствами такая штука, даже если они бессмысленны, они все равно остаются. Регулус долго смотрит на него. Уже не злится, но выражение лица у него непроницаемое. Джеймс неловко ерзает, чувствуя себя под микроскопом, как будто его изучают, проверяют. Взгляд Регулуса как экзамен, и Джеймс изо всех сил хочет его сдать, но знает: если судья — Регулус, то ему это вряд ли удастся. Медленно, с противным скрежетом, Регулус отодвигает стул и встает. Джеймс замирает, не двигаясь ни на миллиметр, наблюдая, как Регулус начинает неторопливо обходить стол, все ближе подходя к нему. У него сбивается дыхание, сердце колотится, потому что он... черт, он сам не знает, что сейчас произойдет. Но Регулус идет к нему зная, что Джеймс хочет его ближе, чем когда-либо прежде. — Один из нас умрет на арене. А может, оба, — мягко говорит Регулус, останавливаясь и опираясь на край стола. Его пальцы лениво скользят взад-вперед по кромке. — У нас нет особых шансов. Джеймс медленно кивает.  — Знаю. Это… наш последний вечер. — Да, — соглашается Регулус. — С Сириусом все запутано, впереди у меня убийство и, возможно, смерть. Мне ничего не оставалось, кроме как много думать. О том, кем я был. Кем мы все были. Ты прав, чувства никуда не деваются. И моя ненависть к тебе никуда не денется. Никогда. Если я умру, то я умру, ненавидя тебя. Если выживу, то продолжу ненавидеть. — Даже если… если я умру? — тихо спрашивает Джеймс, и, хотя он знал это давно, слова все равно ранят. — Да, — отвечает Регулус, не отводя взгляда. — Я буду ненавидеть тебя и за это. — За то, что я умру? — едва слышно переспрашивает Джеймс, ошеломленный. Регулус смотрит на него, и в этих глазах, знакомых до боли, есть что-то новое. Что-то тяжелое, неотвратимое.  — Да. За то, что ты умрешь. Может быть, именно за это больше всего. Джеймс не должен находить это романтичным. И все же у него перехватывает горло. Это странно, как ненависть Регулуса, высказанная вот так, может звучать как благословение. Раньше он не хотел этого, а теперь внезапно благодарен. Ненависть, это не равнодушие, не пустота, а с пустотой Джеймс бы не справился. Ненависть, это не любовь, но она так близко к ней, что за обе он готов умереть. И умрет. — Завтра нас может уже не быть, — шепчет Регулус. — И я не хочу проводить последнюю ночь в одиночестве. Даже если это значит, что придется провести ее с тем, кого я ненавижу. — Он отрывает ладонь от стола и протягивает руку, пальцы раскрыты, чуть подогнуты, будто это одновременно и предложение, и призыв. — Тебе повезло, Джеймс. Ты проведешь ее с тем, кого не ненавидишь. — А тот четырнадцатилетний Регулус, что до сих пор в тебе? — так же тихо спрашивает Джеймс. — Ему хотя бы повезло? — Он уже ничего не чувствует. Он умер, когда мне исполнилось пятнадцать, — отвечает Регулус с мимолетной улыбкой, грустной по краям. Он слегка шевелит пальцами. — Давай. Я хочу быть молодым и глупым еще хоть раз. Так что воспользуйся последним шансом, пока я не передумал. Джеймс тяжело выдыхает, дрожащий вдох рвет грудь, и он полностью осознает значимость происходящего. Он знает, что все это, потому что завтра они выйдут на арену, и после этого все изменится. В другой ситуации Регулус бы никогда так не поступил, но когда ты изо всех сил пытаешься убежать от завтрашнего дня, единственный путь, это назад. Регулус хочет вернуться как можно дальше, а где-то в глубине этого возвращения есть мальчик, который когда-то тянул руку к тому, кто ее не взял, но теперь возьмет. Забавно, как все меняется, и печально, как некоторые перемены не имеют никакого смысла. Джеймс медленно кладет свою ладонь в ладонь Регулуса, сердце слабо и беспомощно трепещет, когда их пальцы скользят друг мимо друга. Регулус держит его руку бережно, как нечто драгоценное — снизу, под ладонью, проводит большим пальцем по костяшкам, словно Джеймс — король, а он собирается склониться и поцеловать его пальцы. Но не делает этого. Вместо этого он мягко тянет его за руку, давая понять, что пора встать. Когда Джеймс поднимается, Регулус поворачивает руку и переплетает их пальцы, прежде чем повести его в комнату. Смешно, но у Джеймса подкашиваются ноги, всего лишь от того, как их пальцы переплетаются, как будто срослись, словно всегда должны были быть вместе. Он чувствовал это и тогда, в тот первый раз, в том злополучном дворике, когда на экране нападали на Сириуса, а Регулус, дрожа, вцепился в его руку, будто в якорь. Это не особо помогло, дрожь не прошла, но они не разжали рук, даже когда все закончилось, даже когда Сириус ушел, оставив за собой мертвое тело. Регулус первым гасит свет, и тут же становятся заметны все изменения, которые он внес в комнату с помощью технологий Святыни. Потолок превращается в ночное небо, усыпанное звездами, и от его мягкого синеватого свечения исходит спокойствие. Это по-настоящему красиво, и Джеймс так залипает на это зрелище, что не отрывает взгляда, пока Регулус снова не тянет его за руку — молча, настойчиво, требуя, чтобы он лег в кровать. И это почти как зов того самого мальчика с влюбленным сердцем, который когда-то жаждал внимания Джеймса. Только теперь все иначе, теперь они взрослые, и они собираются лечь в одну постель впервые. У Джеймса пересыхает во рту, когда он ложится рядом, под одеяло. — Только не вздумай что-нибудь себе там нафантазировать, — бормочет Регулус, будто читает мысли, а ведь Джеймс и правда успел нафантазировать многое. — Уже поздно, — признается Джеймс. Это вызывает тихий смешок, почти невольный, и Джеймс улыбается, проваливаясь головой в подушку. Он лежит на боку, лицом к Регулусу, который тоже не отводит взгляда. Они просто смотрят друг на друга, и Джеймс, как всегда немного безрассудный, собирается с духом, чтобы озвучить то, чего хочет больше всего на свете. — Можно я тебя обниму? Можно я буду с тобой?, думает он отчаянно. Хотя бы только этой ночью. Пожалуйста. Регулус не отвечает. Не словами. Он просто поворачивается к нему спиной, и у Джеймса на миг все сжимается внутри — отказ? Но затем Регулус медленно придвигается, прижимаясь к нему спиной, в его раскрытые объятия. Делит с ним подушку, подгребает свою к груди, чуть скручивается, словно в кокон, и плотнее прижимается — устраивается, как будто это его место. Джеймс затаивает дыхание. Не верит, что это происходит наяву. Он колеблется, и все же обнимает его. Осторожно обвивает рукой, прижимается щекой, выдыхает, закрывает глаза. Он чувствует тепло, близость, и то, как Регулус идеально ложится в его объятия, как будто был создан для этого. И Джеймсу уже страшно, насколько сильно он привыкает к этому ощущению. Он не хочет отпускать, он хочет остаться здесь навсегда, но не сможет, потому что завтра все равно наступит, и нагонит их. Но сейчас, в этот момент, Джеймс прижимается ближе и знает, что он был прав. Потому что именно вот так — несмотря ни на что, несмотря на все, что их ждет впереди, — провести свою последнюю ночь рядом с Регулусом, это по-настоящему редкая, отчаянная, невозвратимая удача.