Crimson Rivers \ Багровые Реки

Сириус еще наполовину спит, когда переворачивается и прижимается к чему-то теплому и твердому. Обычно это само по себе было бы достаточно странным, чтобы он отреагировал настороженно, но он помнит, что засыпал рядом с чем-то теплым и твердым, так что все в порядке. В его сонном состоянии теплое и твердое, это что-то хорошее, как и тогда, когда он засыпал, поэтому Сириус устраивается поудобнее, сопит и чмокает губами, пытаясь вновь погрузиться в сон. Мгновение спустя его мозг соединяет теплое и твердое с Римусом, и глаза Сириуса распахиваются, он резко поднимается, охваченный тревогой. Это и правда Римус. Он бодрствует и смотрит на Сириуса с нежностью, но у Сириуса сердце тут же уходит в пятки, в нем поднимается паника. — Ты... ты что, здесь заснул? — сипит Сириус, сердце колотится. — Римус, ты… — Увы, нет, — спокойно перебивает его Римус. — Я ушел прошлой ночью. Но потом вернулся. Подумал, раз ты хотел заснуть рядом со мной, тебе, возможно, будет приятно проснуться так же. — Аа, — выдыхает Сириус, тут же расслабляясь. Его глаза закрываются, он снова опускается на подушку, и только через миг сердце будто замирает в груди, и он осознает, что Римус... он сам это сделал. Он выбрал это, сам зашел в комнату Сириуса, не спрашивая, забрался к нему в кровать. И если бы это был кто-то другой, Сириус бы не чувствовал этого восторга и блаженства. — Аа. Я… да, мне это приятно. Спасибо. Привет. — Привет, — отвечает Римус, уголки его губ приподнимаются. — Значит, ты не против? — Нет, нет, конечно, нет, — спешит заверить Сириус. — Ты можешь делать что хочешь, Римус, ты же знаешь. То есть... ты же хотел этого, да? Ты не обязан быть здесь, если… — Хотел. Я хочу… — Взгляд Римуса скользит вниз, к губам Сириуса, задерживается, потом вновь поднимается. — Я многого хочу. Глупо, но единственная мысль, способная оформиться у Сириуса в голове: подожди, нет, я не почистил зубы. К счастью, он этого не озвучивает — единственный звук, который вырывается из него, — это что-то высокое и невнятное. Взгляд Римуса смягчается, и из острого становится игривым. — Но из всех своих желаний я выбрал смотреть, как ты пускаешь слюни во сне. Очень увлекательное начало утра, признаюсь. — Я не пускаю слюни во сне! — возмущается Сириус, мгновенно поднимая руку, чтобы вытереть рот. — Нет, ты пускаешь, — возражает Римус. — Это мило.  — А, ну в таком случае, да, я, выходит, действительно пускаю слюни во сне, — радостно соглашается Сириус и расплывается в улыбке, когда Римус отворачивается и зарывается лицом в подушку, сдерживая смешок. Сириус смотрит на него, и думает, какой же он все-таки чудесный. И прежде чем он успевает осознать, рука сама тянется, чтобы осторожно откинуть с его лба упавшую прядь. Римус чуть поворачивает голову, глядя на него из-под ресниц. — Так можно?  — Можно, — едва слышно отвечает Римус.  Сириус прикусывает губу, осторожно проводит кончиками пальцев по отдельным прядям. Его рука дрожит от значимости момента, от того, что он прикасается к чему-то почти святому. Он не торопится, не заходит слишком далеко, сдерживает себя, несмотря на то, как сильно ему хочется большего. Сириус многое может разрушить, но только не то, что происходит между ним и Римусом, что бы это ни было.  Раньше он умел создавать, строить, а теперь ему везет, если он просто не рушит то, что уже есть. А с Римусом, это похоже на строительство, и от этого ему страшно. Он никогда не хотел ломать, особенно то, что по-настоящему важно. А Римус, без сомнения, одно из самых важных, что когда-либо оказывалось в пределах досягаемости разрушения, которое Сириус носит в собственных ладонях.  Поглощенный этим страхом, Сириус отдергивает руку, с трудом сглатывает. Внутри горький клубок стыда и вины, обжигающий горло. В ту же секунду его охватывает навязчивое желание извиниться, потому что он не знает — никогда не знает — сделал ли он что-то не так на самом деле, или просто чувствует, будто сделал.  — Прости, — выпаливает он. — Прости. Я даже не спросил. Я не должен был просто…  — Сириус, — перебивает Римус твердо. Сириус тут же замолкает, ловит его взгляд. Римус качает головой и глубоко вздыхает. — Я не сломаюсь, ты знаешь.  — Подожди, я ведь еще и не начинал, — усмехается Сириус.  — Невозможно сломать то, что уже сломано, — Римус едва заметно улыбается. — Да и вообще, если прикосновения к тебе ведут к разрушению, то я не успокоюсь, пока не останусь в осколках.  — Ты... ты это специально так сексуально сказал?  — Абсолютно.  — Это нечестно. Это опасно. Ты опасный, — выдыхает Сириус. — Ты будешь моей смертью. Все, что пыталось меня добить, и добьет меня в итоге Римус Люпин с его поэтичными намеками. Римус тихо смеется, а потом просто наваливается на Сириуса всем телом, перекатываясь вперед и прижимая его к матрасу. Что... ох. Ладно. Это слишком много для мозга Сириуса, честно говоря, он на мгновение зависает. Нет, правда, Римус вполне может стать его концом. Римус — он просто... его слишком много, каким-то образом. И он буквально лежит сверху, грудь к груди. Сириус прикрыт плотным одеялом от пояса и ниже, что, к счастью, мешает их бедрам соприкоснуться и, возможно, спасает его от немедленной телесной реакции, если только он сумеет вообще прийти в себя. Сейчас он просто замер, глядит на Римуса с широко распахнутыми глазами и старается не шевелиться. — Дотронься до меня, — говорит Римус. — Что? — сипло переспрашивает Сириус. — Дотронься до меня, — повторяет Римус. И да, Сириус не ослышался в первый раз. Как он еще жив в эту секунду, непонятно. Хотя нет, не удивительно, что он не может нормально дышать. Скорее всего, он уже почти мертв, и это вполне приемлемо. Какая смерть, такой способ уйти, просто загляденье. — Тебе нужно перестать бояться, Сириус. Или, может, это мне нужно, чтобы ты перестал. Я не хочу, чтобы ты сдерживался со мной, так что просто... просто коснись меня. Вот и все. Сириуса тянет сильнее, чем когда-либо. Прямо как пчелу на запах меда. Несмотря на разрушительную суть собственных рук, ему так хочется, так эгоистично хочется прикоснуться к Римусу. И не только потому, что он сам этого жаждет — Римус просит. А если Римус чего-то хочет, Сириус, пожалуй, не найдет в себе силы отказать. Медленно он поднимает руки и проводит ими вдоль рук Римуса, сжимая пальцы в серой ткани, хотя он и должен быть мягче, но не уверен, умеют ли его руки теперь быть нежными. По крайней мере, Римус не возражает. Он просто смотрит на Сириуса, взгляд полуприкрытых глаз тяжелый, ленивый, будто ему спокойно, хорошо. Постепенно Сириус добирается до плеч, ощущая их широкую линию, затем к шее, проводит вниз к верхней части спины, мягко вжимая пальцы в лопатки, и внутри у него начинается тихая паника от упругих мышц под его ладонями. Он скользит обратно вверх и снова вниз, дыхание сбивается, когда ладони проходят по ключицам, потом по груди, до тех пор, пока та не встречается с его собственной. Еще один круг, и вот пальцы снова у шеи, он прикусывает нижнюю губу, когда ладонь зарывается в волосы. Римус все еще смотрит на него, и этот ленивый взгляд кажется почти непристойным. Как будто Сириус предается какому-то тайному, чувственному удовольствию, а Римус за этим наблюдает с едва заметным, сдержанным интересом. Казалось бы, просто прикосновения, а ощущение, будто Римус наблюдает за чем-то запретным. Пальцы Сириуса дрожат, когда он проводит ими по волосам Римуса. Его завораживает это ощущение, и еще сильнее то, как Римус закрывает глаза всего на мгновение, как губы у него чуть приоткрываются, и из них вырывается мягкий, едва слышный выдох. В животе у Сириуса моментально вспархивает рой бабочек, а лицо заливает жар. — Почему ты покраснел? — спрашивает Римус, голос низкий, с усмешкой.  — Не знаю, — бормочет Сириус, и знает точно, что теперь он краснеет еще сильнее. — Просто… ты. Все это. Это… это слишком интимно.  Римус тихо гудит, почти мурлычет. — Представь, каково мне. Меня никто не касался без боли уже пять лет.  — Я бы никогда тебя не обидел, — отвечает Сириус мгновенно, автоматом, как дыхание, рефлекс, инстинкт. Этим обещанием он может дышать: вдох, выдох. Он может жить с ним. Нет, жить ради него, потому что иначе нельзя.  — Я тебе верю, — почти шепотом отвечает Римус.  Сириус чувствует, как у него сжимается грудь, но приятно. Странно приятно. Он мягко взъерошивает Римусу волосы.  — Тебе нравится?  — С тобой спокойно, — говорит Римус.  Они замолкают. Сириус медленно вытаскивает руки из его волос и проводит пальцами вдоль шеи, нежно, осторожно, пока не доходит до передней части. Большой палец мягко нажимает на кадык, и Римус тут же откликается низким, грудным гулом, чтобы Сириус почувствовал вибрацию. Тот улыбается краешком губ, довольный, а Римус смотрит на него с таким выражением, будто все в нем, это одна сплошная нежность.  Дальше, линия челюсти и скулы. Сириус берет лицо в ладони, сначала обеими обхватывает челюсть, затем одной рукой поддерживает щеку, а другой большим пальцем нежно проводит под глазом. Он повторяет это снова и снова, будто не может насытиться, будто захлебывается чувствами, потому что у него в руках лицо Римуса. Он драгоценный. Он чудесный. Он великолепный.  — Римус, — шепчет Сириус.  — Мм? — так же тихо отзывается тот.  — Ты до боли красивый, ты знал об этом? — говорит Сириус почти ласково, скользя взглядом по всему его лицу. И тут же ловит каждый нюанс реакции, как Римус опускает глаза, как уголки губ поднимаются в смущенной улыбке, и как щеки разгораются жаром под его ладонями. Румянец разливается под пальцами, подчеркивая веснушки, которые Сириусу хочется пересчитать одну за другой.  — Ага, понравилось, да? Кто теперь краснеет, Римус, а? Ну-ка, скажи мне...  Римус приподнимается, чтобы обхватить Сириуса за руку и прикрыть ему рот, чтобы заглушить тихий, сбивчивый смех, с ноткой легкой паники. Сириус улыбается в его ладонь и своими руками осторожно надавливает на все еще горячие щеки, отчего лицо Римуса чуть морщится. — Самодовольный ублюдок, — бурчит Римус, убирая руку, но лишь чуть-чуть, и ладонь остается на щеке Сириуса, теплая, ласковая. У него на лице улыбка, которую он пытается скрыть, будто ее нет, но Сириус держит ее прямо в своих ладонях. Она принадлежит ему. — Разреши мне насладиться этим моментом. Я ведь вечно краснею. А тут ты. Приятно знать, что я тоже могу заставить тебя это делать, — поддразнивает Сириус. — Правда? — Это вообще-то мое величайшее достижение. Римус усмехается и смотрит на него с такой безмерной нежностью, не думая даже скрывать ее. И от этого Сириус немного плавиться, все внутри становится мягким, как растаявшее масло. Он ничего не может с собой поделать, Римус заставляет его чувствовать все. Весь спектр эмоций, те самые оттенки, о которых Сириус даже не знал, что они существуют, а Римус способен подарить ему это одним лишь взглядом. — Что? — спрашивает Римус, когда Сириус тихо выдыхает со смешком. — Ох, ты меня уже давно обвел вокруг пальца, — совершенно без стыда заявляет Сириус. — Вот как? — Именно так. Римус поднимает бровь. — Ты только сейчас это понял? — Знаешь, Римус, мог бы и избавить человека от позора быть настолько очевидным, — ворчит Сириус, но в голосе нет и намека на раздражение. — Увы, от этого тебя уже не спасти, — торжественно произносит Римус, и Сириус смеется так сильно, что фыркает, хрипит, трясет всю кровать. Это точно не выглядит особенно грациозно, но Римус все равно смотрит на него и вдруг говорит, — Ты тоже красивый, знаешь ли. Смех Сириуса обрывается. Он и так едва дышит, а тут Римус еще и дыхание у него крадет. Сердце трепещет, в животе проваливается, пальцы становятся легкими и теплыми, будто изнутри заполняются светом, даже те, что все еще покоятся на лице Римуса. Он медленно поднимает одну руку, чтобы осторожно соединить между собой веснушки под его глазами. Глаза у Римуса удивительные. Теплый коричневый, как ствол секвойи, и янтарный, когда свет падает под нужным углом. Сириус помнит, как впервые увидел эти глаза, это было как оступиться на лестнице: внутри все дернулось, мир на миг остановился, когда их взгляды встретились. И вот сейчас это снова происходит. В груди тот же толчок, как будто земля ушла из-под ног, и он ничего не может с этим поделать, он снова падает. Не в первый раз взгляд Римуса опускается на его губы, замирает там, стеклянный, притягательный, а потом он наклоняется, и Сириус вдруг выпаливает:  — Мне надо почистить зубы, — как самый настоящий идиот, пока сердце пытается вырваться наружу через горло. — Ты… — Римус моргает, в глазах проясняется, а потом он начинает смеяться. Он склоняется вперед, утыкается лбом в грудь Сириуса, и тот, слегка ошарашенный, просто обхватывает ладонями его голову, закрывая уши. Проходит пара секунд, прежде чем Римус снова может говорить, он поднимает голову, все лицо светится от улыбки, глаза искрятся. — Ну да, конечно. Иди, чисти. А я пока завтрак начну готовить. Сириус пылает до корней волос.  — Я… э-э… могу помочь с завтраком, когда выйду из душа. Если ты, конечно, к тому моменту не закончишь. — Можешь просто стоять рядом и хорошо выглядеть, как тебе такое? — смеется Римус. — Идеально, — фыркает Сириус. — Наконец-то то, что у меня хорошо получается. — У тебя получается гораздо больше, чем ты думаешь. Но и это выходит отлично, — мечтательно произносит Римус. И без всякого предупреждения склоняется и легко целует Сириуса в щеку, так мимолетно, так невесомо, что если моргнуть, можно и не заметить. Но Сириус замечает, и издает позорный звук в ответ, весь вспыхивает от макушки до пупка, краснеет, наверное, как никогда в жизни. А Римус уже отстраняется — единственный самодовольный тип в комнате — и с весьма довольным видом скатывается с кровати.  — Встретимся на кухне, — бросает он небрежно. Как только Римус уходит, Сириус переворачивается на живот и впивается зубами в подушку, а потом, для надежности, еще и вопит в нее. Он никогда в жизни не чувствовал столько сразу. И никогда не был так счастлив. ~•~ Регулус просыпается от чьей-то ладони, перебирающей его волосы, и от ощущения теплой груди под щекой, ровно поднимающейся и опускающейся. Даже толком не придя в себя, он уже знает, что это Джеймс.  Он узнает Джеймса по одной только руке. К своим четырнадцати годам он уже наизусть знал форму его ладоней, просто потому, что каждый раз, когда Джеймс удостаивал его прикосновения, оно прожигало насквозь. Ничто не сравнится с рукой Джеймса на его руке, когда ему было четырнадцать, он мог бы обеспечить энергией целые города, столько в нем было энергии, сколько восторга и головокружения. Стоило Джеймсу ненароком дотронуться до него, и Регулус потом три дня прокручивал этот момент в голове, заново чувствуя прикосновение, заново проживая, что оно с ним сделало, до следующего раза.  Регулус, если говорить прямо, был жалким подростком с такой очевидной влюбленностью, что ее можно было разглядеть из космоса. Джеймс знал, и Регулус знал, что он знает, даже если это вслух не подтверждалось, до вчерашнего вечера. Они никогда ничего не говорили прямо, но Джеймс иногда намекал, когда рядом не было Сириуса, а Регулус тогда терялся, краснел, начинал мямлить, ведь страшнее всего тогда было, что Джеймс засмеется над тем какой он жалкий. А потом… потом Сириус ушел на арену, и уже ничего не казалось страшнее этого.  Прошло десять лет. Руки у Джеймса стали другими — больше, сильнее, — но Регулус все равно их узнает. Он знает, как изгибается мизинец, знает туповатые, квадратные ногти, тепло, затаившееся в линиях ладони. И то, что они с ним делают… это тоже изменилось. Регулус больше не подросток, который может осветить планету от одного прикосновения. Он взрослый мужчина. Жалкий взрослый мужчина, который притворяется спящим дольше, чем надо, просто чтобы чуть подольше побыть в этом ощущении, к сожалению, все еще слишком приятном.  А еще просто... просто, стоит ему приподняться, и реальность дня тут же хлынет на него, а он к ней не готов. И вот так, с Джеймсом, можно от нее сбежать. Здесь безопасно, рядом с его размеренным сердцебиением.  — Я знаю, что ты не спишь, — говорит Джеймс, потому что он отвратительный. Ах да, точно. Регулус его ненавидит.  — Нет, я сплю, — бормочет Регулус.  Джеймс усмехается, и вибрация от этого смеха отзывается у Регулуса под щекой. Все в нем сотрясается, распластанном, как он есть, на груди Джеймса, без малейшего желания выяснять, как он вообще туда попал.  — Ага, конечно, — усмехается Джеймс.  Регулус не отвечает, все еще с закрытыми глазами, он вдыхает, выдыхает, стараясь удержаться в этом спокойствии, которое давно научился ценить. И он до отчаяния благодарен за то, что рука Джеймса продолжает двигаться по его волосам, в том же ритме, что и дыхание. Честно говоря, он мог бы снова заснуть вот так, прямо сейчас, если бы не пытался так упрямо запомнить каждую деталь этого покоя. Немного жалко, конечно, что Регулус не спал так хорошо уже… да честно говоря, годами. А особенно, с тех пор, как прозвучало его имя. Ему до бесстыдства неприятно, что он спал, как младенец, только потому что Джеймс был рядом прошлой ночью — обнял его, обвился вокруг, держал так, будто никогда не отпустит. И, между прочим, до сих пор держит, его вторая рука перекинута через спину Регулуса. Рано или поздно ему все равно придется отпустить, но Регулус к этому тоже еще не готов.  — А ты знал, — тихо говорит Джеймс, — что разговариваешь во сне?  — Нет, не разговариваю.  — Разговариваешь. Я из-за этого и проснулся. Ворочался, пытался устроиться поудобнее, а ты сказал мне отвалить.  — Ну ладно, — бурчит Регулус. — Может, и правда.  — Правда. Только когда я действительно попытался отвалить, ты перевернулся и вцепился в меня, как пиявка, — продолжает Джеймс, и Регулус слышит в его голосе улыбку. — Я уж было подумал, что ты выгоняешь меня из кровати, а ты просто хотел, чтобы я перестал дергаться. Ты вообще очень ворчливый, знаешь ли, даже во сне.  Регулус глухо хмыкает, отказываясь смущаться хоть чем-то, что касается Джеймса.  — Если не заткнешься, я тебя действительно выкину из своей постели.  — Прелесть, — мечтательно произносит Джеймс со своим вечным наглым смешком. — Вот ты кто. Просто прелесть. И к тому же жутко прилипчивый. Я такого от тебя не ожидал.  — Нет.  — Уважаю твое упорство в отрицании, особенно учитывая, что ты буквально вцепился в меня.  — Ненавижу тебя, — с тяжелым вздохом сообщает Регулус, все же открывая глаза и начиная от него отползать, как бы ни было это ему противно.  — Подожди, нет, не уходи. Прости, прости, можем не говорить об этом, — торопливо лепечет Джеймс, тут же обхватывая его и притягивая обратно, с облегчением выдыхая, когда Регулус снова опускается на него. — Я просто дразнился, Рег, честно. Давай сделаем вид, что ничего не происходит. — Уже лучше, — одобрительно произносит Регулус, устраиваясь поудобнее. — Просто… ну, если уж мы заговорили об этом, — продолжает Джеймс, ну конечно же продолжает, — я хотел бы сказать, что меня это совсем не напрягает. Наоборот, мне даже очень приятно, так что… — Джеймс, — резко перебивает его Регулус, приподнимаясь и сверля его взглядом. Он ожидал чего угодно, извинений, ленивой усмешки, может, еще одной искренней реплики, но точно не этого. Джеймс резко замирает, шумно вдыхая, и смотрит на него чуть расширенными глазами. — Тебе стоит следить за тем, куда ты ставишь колено, любовь моя, — выдавливает он, голос чуть дрожит от напряжения. Он осторожно сдвигает бедра в сторону и одновременно пытается опустить ногу Регулуса вниз. Регулус бросает взгляд вниз, потом снова смотрит на Джеймса, с каменным лицом и абсолютно ровным голосом. — Серьезно, Джеймс? — Я… ну, прости, но я не могу с этим ничего поделать, — быстро говорит Джеймс, моментально покраснев. — Это… ну, естественная реакция тела, ладно? Я лежу в постели с кем-то теплым, от тебя очень приятно пахнет, у тебя мягкая кожа, и волосы тоже… И это… ну, это же ты. Тот самый человек, о котором я мечтал с пятнадцати лет. Так что, уж прости, если я, э… рад. — Знаешь, — задумчиво говорит Регулус, — в этом есть некая поэтическая симметрия. Я ведь тоже часто… фантазировал о тебе. Джеймс зажмуривается. — Пожалуйста, давай без подробностей про фантазии, — сдавленно просит он. Регулус изучающе смотрит на него, и по выражению лица видно, что в голове уже зарождается какая-то идея. Нет, не просто идея, а искушение. И, честно говоря, он просто обязан это сделать, ради своего четырнадцатилетнего «я», которое бы от такого поворота умерло на месте от счастья. Обстоятельства, конечно, не идеальные, но все же… — Представь себе, — говорит он лениво, — одна из моих фантазий начиналась ровно вот так. — Да ну? — спрашивает Джеймс хрипловатым голосом, открывая глаза и глядя на Регулуса с прищуром. Он точно уловил перемену в тоне — тягучую, обволакивающую нотку соблазна. — Угу, — подтверждает Регулус. — Мы с тобой в одной постели, только проснулись, тела прижаты друг к другу. Понятия не имею, как мы туда попали, но, честно говоря, детали были не важны.  Он постукивает пальцами в середину груди Джеймса, а потом начинает медленно вести руку вниз. Взгляд Джеймса тут же устремляется за движением, следит внимательно.  — В этой фантазии, конечно, ты всегда касался меня, — продолжает Регулус, — потому что тогда я был чуть слишком застенчив.  — Сейчас уже не такой застенчивый, — бормочет Джеймс, не отрывая глаз от руки, скользящей по его животу.  — Ну, сам понимаешь, с опытом приходит меньше поводов стесняться, — размышляет Регулус, играя пальцами у самого края пояса Джеймса. — Опыт? — спрашивает Джеймс, мельком поднимая взгляд. — С... дай угадаю, с Барти? Имя Барти Джеймс произносит с явным презрением. Регулус сблизился с Барти в семнадцать лет, тогда они оба пытались купить одну и ту же курицу у миссис Фиббс. Между ними вспыхнула ссора (Регулус тогда переживал не лучшие времена: брат съехал и всячески его избегал, а Барти просто всегда готов к стычке). Во время перепалки Барти бросил фразу про то, что у Регулуса красивый рот (его точные слова были: «Да плевать мне, на сколько красивый у тебя рот, Блэк. Эту курицу я не отдам»). Регулус на это ответил весьма многозначительно («Мой рот умеет такое, что ты сам захочешь купить, убить, приготовить и накормить меня этой курицей, Крауч, так что выбирай выражения»). Это, как ни странно, закончилось тем, что уже через двадцать минут они обменялись минетами. Так они и подружились, быстро и крепко. Они встречались около двух месяцев, но ничего толком не вышло. Регулусу тогда было не до отношений, слишком много всего происходило, а Барти, в свою очередь, был слишком увлечен возможностью быть с кем угодно, чтобы вкладываться по-настоящему. В итоге они пришли к удобному для обоих компромиссу: секс — когда хочется, или без него — когда не хочется, и никаких обязательств. Прежде всего, они друзья. К двадцати одному году секс у них сошел на нет, был куда реже, и теперь они в основном просто радуются тому, что могут проводить время вместе. Дружат, смеются, ленятся — желания проводить время друг на друге, как раньше, больше нет. Джеймс никогда не любил Барти. Стоит ему появиться рядом, а Барти быть поблизости, и Джеймс моментально раздражается. Учитывая, что у Джеймса были (и, похоже, все еще есть) к нему чувства, это неудивительно. — О да, мы с ним пробовали все, что только можно себе представить, — признается Регулус, ухмыляясь хищно. — Ревнуешь? — Да, — резко отвечает Джеймс, не отводя взгляда. — Бедняжка, — мягко говорит Регулус, цокая языком, и затем цепляет пальцами пояс его брюк, резко щелкая резинкой по коже. Джеймс дергается, резко втягивает воздух, и Регулус тихо смеется. — Будто у тебя никого никогда не было. Ты поцеловал ту девчонку прямо у меня на глазах, когда мне было тринадцать. Чуть сердце мне не разбил. — Трейси, — тихо произносит Джеймс, потому что, конечно же, он помнит имя первого человека, с которым поцеловался в четырнадцать. Регулус кивает, глухо мурлыкая. — Да, именно она. А потом в пятнадцать ты встречался с Рене. Я подслушал, как ты рассказывал Сириусу, что вы с ней делали. В четырнадцать я это перенес... ну, относительно спокойно. Потом, кажется, долго никого у тебя не было. Хотя, может, я просто перестал следить. — Потом был Рави, — говорит Джеймс. — Мне было девятнадцать. Он мне очень нравился. Просто… недостаточно, чтобы забыть тебя. Потом — Холли, потом — Саксон, потом — Уэллис, а потом я сдался. Понял, что никто не заставит меня чувствовать то же, что я чувствовал, когда случайно ловил твой взгляд. — Украл твое сердечко, да? — И даже не обернулся. Вернешь его? — М-м… вряд ли, — легко отвечает Регулус. — Думаю, я его заслужил, за все те годы, что ты держал у себя мое. Джеймс криво улыбается, с грустинкой. — Пожалуй, честно. Надо было беречь, пока было. Может, тогда сейчас не стоял бы с пустыми руками. — Бедный, бедный мальчик, — шепчет Регулус, цокая языком, и снова оттягивает резинку брюк Джеймса. На этот раз он чуть-чуть засовывает в них кончики пальцев, и тут же вынимает, наблюдая, как Джеймс делает глубокий, сдержанный вдох. — Пустые руки и несбывшиеся фантазии, это все это ужасно трагично, правда ведь? — Просто трагично, — выдыхает Джеймс, прикусывая нижнюю губу. — Это мы с тобой — великая, большая трагедия, — говорит Регулус. Он снова погружает пальцы внутрь ненадолго, но теперь оставляет их там. — Это уже не изменить. Но вот с пустыми руками и несбывшимися фантазиями… с этим мы кое-что можем сделать. — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает Джеймс. Регулус приподнимает бровь. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет, — выпаливает Джеймс. — Но мне бы хотелось знать почему? — Я скажу, когда все закончится, — отвечает Регулус, не отводя взгляда. Зрачки у Джеймса расширены. — Тебя это устраивает? Джеймс долго смотрит на него, тяжело выдыхает, и судорожно кивает. Тогда Регулус проводит пальцами вверх по его груди, огибая изгиб шеи, и нежно тянет на себя, призывая подвинуться ближе. Регулус мягко направляет Джеймса, его лицо укладывается на плечо, в тот же миг между его ног встраивается бедро Регулуса. Он чувствует, как дыхание Джеймса сбивается у него под шеей, и как одна рука тянется вперед, чтобы опереться на бедро Регулуса, то, что не прижато к постели. Пальцы сжимаются, комкая мягкий хлопок его рубашки. Регулус закрывает глаза и утыкается лицом в волосы Джеймса, медленно ведет свободной рукой вниз по его груди и, точно выверенным движением, хватает за пояс и начинает тянуть, задавая ритм его бедрам. — Черт, — выдыхает Джеймс, почти беззвучно. Его свободная рука резко тянется вперед и цепляется за рубашку, сжимая ее с силой. Вторая рука стискивает Регулусу бедро. Регулус сжимает зубы и заставляет себя выдохнуть медленно, глухо, всем телом дрожа изнутри, словно откуда-то из самого основания позвоночника поднимается дрожь. Он игнорирует ее. Одно дело — потакать внутреннему дураку, который когда-то был до одержимости влюблен во все, что касалось Джеймса Поттера. Но совсем другое, позволить этому влиять на себя сейчас. Джеймс перестал на него действовать, когда ему было пятнадцать, и Регулус не собирается позволять этому измениться. Вот в чем суть. Регулус действительно пережил все это. Он прошел мимо Джеймса, оставил ту глупую одержимость в прошлом, и научился его ненавидеть. По-настоящему. Это не ложь; все, что он когда-либо чувствовал к Джеймсу, исказилось, проросло шипами, превратилось в нечто новое, в то, кем он стал, кто он есть сейчас, и в этом есть утешение. Но... это же секс. Тут его нельзя винить за то, что тело откликается. Джеймс до безумия теплый, а те тихие звуки, которые начинают срываться с его губ, включают самую непристойную часть мозга Регулуса на полные обороты. Он прикусывает губу до боли, чтобы не выдать себя звуком, и упорно держит курс. Вдыхает и выдыхает, заставляя себя остаться в себе, не расплыться. — Вот так, — одобрительно бормочет Регулус в тот момент, когда бедра Джеймса начинают двигаться, полностью переносясь на его бедро. Больше не нужно тянуть за пояс, теперь Джеймс делает это сам. Джеймс стонет ему в плечо, двигаясь почти на автомате, сбивчиво дыша. — Блядь, — выдавливает Джеймс, а потом... просто скулит. У Регулуса перегорает все, он зажмуривается, а мозг с шумом гаснет, оставляя только этот звук, этот один-единственный всепоглощающий звук, который продолжает вибрировать внутри черепа. Это бред. Так звучать никто не должен, это нечестно. — Я... Регулус. Регулус. Джеймс произносит его имя так, будто это единственное слово, которое вообще что-то значит. Голос у него хриплый, а имя звучит у него на губах сбивчиво, небрежно, с отчаянием, как последняя молитва, как попытка спастись. Регулус засовывает руку под рубашку Джеймса — то, что когда-то было бы воплощенной мечтой, , к сожалению, это все еще чертовски прекрасно, потому что Джеймс, черт бы его побрал, и правда хорош. Бессильно, будто против воли, он проводит пальцами по его коже, запоминая каждую неровность, каждый изгиб на животе и груди. Бедра Джеймса дергаются, он выгибается, пальцы вцепляются в Регулуса, и тут же срываются с места, бегут куда угодно, куда достают. В волосы, по плечам, вдоль ребер — он хватает, ищет, будто ему все мало. Голова запрокидывается, губы скользят по линии челюсти Регулуса, дыхание горячее, рваное, бьет в кожу. — Регулус?.. Пожалуйста?.. — выдыхает Джеймс, и Регулус не смог бы не понять, даже если бы очень хотел. Джеймс говорит это слишком прямо, и медленно, почти мучительно, тянется к его губам, замирая в миллиметре, удерживая себя из последних сил, словно дает выбор. Нет, нет и еще раз нет, Регулус точно не собирается этого делать. Он бы не поцеловал Джеймса Поттера даже ради собственного спасения, и плевать, насколько соблазнительно в эту секунду выглядят его губы, этого не будет. Это просто обстановка давит. Жара, тело Джеймса, прижатое к нему и лежащее под его руками, мягкие стоны, срывающиеся с губ. Да ради всего святого, он звучит как само искушение. За такое вообще-то сажать должны. Регулус не говорит вслух «нет», но и «да» не произносит. Он находит компромисс для них обоих. Такой, что, как ему кажется, куда безопаснее, чем поцелуй. Он наклоняет голову и подставляет Джеймсу шею, предлагая ее на выбор — решай сам, делай, что хочешь. Внутри уверенность: это ведь ничего не изменит. Почти ничего. А потом Джеймс принимает это подношение так, будто это дар. Тянется вперед с тихим стоном, прижимается губами к его горлу, и сначала все действительно невинно: мягкие, осторожные поцелуи, которые Регулус почти не замечает. Почти. Но с каждым новым движением бедер Джеймс наглеет, нарастает жадность, напор. И Регулус не осознает, как все выходит из-под контроля, пока это уже не происходит. Пока Джеймс не впивается в его кожу с таким рвением, будто всю жизнь только об этом и мечтал. Очевидно, с Регулусом уже случалось нечто подобное — Барти отличный любовник, тут не поспоришь, но будь он проклят, если Джеймс не лучше.  Регулус сжимает нижнюю губу зубами сильнее, чем когда-либо, стараясь сохранить хоть видимость спокойствия, изо всех сил концентрируется, но это, черт возьми, не работает, потому что рот Джеймса — его рот — он просто... он действительно, по-настоящему...  Джеймс глушит стон где-то в горле, тяжело дышит, его бедра сбиваются с ритма, и Регулус заставляет себя встряхнуться и собраться. Он резко моргает, глотает, затем проводит одной рукой в волосы Джеймсу, фиксируя его, а второй выскальзывает из-под его рубашки, и, царапая кончиками ногтей по животу, спускается вниз и Джеймс весь подергивается в ответ. Гулко мурлыча, Регулус запускает руку в брюки и белье Джеймса, снова щелкает резинкой по коже.  Бедра Джеймса дергаются, он сильнее прижимается к его бедру — никаких тонкостей, только нетерпение и страсть к собственному удовольствию. Он всхлипывает, и, честно, Регулусу срочно нужно, чтобы он перестал и никогда больше так не делал. Он еще никогда в жизни не хотел вкусить звук, буквально вкусить, и он абсолютно точно не собирается целовать Джеймса. Ни за что. — Регулус, — выдыхает Джеймс, вжимая одну дрожащую руку в его волосы, а второй шарит по его боку, отчаянно пытаясь притянуть его ближе. — Это… ты… это так хорошо. Я… я…  — Я знаю, — шепчет Регулус. — Продолжай. Не останавливайся. Фантазия исполнилась, и… ну, уж точно не скажешь, что наши руки теперь пусты. Давай, Джеймс, осталось только одно.  — Что? Все что угодно. Ты можешь… о, блядь, — Джеймс всхлипывает, сгибается пополам, его пальцы крепче сжимаются в волосах Регулуса.  — Ты и так уже собираешься отдать мне то, чего я хочу, — говорит Регулус, и Джеймс стонет, будто его ранили.  — Что? Что ты… — Джеймс не договаривает, все его тело напрягается, он вырывает стон, в котором слышится его имя.  — Ты уже почти близко, и я просто смотрю, — шепчет Регулус ему на ухо. — Покажи мне, Джеймс. — Черт, блядь, Регулус, Регулус… — и Джеймс показывает. Он выгибается, весь содрогается, и Регулус начинает двигать бедром, помогая ему пройти это до конца, слушая, как Джеймс стонет и шепчет его имя, будто молитву.  Регулус не останавливается, пока Джеймс не начинает задыхаться, цепляясь за него и дрожа, обмякший, как тряпичная кукла. На мгновение Регулус закрывает глаза, утыкается лицом в его волосы, вдыхает его, а потом резко открывает глаза и отстраняется, позволяя Джеймсу осесть обратно.  Джеймс растекается по постели, словно пролитая вода — глаза закрыты, рот приоткрыт, тело постепенно расслабляется. Проходит всего секунда, прежде чем он моргает, распахивая глаза, и в его взгляде абсолютное изумление.  — Черт, Регулус, — сипит Джеймс, поднимая дрожащую руку и зарываясь пальцами в собственные волосы. Он тяжело выдыхает. — Это было… это… я сплю? Это реально произошло?  — Произошло.  — Почему?  — Потому что сегодня ты можешь умереть, — спокойно говорит Регулус, пожимая плечами и поднимаясь на ноги. — Считай, это прощальный подарок. А теперь — вон. Прежде чем Джеймс успевает хоть что-то сказать, Регулус разворачивается, идет за одеждой, и в душ. Он закрывает за собой дверь и поворачивает ключ, замирает, прислушиваясь, и только услышав, как вдалеке захлопывается дверь его комнаты, удостоверяется, что Джеймс действительно ушел. Лишь тогда Регулус включает воду и забирается в душ.  Под горячими ударами струй он берет себя в руку и выжимает из себя оргазм такой силы, что приходится опереться предплечьем о стену и в него вгрызаться зубами, чтобы приглушить стоны, вырывающиеся изо рта. Не фантазия о Джеймсе доводит его до этого, как было раньше.  На этот раз, это воспоминания. ~•~ — Джеймс? Он вздрагивает, моргает и резко переводит взгляд на Римуса — тот вытаскивает тосты из тостера, последние штрихи к завтраку. Завтрак царский, на столе почти все, что только может предложить мир. Последний нормальный завтрак, который Джеймс успеет съесть.  Римус смотрит на него с настоящим, искренним беспокойством, но без удивления, будто все происходящее вполне логично. Джеймс отстранен, молчит, немного ошеломлен, потерян в собственных мыслях. Будто это вполне естественно и справедливо, из-за того что именно его ждет сегодня. Точнее, арена, и да, от одного осознания этого уж точно станет тяжелее дышать, особенно когда реальность подберется ближе и начнет вползать под кожу. Но, по правде говоря, отвлечен он не из-за этого, его выбивает из колеи Регулус.  Может, и глупо зацикливаться на произошедшем, особенно с учетом того, с чем еще ему предстоит столкнуться, но, честно? Джеймсу это даже в каком-то смысле приятнее. В конце концов, небольшая смерть, все-таки лучше, чем большая и окончательная. Хотя… если та маленькая смерть, которую Регулус ему устроил — подарил — это предвестие того, что случится на арене… ну что ж, тогда Джеймс, без сомнений, в полной заднице.  Просто… это было чертовски хорошо, и до ужаса сбивало с толку, но при этом оно того стоило. Даже сейчас, когда он продолжает размышлять об этом, из тех остатков мозга, что не вытекли у него из ушей, ему не нужно полностью понимать, чтобы знать, что он безмерно благодарен, что это случилось.  Хотя он и правда продолжает ломать голову, для него это настоящая загадка. Он просто не может поверить, что кто-то, кто его ненавидит, сделал бы…ну вот буквально ничего из того, что сделал Регулус. И уж точно не так, как он это сделал, даже не как последний жест сочувствия накануне гибели. Прощальный подарок, сказал Регулус. Да, подарок вышел роскошный. Но человек, который тебя ненавидит, не станет дарить тебе подарок. Ни за что. Даже если ты реально умираешь у него на глазах.  Регулус загадка, вот честно.  Джеймс никак не может его разгадать. Он знает, что Регулус его ненавидит, он с этим живет уже несколько лет. Он также знает, что у Регулуса когда-то была влюбленность в него, с этим он тоже живет не первый год. Но вот это? Это что-то новое.  И Джеймс абсолютно не знает, что ему теперь с этим делать, или даже что думать. Отсюда и все это: рассеянный взгляд, стеклянные глаза, непривычная тишина. Но все же приятно, что Римус волнуется.  — Да, я в порядке, — отвечает Джеймс на автомате и с опозданием осознает, что Римус точно поймет, что это ложь. Ну не может он сегодня быть в порядке. Так что Джеймс выбирает вариант чуть ближе к правде. — То есть… не совсем. Но, кажется, пока еще не дошло. — И не дойдет, — заявляет Сириус, входя на кухню стремительно, почти театрально. Джеймс тут же опускает взгляд, по множеству причин. Во-первых, он боится посмотреть на Сириуса. Если на его лице будет хоть тень тревоги из-за того, что их ждет, то Джеймс просто не выдержит. Во-вторых, младший брат Сириуса всего полчаса назад довел его до оргазма, и Джеймс как-то не планирует сообщать об этом. Впрочем, ему скоро умирать, так что можно унести эту тайну с собой в могилу. Сириус, ничего не подозревая, продолжает говорить, двигаясь по кухне. — Обычно накрывает, когда уже почти на подъеме. А может, и не раньше, чем ты окажешься там. Меня не накрыло, пока отсчет не закончился и не грянула пушка. Джеймс осторожно поднимает взгляд, медленно, будто взгляд ползет вверх сам по себе, пока он не замечает, как Сириус проходит мимо Римуса и легко касается его спины, едва-едва, но без колебания. У Римуса уголки губ приподнимаются. Они…? Может быть. Может, несмотря ни на что, у всех у них сегодня хорошее утро. Джеймс решает не углубляться в размышления, просто радуется за друга, и этого достаточно. Подробности знать не обязательно, особенно если все равно... неважно. И уж тем более он не собирается делиться своими собственными «успехами». Он просто рад за всех. В свой последний день, перед тем как все изменится навсегда, Джеймс чувствует дикую благодарность за хоть что-то хорошее, за что можно зацепиться. — Что происходит? — спрашивает он, решаясь наконец встретиться с Сириусом взглядом. К счастью, тот выглядит… спокойно. Вроде бы. Джеймс понимает, что это маска, но маска, это уже что-то. Этого достаточно, чтобы делать вид, что под ней ничего страшного. — Прямо перед этим, я имею в виду. Сириус выдыхает, наливая себе сока. — А Реджи уже встал? Хочу, чтобы он это тоже услышал. — Он в душе, — отвечает Джеймс, а потом тут же резко захлопывает рот, так, что зубы со стуком смыкаются. Взгляд Сириуса тут же метается к нему и цепляется, изучающий, внимательный. Джеймс пытается сидеть спокойно, не ерзать, не выдавать себя, и, разумеется, делает ровно наоборот. Сириус медленно отставляет стакан с соком, чуть приподнимает подбородок и выгибает бровь. — Эм. То есть… я хотел… — Почему, — медленно произносит Сириус, делая паузу, как будто все это репетировал, — ты так в этом уверен? Джеймс мог бы соврать. Сказать, что просто проходил мимо комнаты Регулуса, заглянул, услышал шум воды. Это было бы просто, слова сами бы сорвались с языка. Но это же Сириус, и Джеймс сразу знает, что он не выдержит этой лжи. Ему будет так стыдно, и Сириус все равно его раскусит. Он просто смотрит на него, безоружный, пойманный, и первое, что приходит в голову, это искать глазами помощи. Римус. Римус — божество, не иначе. Он резко, но как будто мимоходом, меняет положение и ведет ладонью вверх по спине Сириуса, будто бы просто так. Но Сириус тут же распрямляется, резко вдыхает и весь поворачивается к нему, отвлекаясь мгновенно. Будто ничего не случилось, Римус тянется к тарелке с фруктами, берет дольку яблока и подносит ее к губам Сириуса. — Я посыпал пару кусочков корицей, просто чтобы понять, вкусно ли будет. Попробуй и скажи, как тебе, ладно? — легким тоном говорит Римус.  — Я… что? — сипло переспрашивает Сириус.  — Хочу услышать твое мнение, — спокойно поясняет Римус, поднося дольку яблока еще ближе, с легкой, почти ленивой улыбкой на губах.  — Ох, я… от тебя… ты хочешь, чтобы я… — Сириус явно не может собрать фразу, бедняга. Римус избавляет его от мучений, и аккуратно подталкивает яблоко к его губам, мягко прижимая его к ним. Сириус кусает почти рефлекторно. Хруст раздается неожиданно громко, он вздрагивает, жует и моргает. Брови сдвинуты, когда он глотает. — А, погоди… Римус, это правда вкусно.  — Я так и думал, — довольно говорит Римус и отправляет в рот оставшийся кусочек, жуя с лукавым блеском в глазах.  Сириус издает какой-то приглушенный звук, совсем негромкий. Джеймс прячет губы, опуская голову, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Римус Люпин. Если в этом дне и есть что-то по-настоящему хорошее, то это он.  — Чудесно, все в сборе, — объявляет Пандора с явно натянутой бодростью, входя в кухню. За ней молча идет Регулус.  Джеймс не в состоянии не посмотреть на Регулуса, даже если бы захотел. Но он и не пытается, т в этом есть что-то почти бодрящее: Регулус уже смотрит на него в ответ — прямо, не отводя взгляда, не прячась. Их взгляды сталкиваются, и в этом, по крайней мере для Джеймса, чувствуется напряжение, будто оба вспоминают утро одновременно. Молчаливое признание, ощущающееся, как прикосновение.  На кухне тепло, а Джеймс все равно вздрагивает.  Римус нарочито громко прочищает горло.  — Доброе утро, Пандора, Регулус. Сириус как раз собирался рассказать кое-что важное, но ждал тебя, Регулус.  — Прости, — говорит Регулус, и в его голосе совсем нет извинения, — я был в душе.  Сириус поджимает губы, бросает короткий взгляд на Джеймса, но ничего не говорит.  — И что тут у вас? — спрашивает Регулус. — Я спросил, что будет. Ну… прям перед ареной, — объясняет Джеймс. Сириус тяжело вздыхает.  — Вы оба будете со мной до самого конца, пока не придет время идти. Вас отведут в воздушный шаттл Святыни и отвезут на нем, а потом посадят в раздельные комнаты. С вами там уже не сможет быть никто из близких. К вам зайдет кто-то, чтобы ввести под кожу крошечное устройство, оно будет отслеживать все, что связано с тобой: твои жизненные показатели, местоположение на арене, и прочее. Больно будет, совсем чуть-чуть, но ты быстро забудешь. Потом они уйдут, и по громкой связи скажут переодеться в одежду, которую дадут для арены, у вас будет несколько минут, максимум десять. Затем попросят встать в капсулу, она закроется за вами и поднимет платформу, чтобы вынести вас прямо на арену. Не сходите с платформы до конца отсчета и сигнала пушки, если сойдете, вас просто взорвет. — А если я споткнусь и упаду с нее? — Джеймс округляет глаза. — Не упади, — отвечает Сириус, губы сжимаются в тонкую прямую линию. В неловкой тишине Пандора прочищает горло. — Я бы, конечно, хотела быть рядом с вами в этот момент, но мне нужно уехать домой на несколько дней, так что… я не увижу, как вы уходите. Но это… это нормально. Мы вместе позавтракаем, перед тем как я уеду. Просто… давайте проведем этот завтрак хорошо, ладно? У Джеймса сжимается сердце от дрожащей ноты в ее голосе. Она очень старается говорить легко, беззаботно, но видно, как ей тяжело. Пандора делает для них много, почти столько же, сколько Сириус, и Джеймс научился это ценить. Даже больше, он к ней привязался. Она теплая, добрая, с чувством юмора, иногда немного суетливая, потому что ей, очевидно, не все равно. Сейчас особенно видно, насколько сильно она за них переживает, она выглядит так, будто вот-вот заплачет, ее улыбка дрожит. Они стараются. Пытаются хорошо провести последний свой завтрак вместе, возможно, просто ради нее, но за столом сидит незваный гость: молчаливое осознание смерти, нависшее над двумя из них. Пандора говорит без остановки, хвалит Римуса за еду, болтает о чем-то совершенно неважном, будто если замолчит, то больше не сможет заговорить. Сириус почти не ест, только грызет яблоки. Регулус и Джеймс, скорее всего, вообще бы не стали есть, сложно чувствовать голод, когда время уходит, но Сириус настаивает. — Вам нужно поесть для сил, для бега, для… много чего, — бормочет он. — Поверьте, потом пожалеете, что не поели. И Джеймс с Регулусом едят, несмотря на то, что Джеймс до боли осознает: это его последний завтрак вне арены, и он не может насладиться ни крошкой. Все кажется пеплом, он скрипит на зубах, оставляет горечь в горле. Глотать трудно, удерживать проглоченное еще труднее, но он заставляет себя, закрывает глаза и всей душой желает оказаться дома, за своим столом, есть теплый густой суп, который мама или папа варили бы для него или для Сириуса, когда им было плохо. Мама, папа, мне плохо, думает Джеймс и делает все, чтобы не вывернуть желудок прямо за этим столом. К концу завтрака за столом воцаряется тишина. Никто больше не ест. Пандора смотрит на свою наполовину пустую тарелку, а в глазах у нее блестят слезы, но они не падают. Она делает глубокий вдох, собираясь с силами, поднимается, и все встают вместе с ней, чтобы проводить. У двери Пандора резко оборачивается к Джеймсу и внезапно берет его лицо в ладони. Движение на удивление мягкое, и почему-то от этого Джеймс чувствует себя меньше. Она ниже его ростом, почти до комичности, но внезапно он ощущает себя маленьким мальчиком, стоящим перед взрослым. — Я… — голос Пандоры срывается, она делает паузу, выдыхает с дрожью и опускает руки ему на плечи. — Джеймс, я так благодарна за то, что узнала тебя, и так сожалею, что мне пришлось. Каждое имя, которое я называю, это имя, о котором я хотела бы никогда не знать. Твое, и ты сам останетесь у меня в сердце навсегда. — Я прощаю тебя, — тихо говорит Джеймс, глядя, как ее глаза наполняются новыми, не пролитыми слезами. — Я знаю, что не стоит винить вестника, Пандора. А ты была очень добра, принося плохие вести. Пандора резко глотает и обнимает его крепко, почти яростно. У самого уха она шепчет: — Я знаю, что ты собираешься сделать, Джеймс. Ради них. Ради Регулуса и Сириуса, и ради себя. Ты такой, такой смелый. Прости. Прости меня. Джеймс закрывает глаза и прижимается лицом к ее волосам, находя странное утешение в ее заранее прожитой скорби. Он чувствует, что важен. Что его поступки что-то значат, что они имеют вес, и он может этим гордиться. Она сжимает его, он отвечает тем же. Ее волосы пахнут лимоном. Когда она отстраняется, Джеймс невольно задается вопросом, откуда она знает. Ни он, ни Сириус ни словом не обмолвились, и не обмолвятся, он уверен. Пандора ловит его взгляд, чуть улыбается сквозь слезы. Джеймс улыбается в ответ, и вдруг понимает, что это неважно. Может, она знала уже давно, или сама все поняла, и не скажет это вслух, не осмелится назвать. Она — жнец. Стоит ей назвать вещи своими именами и за ними приходит смерть. И Джеймс так благодарен, что она не зовет эту смерть по имени. Когда Пандора поворачивается к Регулусу, тот качает головой и говорит, голос натянут до предела. — Не надо. Не стоит. — Я знаю, — мягко отвечает она. И Регулус выглядит так, будто не верит. Она улыбается. — Мы скоро увидимся, Регулус. У него перехватывает дыхание. Глаза расширяются, и он мгновенно смотрит на Джеймса, будто не может поверить, что она намекнула на такое. Что Регулус вернется, что он выиграет, а Джеймс — нет. Никто и ни разу не говорил об этом вслух. Пандора берет Регулуса за руку, сжимает на секунду, и тут же отпускает. Потом разворачивается и тянет Сириуса в объятие. Держит его дольше, чем Джеймса. Намного дольше. Между ними не произносится ни слова, но когда она ладонью касается его щеки, он кивает, и она кивает в ответ. И наконец, Пандора чуть нарушает эту тишину, поворачиваясь к Римусу и спрашивая, можно ли обнять и его, чтобы он не чувствовал себя обделенным. Римус согласно фыркает и тихо смеется, возможно, только потому, что это немного разряжает обстановку. Джеймс хихикает, у Регулуса подрагивают уголки губ, а в глазах Сириуса — недавно потухших и пустых — вспыхивает радость. Пандора обнимает Римуса, но ненадолго, и это, похоже, помогает ему чувствовать себя спокойно.  После того как Пандора уходит, времени у них почти не остается. Римус идет прибираться на кухне, а Сириус просто остается рядом, сидит с Джеймсом и Регулусом в молчании, пока они ждут. Никто не решается заговорить.  Слишком много нужно сказать, чтобы вообще пытаться начать. ~•~ Сириус хочет повернуть время вспять, эгоистично, к этому утру, когда они с Римусом лежали вместе в постели, когда он еще не позволил себе думать, какой сегодня день, когда, впервые за долгое время, он позволил себе просто быть счастливым, без оглядки, без страха. Но время все равно идет вперед, как жестокая госпожа, не знающая пощады. Вот он стоит перед своим лучшим другом и младшим братом, за считанные мгновения до того, как они уйдут навстречу смерти, и он не знает, что сказать. Не знает, с чего начать. Слишком многое связано с каждым из них.   Джеймс. Джеймс. Джеймс, Джеймс, Джеймс. Его лучший друг. Воздух в его легких. Тот, кто был нужен, когда ничего другого уже не хватало. Тот, кто держал его, когда жить было невыносимо. Не будь Джеймса, не было бы и Сириуса, и до сих пор это так. Даже на краю, Сириус не может этого принять — того, что Джеймс собирается сделать. Он думает, что в конце концов, все равно. Нет Джеймса — нет Сириуса. Если Джеймс перестанет дышать, кислород исчезнет и из легких Сириуса, и он больше никогда не вдохнет. Регулус. Рег, Реджи, его младший братик. Его сердце — со всеми его трещинами. Тот, за кого он бы с радостью отдал жизнь, и уже это доказал. Тот, ради кого он жил, даже когда пришлось забыть, как жить вообще. Между ними слишком многое, и в то же время, порой, слишком мало. Все пошло не так, и Сириус всем своим существом хочет это исправить, но не знает, получится ли когда-нибудь. Десять лет назад Сириус вернулся с разбитым сердцем, и научился жить с этим. Если сердце Регулуса остановится, трещины в сердце Сириуса расползутся слишком широко, и оно больше не будет биться.   — Регулус Блэк.   Это какое-то злобное, извращенное совпадение, что первым называют именно Регулуса. Рука Сириуса выстреливает вперед, вцепляется в его предплечье, будто в спасательный круг, и он замирает, не в силах вдохнуть. Регулус отводит взгляд от ждущего его аврора и смотрит на брата. Бледный, с расширенными глазами. Такой испуганный, такой маленький. Младший брат Сириуса. Всегда его младший брат.   — Сириус, — шепчет Регулус, едва слышно, одними губами.   И Сириус не может его отпустить. Не может. Он… не получается. Он знает, что должен, он знает, к чему все приведет, если он этого не сделает, но пальцы не разжимаются. Его хватка на руке брата — отчаянная, болезненная, оставляющая синяки, и он не может, не может отпустить.   Аврор делает шаг вперед, кладет руку на кобуру у бедра, но Джеймс тоже выходит вперед и резко бросает. — Дайте им минуту. Ради всего святого, это его брат. Джеймс мог это говорить о любом из них. Каким бы Регулус ни был братом Сириусу, Сириус — такой же брат Регулусу. Равное, инстинктивное, кровное притяжение. Это в их крови, эта простая истина: мой. Джеймс встает между ними, как щит, будто готов защищать эту истину плотью и костью. Его спина — к ним, и Сириус никогда раньше не чувствовал себя одновременно таким испуганным и таким защищенным. — Сириус, — зовет Регулус снова, теперь уже с отчаянием в голосе, с паникой. Он дрожит, и Сириус знает, как быть. Он умеет отодвигать в сторону все, свои страхи, свои нужды, ради одного — успокоить своего младшего брата. Быть для него опорой, быть каменной стеной, за которую можно спрятаться. — Все хорошо. С тобой все будет хорошо, — хрипло выговаривает Сириус, голос у него захлебывается, и он тянет Регулуса за руку, притягивает к себе. Они не обнимались десять лет, но Регулус сжимается в его руках так, будто этих лет и не было вовсе, будто он снова просто ребенок, нашедший прибежище в объятиях старшего брата. Голос Регулуса едва слышен, когда он, задыхаясь, говорит: — Я не хочу идти. — Я знаю, — сипит Сириус, зажмуривая глаза, прижимая ладонь к затылку брата. Это признание рвет его изнутри, будто разрывает пополам, потому что он не может занять его место. Не в этот раз. — Я знаю, Реджи. — Я не хочу умирать, — выдыхает Регулус, уткнувшись лицом в его плечо. Эти слова едва слышны, но от этого они не становятся менее сокрушительными. Регулус вцепился в него точно так же, как тогда, когда ему было пятнадцать и уходил уже Сириус. Тогда он говорил те же самые слова. Только Сириусу. Я не хочу, чтобы ты уходил, говорил он. Я не хочу, чтобы ты умер. Я не умру, Регулус. Обещаю, не умру, тогда поклялся Сириус. И не сдержал свое обещание. Сейчас он не должен давать таких обещаний за Регулуса, он не знает, что будет. И все равно: — Ты не умрешь, — говорит он. — Обещаю, не умрешь. — Регулус Блэк, — снова повторяет аврор. В голосе — последний, окончательный приказ. Регулус срывается с места с резким, рваным вдохом и вырывается из объятий Сириуса. Сириус пытается схватить его снова, не в силах представить, что отпустит, но Регулус вырывается. Его лицо — камень. Он смотрит на брата всего одно мгновение, короткое, как вдох. И в этом вдохе Сириус думает: я тебя люблю. Но не успевает выдохнуть эти слова — Регулус уже уходит, шагая рядом с аврором. Времени никогда не хватает. У них было десять лет, и все равно этого оказалось мало. — Сириус, — тихо говорит Джеймс, оборачиваясь, когда Регулус уже скрывается за углом. Они смотрели друг на друга до последнего, пока брат не свернул и не исчез из виду, не отводя взгляда ни на секунду. — Джеймс, — Сириус почти всхлипывает, и в следующую секунду они бросаются друг к другу в объятия, такие крепкие, что больно, с такой силой, что Сириусу становится трудно дышать. — Прости. Прости меня, Сириус, — шепчет Джеймс, и у Сириуса будто вырывает воздух из легких, потому что он сразу понимает, за что тот просит прощения. Джеймс ни разу не извинялся. Ни за выбор, ни за то, что уходит, ни за то, что решил умереть и не вернуться к своему лучшему другу. Но сейчас — просит. И в его голосе столько боли, что кажется, он задыхается ею. Он действительно сожалеет. До отчаяния сожалеет о том, что собирается сделать. И это... Это делает все настоящим. Сириусу не остается ничего, кроме как принять это. Осознание обрушивается на него сразу, без предупреждения, и он ломается в ту же секунду, как только позволяет себе почувствовать. Это ощущается, как смерть. Сириус не раз был рядом с ней, он знает, какая она. Жестокая. Он сам обращался с ней, как с оружием. Он был на краю столько раз, чтобы понять, что в смерти нет покоя. Там только кровь, мясо, боль. Там страх. Нет, не Джеймс, только не Джеймс, умоляет его сознание, и Сириус отдал бы себя вместо него, если бы мог. Меня. Заберите меня. Только не его. Пожалуйста, только не Джеймса. Из его груди вырывается рыдание, а Джеймс все повторяет свое «прости», снова и снова, и снова, но ни на миг — ни на мгновение — не отступает от своего решения.  Сириус цепляется в него сильнее, как будто хочет раздавить его, стереть в пыль, сжать в ладонях и проглотить, словно так они смогут остаться вместе. Джеймс держит его так же, будто пытается сделать то же самое, и Сириус хочет верить, что это сработает. А если Сириусу придется это принять, если он должен встретиться с этим лицом к лицу — мой лучший друг умрет, Джеймс умрет, он не вернется — тогда следующий логичный вывод, что Сириус просто пойдет за ним. Нет Джеймса — нет Сириуса. Вот и все. Почему-то с этим он может жить, до самой смерти. Пока они оба не умрут. Он может принять это, как нечто универсальное, неоспоримое, как закон вселенной, что глубже ядра земли. Регулус сможет жить без них. Он уже жил, и будет жить. Это единственная уступка, на которую идет Сириус. И все же. Даже несмотря на это, его прирожденное упрямство не сдается. Оно борется, толкается изнутри слабыми руками. Не Джеймс. Не Регулус. Не я. Мы выживем. Как-нибудь. Как-нибудь... Инстинкт самосохранения — странная штука, правда? — Джеймс Поттер. Сириуса перехлестывает рыдание, резкое, необработанное, и он вцепляется в Джеймса с такой силой, как никогда раньше — и затем… Все исчезает. Сириус моргает, резко втягивает воздух и с испугом озирается по пустому залу. Один. Совсем один. Из его горла срывается жалобный, сломанный звук, потому что нет, нет, так нечестно. Его последние мгновения с лучшим другом, и он их не помнит. Они потеряны для него. Нет. Нет. Пожалуйста, нет. Джеймс только что был в его руках. Сириус держал его. Он крепко держал его. Он пытался его удержать? Аврор вырвал его из объятий? Джеймс что-то сказал? Сказал ли сам Сириус? Он никогда не узнает. И снова, как на снимке, он замирает, моргает, и вдруг замечает, что идет. Глаза режет от слез, по лицу застыли дорожки соли, он движется вперед, не зная, когда начал и куда вообще направлялся. Он спотыкается, идет к стене, задыхаясь, сжимает веки, и... — Сириус. Это Римус. Его чудесный голос — такой мягкий, такой успокаивающий — зовет его. Сириус моргает, и Римус уже рядом, прямо перед ним. Когда Сириус успел вернуться в номер? — Я не помню, — хрипло говорит Сириус. — Римус, Римус, я не... я не помню. Я не... Руки Римуса тянутся к его лицу, и затем… Сириус на диване, прижался к Римусу боком, уткнулся в его плечо и плачет. На экране Рита, ее губы шевелятся, наверняка произносит дежурные вступления перед играми: краткий рассказ о каждом трибуте, нагнетание атмосферы перед ареной и предстоящими событиями. Звук отключен, на экране в углу маленький значок с перечеркнутым динамиком. Римус обнимает его, крепко держит, одной рукой мягко перебирает волосы, другой медленно гладит по спине. Сириус чувствует, как возвращается в свое тело, и, как всегда, его пронзает ужасная мысль, а что в нем обитает, когда его самого там нет? Никто ведь даже не замечает, что он исчезал. Когда Сириус поднимает голову, рука Римуса отрывается от волос, ложится ему на щеку, взгляд внимательно скользит по лицу. — Вот ты где, — тихо говорит он. — Что? — сипло спрашивает Сириус, моргая заплаканными глазами. — Ты ненадолго пропал, кажется, — так же тихо произносит Римус, просто как дыхание. И у Сириуса сердце срывается в груди. — Ты... ты заметил? — выдыхает он, еле сдерживая подступающие слезы. — Да, — говорит Римус, нахмурившись. — Все в порядке, Сириус. Просто дыши. Ты здесь. Я здесь. Я с тобой. — Я не знаю, как оказался здесь, — Сириус едва выговаривает, голос срывается. — Я не помню. Я... — Тсс, все хорошо. Дыши, — мягко говорит Римус и склоняет голову вперед, прижимая их лбы. Его большой палец нежно скользит по щеке Сириуса, и тот снова плачет. Но это уже тихий, ровный плач, только из глаз, не из груди. Слезы просто текут, он закрывает глаза, чувствуя, как мокрые ресницы слипаются и касаются щек. Каждый раз, когда Римус выдыхает, Сириус вдыхает, а потом выдыхает, когда Римус делает вдох. Обмен. Поддержка. Он ловит этот ритм, и становится легче. Края его сущности будто становятся четче. Он уже не призрак своей собственной жизни, не скользит туда-сюда без понимания, что теряет, когда исчезает. Это не возвращается. Это никогда не вернется. ~•~ Джеймс поднимает голову от куртки, в которую только что начал влезать, последние слова Сириуса все еще звенят в ушах. Щелчок двери перехватывает внимание, и он вздрагивает от неожиданности, когда в комнату врывается Фабиан. — Ты здесь. Как ты… — Джеймс резко втягивает воздух, не веря своим глазам. — Фабиан… — Особое разрешение от самого Риддла, представляешь, — перебивает тот с улыбкой, подмигивая, подходя ближе. — Что, правда думал, я позволю тебе выйти на арену не в лучшем виде? Джеймс срывается на полусмех-полувсхлип. — Я… я вообще-то не думаю, что это хоть как-то повлияет на исход. — Знаю, — мягко отвечает Фабиан, кладет руки ему на плечи, просто смотрит в лицо. — Почему… — Джеймс сглатывает, облизывает пересохшие губы. — Почему Риддл позволил тебе увидеться со мной? Фабиан тихо хмыкает. — Если честно, скорее всего, как поощрение. Такой себе подарок. Ты и Регулус произвели фурор: костюмы, ваша маленькая история любви… Теперь вы любимчики публики, и все завязано на том, чтобы тянуть вас как можно дольше, в надежде, что случится чудо, так сказать. Думаю, я здесь для поднятия боевого духа. — То есть… они собираются выжать из нас все до последней капли? — глухо говорит Джеймс, слишком хорошо понимая, что между строк. — Именно так. И они это сделают, — спокойно подтверждает Фабиан, даже не пытаясь соврать. Он чуть придвигается ближе, руки скользят ниже, голос становится почти шепотом, пока он возится с застежкой на куртке Джеймса. — Но ты стоишь куда больше, чем они смогут из тебя вытянуть. Ты солнце, Джеймс. Не забывай об этом. Следуя его взгляду, Джеймс замечает маленький бронзовый значок в виде солнца — круг, по краю которого расходятся треугольные лучи. Он поднимает руку, проводит большим пальцем по поверхности и снова смотрит на Фабиана. Тот подмигивает и застегивает молнию. — Спасибо, — шепчет Джеймс. — Солнце всегда восходит снова. И ты тоже, — говорит Фабиан и крепко обнимает его. Джеймс закрывает глаза, обнимает в ответ, и в груди будто пустота, потому что он знает, что Фабиан больше никогда его не увидит. — Джеймс Поттер, встаньте на платформу, — раздается голос из громкоговорителя, того самого, что до этого велел ему переодеться. Джеймс вздрагивает, сердце бешено колотится, тревога вспыхивает, пронзая позвоночник, как ледяная игла. Фабиан сжимает его в объятии чуть сильнее, на секунду, не больше, а потом отступает, кивая ему ободряюще. Сглотнув, Джеймс подходит к платформе, колеблется лишь на миг, прежде чем подняться. Как только он встает внутрь, трубка захлопывается, замыкая его внутри. В тот же миг дверь с грохотом распахивается, и в комнату врываются авроры, сразу целой толпой. Джеймс резко вдыхает, а затем с криком, отражающимся от стекла и возвращающимся обратно, смотрит, бессильный, как они набрасываются на Фабиана. Фабиан падает, сжимается, закрываясь руками. Джеймс ударяет ладонями по стеклу, умоляя их остановиться. Но они не останавливаются. Только продолжают бить, дубинки взмывают и опускаются снова и снова. Тело Фабиана дергается, лицо искажается в жуткой гримасе боли. Один удар приходится в лицо, и он тут же обмякает, словно кто-то разрезал все нити, что его держали. — Фабиан, — шепчет Джеймс, прижимаясь рукой к стеклу, наклоняясь, пытаясь дотянуться, хотя не может. Все плохо. Очень плохо. Но Фабиан дышит. Он все еще… Один из авроров достает пистолет с бедра, направляет его прямо в голову Фабиану, и стреляет. Хлопок выстрела оглушительно громкий. Джеймс отшатывается, вжимается спиной в стекло, замирает. Из раны на лбу Фабиана тонкой струйкой течет кровь. От пули. Его рука вытянута, безвольно лежит на полу. Он тоже тянулся к Джеймсу. Авроры утаскивают тело Фабиана, а Джеймс остается на платформе, сжавшись, и дрожит так сильно, что не может дышать. ~•~ Регулус знает, что должен сидеть и ждать, но не может, поэтому снова и снова начинает ходить по комнате, бросая взгляд на платформу, на которую скоро придется ступить. Один только взгляд на нее выворачивает желудок. Ему не хочется. Он хочет вернуться. Вернуться в объятия Сириуса. Еще дальше, туда, где он слышал ровное биение сердца Джеймса под своим ухом. А если можно, еще дальше, к своему пятнадцатому дню рождения, или вообще в любое время до него. Дверь распахивается, он резко разворачивается, и дыхание вырывается из груди, когда в комнату неспешно заходит Гидеон, улыбается, глаза сверкают. — Гидеон? — шепчет Регулус, почти благоговейно. — Вот и моя любимая кукла, — мягко говорит тот, подходя ближе. — Только не смей кусаться за то, что я сейчас сделаю. А делает он вот что — просто притягивает Регулуса к себе в объятия. Тот не кусается, даже не сопротивляется. Он так напуган. Он не хочет быть один. — Как ты тут оказался? — сипло спрашивает Регулус. Обнять в ответ он не может, не дает себе. Кажется неправильным, если последним, за кого он держался, был не Сириус. Но он позволяет себя обнять, и Гидеон, похоже, не возражает. — Прощальный подарок от самого Риддла, — шепчет Гидеон, немного отстраняясь, на лбу у него появляется складка. — Это… это вообще-то не совсем… Когда нам предложили, Фабиан и я сразу согласились, без раздумий, но теперь я думаю... может, это и не было предложением. Я здесь по какой-то причине, Регулус, и я не уверен, хорошая ли она. Регулус поднимает на него взгляд, сердце колотится, кровь стучит в ушах.  — Что? Гидеон, что ты имеешь в виду? Что… — Я не знаю, — признается тот. — Но это сейчас неважно. Сейчас тебе нужно сосредоточиться, понял? Послушай меня, Регулус, ты можешь выиграть. Я в это верю. Я знаю, что можешь. Ком подступает к горлу, и Регулус чуть вздрагивает, когда Гидеон расстегивает его куртку на пару сантиметров. Она легкая, но изнутри покрыта чем-то вроде термоматериала, значит, на арене будет холодно. Регулус очень надеется, что хотя бы снега не будет. Если Гидеон снимает с него куртку… О. Гидеон вовсе не снимает с него куртку. Регулус опускает взгляд и видит под своими пальцами бронзовую брошь в форме звезды. Медленно, Гидеон снова застегивает молнию, мягко улыбается, когда Регулус поднимает на него глаза. — Все равно стань чемпионом, — тихо напоминает он. — Регулус Блэк, встаньте на платформу. Эти слова выбивают из Регулуса воздух. Гидеон отступает на шаг, кивает в знак поддержки, но в лице его что-то меняется — в глазах появляется тень тревоги, как будто что-то не так, как должно быть. Он старается это скрыть, сосредоточившись на Регулусе, но выглядит так, будто у него жуткая головная боль. Регулус осторожно идет к платформе, все время оглядывается, и видит только поддержку в глазах Гидеона, и именно эта поддержка дает ему силы ступить на платформу. Трубка мгновенно захлопывается вокруг него. Проходит лишь один стук сердца, как дверь снова распахивается. Регулус замирает, когда в комнату начинают заходить авроры, один за другим. Гидеон не колеблется ни на секунду, хватает стул в углу и с размаху разбивает его о первого аврора, что осмеливается подойти слишком близко. Он дерется яростно, отчаянно, но силы неравны. Его быстро одолевают, дубинки опускаются на него снова и снова, пока он не остается лежать на полу, обмякшим комом. Регулус смотрит, застыв, даже не дыша. Он не двигается ни на миллиметр, пока кто-то не достает оружие. Тогда он бросается вперед, кричит: — Подождите! Нет, пожалуйста, не… Он даже не успевает договорить, как Гидеон уже мертв. Кровь растекается по полу темной лужицей, которая остается после того, как тело уносят, не остановившись ни на миг. Регулус остается там, застывший, с глазами, полными слез, с горлом, сжатым до боли. Но все это уже не важно, потому что платформа начинает подниматься.