Crimson Rivers \ Багровые Реки

Регулус прекрасно понимает, что не должен. Он знает, что это плохая идея, и Сириус будет в ярости, если узнает. Он с самого начала ясно дал понять — никаких провокаций в адрес распорядителей Игр. Но дело в том, что когда Регулус заходит на свою индивидуальную оценку в последний день тренировок, он уже идет с подготовленным планом. План прост, одобрен Сириусом: зайти, продемонстрировать владение разными видами ножей, и уйти. Все просто. И он действительно собирается сделать именно это. Почти делает. Но… Все дело в том, что Регулус терпеть не может все это. Ему отвратительно само участие, а уж тем более, взгляды тех, кто наблюдает за ним сверху. Они смеются, оживленно переговариваются, когда он показывает, на что способен. Для них он всего лишь пешка. Роль в их шоу. Они не понимают, в каком он положении, не осознают, что на кону. Они не знают, что такое страх, даже на мгновение. А Регулус хочет, чтобы они испугались, чтобы ощутили, насколько их собственная жизнь хрупка. Гораций Слизнорт, главный распорядитель Игры. Именно в него Регулус и целится. Одно резкое движение запястья, и кинжал взмывает в воздух, вонзаясь в подушку прямо у головы Слизнорта, настолько близко, что срезает один-единственный волосок, скатившийся ему на плечо, но не настолько, чтобы по-настоящему ранить. Наступает тишина. Слизнорт медленно поворачивает голову и, с расширенными глазами, смотрит на рукоять ножа. Затем осторожно снимает с плеча волос и поднимает его, все еще не веря, что это произошло. Они все потрясены, Регулус это видит, и ему это нравится. Когда их взгляды снова устремляются на него, он насмешливо кланяется и уходит, высоко подняв голову. Да… Сириусу об этом лучше никогда не знать. ~•~ — Ты бросил в него нож?! — ревет Сириус, ощущая, что еще немного, и он окончательно слетит с катушек. Он вскидывает руки и начинает размахивать ими, как сумасшедший. — Ты с ума сошел?! Чем ты вообще думал?! Ты хоть понимаешь… — Можешь… не начинать? — устало перебивает его Регулус, потирая висок и тяжело вздыхая. — Как ты вообще узнал? — Слизнорт пришел ко мне жаловаться, — зло бросает Сириус, ноздри раздуваются. — Велел привести своих подопечных в чувство. Так вот, Реджи, нельзя ТАК себя вести! Ты не понимаешь, что рискуешь не только собой, но и Джеймсом, и мной, когда ведешь себя как эгоистичный, бездумный ребенок! Регулус злобно смотрит на него. — Очень мило от тебя это слышать. — Это Святыня! — взрывается Сириус, со звуком шлепая ладонью по тыльной стороне другой руки. — Здесь другие правила! Тут нельзя просто делать что хочешь и с кем хочешь, только потому что тебе вдруг стало хреново! Если для тебя это новость, то нам всем хреново! Каждый твой шаг, каждое слово, каждое решение, все это отражается не только на тебе. Это отражается на нас. И от этого зависит, в какой опасности мы окажемся, ты понимаешь?! — Да ты просто раздуваешь из мухи слона, — резко отвечает Регулус, кивая на экран. — Ты же сам видел мой балл. Он выше всех остальных. Сириус всерьез задумывается, не задушить ли сейчас брата. Прямо вот взять и задушить. Этот упрямый, наивный, чертовски невменяемый братец… — Это плохо, Регулус. Это очень, очень плохо, ты, блин, идиот. Как ты думаешь, что означает этот балл для всех остальных, а? Что он говорит тем врагам, которых ты уже себе нажил? Ну? — Регулус молчит, отворачивается, челюсть сжата. — Он говорит им, что ты угроза, причем больше, чем они думали. Он делает тебя мишенью, и не просто мишенью, а охотничьим призом. — Они и так собирались меня убить, и ты это знаешь, — выдавливает Регулус сквозь зубы. — Можешь ты, ну хоть раз, просто послушать меня?! — Сириус почти шипит, вены у него на висках пульсируют. В нем бурлит все, злость, страх, напряжение. — Мне нужно, чтобы ты включил голову. Мне нужно, чтобы ты начал думать. Я отвечаю за тебя, понимаешь? Каждое твое действие, это и на моей совести. И каждая твоя выходка делает мою работу по твоему спасению еще труднее. Так что если ты… — Хватит! — взрывается Регулус, вскакивая с места и вскидывая руки. — Все, я понял! Заткнись уже, ладно?! Ты все сказал, ясно как день. Я для тебя всегда был не таким, я недостаточно похож на Джеймса, я разочарование! Отлично! Ты только и повторяешь это последние десять лет при каждом удобном случае! Он разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что стекла звенят. Сириус остается стоять, машинально проводит рукой по губам, выдыхая через нос, глотая подступивший ком. Он закрывает глаза на пару секунд, потом опускает руку и оборачивается к Пандоре и Джеймсу. Те сидят, затаив дыхание, не шелохнувшись. — Прекрасный разговор, — бурчит Сириус, качая головой. Разворачивается и идет на кухню, прямиком к алкогольному шкафу. — Сириус, — тихо зовет Джеймс. Конечно же, Джеймс. Он встает и следует за ним. В его глазах только тревога и усталость. — Я… я должен быть с ним жестче, понимаешь? Потому что он в такой опасности, но он даже не осознает… — голос Сириуса срывается. Он склоняет голову, стоя перед полками с вином и бутылками. И тогда Джеймс повторяет, еще тише: — Сириус. Смотреть на бутылки с алкоголем не имеет никакого смысла, когда перед глазами все плывет от слез. Сириус с трудом сглатывает. — Этот балл… Это было наказание. И на Играх они его тоже накажут. Он… он себя угробит. Он... — Хватит. Эй, Сириус, хватит, — шепчет Джеймс, подходя ближе и кладя руку ему на плечо, разворачивая лицом к себе. — Я не дам этому случиться, слышишь? Не позволю. — Ты можешь пытаться. Мы оба можем пытаться, но иногда… — Сириус резко вдыхает, и когда моргает, слезы скатываются по щекам. — Иногда все не так просто, Джеймс. И… и потом еще есть ты. Потому что ты не… потому что ты решил… Джеймс не дает ему договорить, просто обнимает крепко-крепко, и слова у Сириуса обрываются. Он больше ничего не говорит, потому что не может, потому что не хочет говорить вслух, насколько это все несправедливо, насколько это тяжело, как все внутри разваливается, и кажется, что он вот-вот перестанет держаться. Вместо этого он утыкается лицом в плечо Джеймса и просто пытается сдержаться, хоть немного. Есть что-то неправильное в том, что Джеймс его утешает, ведь именно он идет на арену, именно Сириус должен быть опорой. Должен… но у него не было на это ни времени, ни сил, все уходило на борьбу за их выживание. Как Джеймс вообще все это переживает, Сириус не знает, и вряд ли Джеймс был бы честен, даже если бы Сириус спросил. Он может делать вид, что смирился со своим решением, но Сириус-то знает, что такие вещи не принимаются спокойно. Джеймс тоже, должно быть, боится, тревожится, изматывается. Но именно он сейчас держит Сириуса — надежно, как скала. Сириус отстраняется, стыдливо отводя взгляд, проводит запястьем под глазами и отворачивается, чтобы взять первую попавшуюся бутылку с янтарной жидкостью и два бокала. И самое паршивое, что Сириус так и не смог смириться с выбором Джеймса. Он знает, что Джеймс хочет, чтобы он его принял, но как, черт возьми, он должен это сделать? Когда на другой стороне арены его младший брат, все становится до невозможности запутанным. Сириус до сих пор не знает, как ему со всем этим справляться. Но он продолжает, потому что ничего другого не остается. — Регулус не это имел в виду, — тихо говорит Джеймс, когда Сириус разливает выпивку. — Нет, он именно это и имел в виду, — сипло отвечает Сириус, ставя бутылку на стол. — И он прав, правда ведь? Когда я вернулся с арены… — Когда ты вернулся, ты был ранен, Сириус, — твердо перебивает его Джеймс. — Тебе не за что извиняться. За то, как ты лечился. За то, как все еще лечишься. Ты не сделал ничего плохого, уйдя из того дома и поселившись у меня. Сириус молчит пару секунд, а потом, впервые признается: — Я звал его. Через два года. Слишком поздно. Джеймс поднимает брови, удивленно. — Я позвал его в тот день, когда ты переехал. Сириус смотрит на свой бокал и едва слышно произносит: — Ему нужно было, чтобы это сказал я. Ему нужно было услышать это от меня, а я… не сказал. До тех пор, пока уже точно знал, что он не придет. — Нет, ты не говорил до тех пор, пока не смог, — мягко поправляет Джеймс. — Сириус, не кори себя за то, через что тебе пришлось пройти. Ты… ты делал все, что мог. — Джеймс, — хрипит Сириус, — я даже смотреть на него не мог. На это у Джеймса нет ответа. Сириус сжимает челюсть, затем поднимает бокал и залпом осушает его. Жжет сильно, но он не морщится, только закрывает глаза на секунду. Правда в том, что Сириус не мог смотреть на Регулуса, не мог быть рядом, не мог говорить с ним, не мог ничего — ни для него, ни с ним. Потому что Сириус был сломан. Безвозвратно. И он не знал, что с этим делать. Сириус не понимал, как он теперь должен смотреть младшему брату в глаза, зная, что Регулус видел, как он убивал ради него. Все, что делал Сириус, абсолютно все, было лишь для того, чтобы Регулусу не пришлось. Но это слишком много для одного человека, особенно для пятнадцатилетнего мальчишки, который всегда на него ровнялся. Сириус вернулся домой другим, и он не хотел, чтобы Регулус это увидел. Он же старший брат, тот, кто носил его на руках, когда он уставал, кто сидел с ним, когда тот болел, кто вызывался первым, когда называли имена. Он не хотел, чтобы Регулус смотрел на него и видел, во что он превратился, чтобы в его взгляде отразилось то, что он сделал ради него. Регулус стал зеркалом, от которого Сириус отворачивался, потому что слишком страшно было даже мельком увидеть в отражении все содеянное. Но и Регулус не мог смотреть на него. Сириус плохо помнит тот первый год после возвращения, но точно знает, что Регулус изменился. Стал жестче, холоднее, отстраненным, будто все время был на взводе, и с каждым годом становилось только хуже. Сириус смотрел на него и знал, что это он сделал с ним такое, это его вина. Он пошел на арену, чтобы вернуться обратно к младшему брату, и все равно потерял его. Регулус так ни разу и не сказал, и Сириусу думается, он скорее умрет, чем признается, но Сириус уверен, что Регулус сожалеет, что он когда-то занял его место. — Ты слишком суров к себе, — говорит Джеймс, покручивая бокал в руке. — Загоняешь себя, помогая мне и Регулусу. Я все вижу, ты не думай. — Это не подвиг, — бурчит Сириус, вытягивая у него из рук бокал и опрокидывая остатки, если уж сам не пьет. — Регулус и сам, мягко говоря, не помогает. Джеймс фыркает. — Ну, это же Регулус. Ты знаешь, какой он. И, если уж на то пошло, ты бы сам не прочь заставить распорядителей Игр обделаться от страха. Это было чертовски круто. — Он опускает голову, будто хочет скрыть улыбку, но Сириус все равно ее видит. — Джеймс… — укоризненно тянет Сириус, но Джеймс лишь бросает на него взгляд. Сириус пытается сохранить серьезность… но не выдерживает. Сначала хмыкает, потом смеется, потому что, да, черт возьми, это действительно было круто. Если быть честным, он бы отдал многое, чтобы увидеть это своими глазами. И на какой-то миг, несмотря ни на что, они просто двое лучших друзей, которые надрываются от смеха при мысли о том, как Регулус метнул кинжал кому-то в голову. Все это кажется таким абсурдным, что они смеются до хрипоты, до слез, но на этот раз, это не слезы горя. Джеймс всегда умел сделать все немного легче. Всегда. — А хуже всего то, — продолжает Сириус, когда смех потихоньку стихает, — что все уверены, будто вы с Регулусом на грани войны. Вас выставляют врагами, прикинь? — А ты не можешь просто сказать, что мы друзья? — удивляется Джеймс. — Могу, и я пытался. Только это не то, что они хотят слышать. Им нужна драма, им нужна история, за которую можно зацепиться. В каждой великой истории должен быть конфликт, вот его они и ждут. — Я знаю, ты переживаешь, — говорит Джеймс. — Но все будет так, как будет. Я вижу, как ты стараешься ради меня, ради Регулуса, и ты правда делаешь все, что в твоих силах. Но ты тоже должен о себе подумать. Ты… ты должен заботиться о себе, Сириус. — Он сглатывает и серьезно смотрит ему в глаза. — Обещай мне, ладно? Сириусу кажется, что легкие сжались в комок. — Джеймс… — Даже если… — Джеймс делает дрожащий вдох, опускает взгляд, выдыхает. — Даже если меня не будет рядом, чтобы следить за этим… ты должен обещать, что будешь. Обещай, Сириус. — Не надо, — хрипит Сириус, снова чувствуя, как подступают слезы. Он не может, не может выкарабкаться из этой иллюзии. Это слабое, отчаянное бегство, но другого он не примет. Не сейчас. Джеймс кладет руку ему на плечо и не отводит взгляда, пока Сириус наконец не поднимает глаза. — Пожалуйста, Сириус. Мне нужно, чтобы ты пообещал. И чтобы ты сдержал это обещание. Это важно. Сможешь? Сириус готов на все ради Джеймса, но он не знает, как выполнить это, не знает, сможет ли вообще. И все же хрипло выдавливает: — Обещаю. Только это ложь, потому что Сириус сделает для Джеймса все. Все, кроме этого. — Спасибо, — шепчет Джеймс, не подозревая. ~•~ Регулуса нет в комнате, когда Джеймс стучит и нерешительно заглядывает внутрь. Прошел уже час с лишним, и Джеймс надеется, что тот хоть немного остыл. Дверь на балкон приоткрыта, в комнату тянет легким ветерком. Джеймс подходит ближе, на мгновение замирает, потом качает головой и все-таки выходит. Балкон достаточно просторный, чтобы на нем уместились два кресла и небольшой столик между ними. В центре хрустальная пепельница. Джеймса не удивляет, что она пуста и чиста, потому что курит иногда только Сириус, но не Регулус. Сам Регулус сидит, поджав под себя ноги, и смотрит вниз, на людей, гуляющих по улицам, с этой высоты они кажутся странными разноцветными муравьями. Не поднимая взгляда, он резко говорит: — С чего ты взял, что я сейчас хочу тебя видеть? — Эм… — выдавливает Джеймс, и Регулус тяжело вздыхает. Наступает долгая пауза, прежде чем Джеймс осторожно опускается в свободное кресло, прокашливается. — Ну, думаю, я меньшее из зол. Могу, конечно, позвать Сириуса, если хочешь… — Не хочу, чтобы меня вообще кто-то трогал, — отзывается Регулус. — Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — тихо говорит Джеймс. — Со мной все нормально, — отвечает Регулус. Джеймс смотрит на него внимательно и тихо спрашивает: — Точно? — Я должен быть в порядке, — говорит тот. — Мы все должны. — Но никто из нас не в порядке. И не может быть, при всех обстоятельствах, — возражает Джеймс, отворачиваясь к улице с легкой тенью на лице. — Заставлять себя, это не выход. Притворяться, что все хорошо, бессмысленно. Регулус молчит. Он только сильнее прижимает ноги к груди и кладет подбородок на колено. Он уже принял душ — волосы влажные, завиваются. На нем мягкая домашняя одежда, как будто он собирается ложиться спать. Он выглядит сонным или, скорее, уставшим. Это разные вещи, ведь сонный бывает милым, а усталый — грустным. А Регулус умудряется быть и тем и другим одновременно. — Сириус… — Я не хочу говорить о Сириусе, Джеймс. Правда, не хочу. — Понял, — тихо вздыхает Джеймс, прикусывает губу и опускает взгляд на пальцы, лежащие у него на коленях. Он щиплет одну из костяшек, потом снова поднимает глаза и внимательно всматривается в лицо Регулуса. — Ты помнишь свой пятнадцатый день рождения? Регулус слегка приподнимает голову, поворачивается и, прижав щеку к колену, смотрит на Джеймса полуприкрытыми глазами. Уголки его губ чуть дрожат, будто намечается улыбка, призрачная, еле заметная. Он говорит почти шепотом: — Да. Помню. — Тогда ночью пошел снег, — вспоминает Джеймс, и уголки его губ тоже приподнимаются. — Сириус притащил тебя ко мне домой, укутанного в пять слоев одежды и в ту шапку, которую ты раньше все время носил, помнишь? Та, что с мятой кисточкой на макушке. — Это Сириус сшил для меня, — тихо говорит Регулус, глаза у него медленно закрываются. В таком состоянии он выглядит умиротворенным. — Там раньше был колокольчик, прямо в помпоне, так Сириус мог слышать, когда я приближался. Он все говорил, что я хожу как призрак, слишком тихо. Это было еще до того, как вы познакомились. Когда ты появился, колокольчик уже не звенел, мы так и не поняли почему. — Я не знал, — задумчиво говорит Джеймс. — В тот день, на твой день рождения, я помню, как мы часами возились в снегу. Слепили снеговика прямо на лужайке перед домом, и ты надел на него свою шапку, а потом забыл ее, когда мы побежали делать снежных ангелов. — Больше я ее не видел, — шепчет Регулус. — Ну, вы с Сириусом тогда поспешно ушли, чтобы родители не наказали, а я… — Джеймс осекается, когда глаза Регулуса приоткрываются. — Ты просто… оставил ее. Я занес шапку в дом, хотел потом отдать, но… — Но через два дня все, что мы знали, рухнуло, — заканчивает за него Регулус и усмехается с горечью. Джеймс вновь опускает взгляд на свои пальцы. — Да. — Полагаю, теперь это уже не важно, — бормочет Регулус, снова закрывая глаза. — У меня все еще есть твоя шапка, — вдруг говорит Джеймс. Брови Регулуса сдвигаются, но он не открывает глаз. — Она… эм… в верхнем ящике тумбочки у моей кровати. — Джеймс, — медленно произносит Регулус. — Прошло десять лет. — Я знаю, — шепчет Джеймс. — Просто… на случай, если ты когда-нибудь захочешь ее вернуть. Или… не знаю. Она лежит там. — Зачем ты это сделал? — шепчет Регулус. Наконец открывает глаза. — Зачем ты ее хранил? — Она была важна для тебя, — просто отвечает Джеймс. Регулус долго смотрит на него, ничего не говоря. В его взгляде сейчас, что-то невыносимо мягкое. И именно это делает боль еще сильнее, потому что в следующую секунду нежность сменяется чем-то совершенно иным — чистой, тихой скорбью. — За день до Жатвы Сириус сказал, что сошьет мне новую. С колокольчиком. Я и ее так никогда и не увидел. Джеймс пытается заговорить, но ком в горле мешает, душит. Потому что дело ведь вовсе не в шапке, он это знает. Для Регулуса, для Сириуса все было гораздо глубже. Все изменилось слишком рано, они были слишком юны, чтобы через это проходить. Ни один из них не заслуживал ни того, что с ними было, ни того, что будет. — Звучит глупо, да? — почти виновато говорит Регулус и опускает взгляд на свои пальцы, которые возятся со швом на колене. Там нет никакой нитки, но он будто ищет ее. — Что может значить какая-то шапка? В целом — ничего. Она никогда не была важнее самого Сириуса. Джеймс, дело было не в шапке, не в кинжалах, не в том, что он для меня делал. — Я знаю, — хрипло отвечает Джеймс. Регулус снова замолкает, надолго, его пальцы скользят вверх-вниз по смятой ткани на колене. Он так и не находит ту нитку, за которую можно было бы зацепиться. Джеймс возвращает взгляд к своим рукам, грудную клетку сжимает изнутри. — Я помню снег в твоих волосах, — шепчет он. — Что? — невнятно отвечает Регулус, лениво приоткрывая один глаз. Почти как кот. Нет, точно как кот. Подозрительный кот, который чего-то хочет, но ни за что не скажет, чего именно. Джеймс откашливается и тянется рукой к затылку, нервно почесываясь. — Просто… в тот день, на твоем дне рождения, я помню, как у тебя в волосах оказался снег, когда ты встал после того, как сделал снежного ангела. Ты тогда уже снял шапку, и в волосах осталась тонкая снежная пыль… Я не знаю, почему это так запомнилось, просто… запомнилось. — Ладно, — говорит Регулус. Глаза у него теперь открыты, но едва-едва. Он прищурено смотрит на Джеймса, все еще настороженно. — Я не знаю, — бормочет Джеймс, опуская руку и переплетая пальцы. Он уставился на них, но мысленно явно возвращается в тот день. — Ты выглядел… по-настоящему счастливым. Кажется, это был последний раз, когда я видел тебя таким. Помню, как сразу после этого мы с Сириусом что-то смеялись, и вдруг мне в затылок прилетает снежок. Просто из ниоткуда. Уголок губ Регулуса дергается, и вот она — та самая крошечная улыбка, которая чуть приоткрывает его лицо, делая взгляд теплым, с озорной искрой. — Я хотел, чтобы ты обратил на меня внимание. — Ну, ты добился своего, — сухо отвечает Джеймс, и Регулус отворачивается, пряча улыбку в колене. Джеймс жалеет об этом. Он хотел бы видеть ее. — Да, определенно добился. Это правда. Джеймс помнит тот момент с пугающей ясностью, он будто врезался в память. Сириус тогда без умолку трепался о снежной крепости, которую они просто обязаны были построить, с пафосом расписывая, какой она будет грандиозной, а Джеймс только смеялся, и над идеей, и над нелепыми названиями, которые тот придумывал. Но главное то, что Джеймс ведь слышал, как Регулус зовет его, и в первый, и во второй, и в третий раз, просто ему не было дела. Он был слишком увлечен болтовней Сириуса, чтобы обращать внимание на его младшего брата. Регулус перестал звать, и Джеймс тут же забыл о нем. Примерно на пять секунд. А потом Регулус, уже не такой застенчивый, каким был раньше, швырнул снежок с такой силой, что Сириус замолчал на полуслове, а Джеймс просто ошарашенно пялился на него пару секунд. Сириус, конечно же, разразился хохотом, буквально складываясь пополам, хлопая себя по колену и захлебываясь от восторга, а Джеймс медленно поднял руку, стряхнул снег с волос и развернулся, уже готовый пригрозить Регулусу и тут же закидать его снежками. Только, он так и не успел. Регулус стоял чуть поодаль, со снегом в темных волосах, лицо раскраснелось от удовольствия, глаза светились чистым, ярким, довольным светом. Он улыбался, отряхивая перчатки, и в этот момент Джеймс впервые посмотрел на него не как на младшего брата Сириуса. Дыхание у него перехватило, потому что вдруг стало ясно, что Регулус красив. Безусловно, ошеломительно красив. Регулус быстро стер выражение с лица, словно надел маску, только глаза все еще сверкали. Он поднял бровь и спокойно сказал: — Я вообще-то с тобой разговаривал. Не игнорируй меня. С тех пор Джеймс больше никогда его не игнорирует. Но, по-настоящему, с того момента все поменялось. Через два дня Сириус вызвался идти на арену вместо Регулуса. И Регулус… Регулус начал игнорировать Джеймса. Не сразу, но понемногу, потом — все больше. А когда Сириус вернулся домой, это уже превратилось не просто в отчуждение. Это была ненависть. И Джеймс просто начился с этим жить. Иногда он думает, а что было бы, если бы имя Регулуса так и не прозвучало, если бы Сириус не вызвался за него, если бы Игр вообще не существовало? Иногда он думает, а что было бы, если бы они с Регулусом просто обратили бы внимание друг друга в одно и то же время? Только смысла в этих мыслях нет. Он никогда не узнает. — Это был хороший день, — тихо говорит Регулус с теплом в голосе, лицо его смягчается. — Последний хороший день. До… всего. — Ты так и не сказал, чего хотел, — говорит Джеймс, и Регулус моргает, переводя на него взгляд. — Ну, ты запустил в меня снежком, а зачем, не объяснил. — Я просто хотел, чтобы ты на меня посмотрел, — отвечает Регулус, а потом резко замирает и зажмуривается. — Нет. Подожди. Нет-нет, я не это имел в виду… — Ах вот как, — улыбается Джеймс, подается вперед, в голосе звучит явная насмешка. Регулус стонет и начинает стучать лбом по колену. Щеки его пылают. — Ты хотел, чтобы я на тебя посмотрел? Всего-то? И для этого врезал мне снежком по затылку? — Мне было пятнадцать! — шипит Регулус, резко поднимая голову и сверкая глазами. — Только исполнилось! — Очень агрессивный пятнадцатилетний, — хмыкает Джеймс. — Ты хотел моего внимания настолько сильно, что чуть не нанес мне черепно-мозговую травму. — Да ладно тебе. Я ведь не так уж сильно в тебя попал. — Было больно, Регулус. — Перестань, ерунда. Не притворяйся. — Это правда! — Ну, может, не стоило тогда меня игнорировать. Джеймс тихо хмыкает, ставит локти на стол, внимательно вглядывается в лицо Регулуса, его щеки уже не такие красные, но уголки губ все еще хранят ту самую, почти спрятанную улыбку, а в глазах мелькает насмешливый огонек. — Это был последний раз, когда я позволил себе такую ошибку. — А это был последний раз, когда мне вообще было не все равно, — спокойно отвечает Регулус, почти равнодушно, но от этого вдвойне жестоко. В одно мгновение все, и радость, и теплая ирония, исчезает. Его улыбка гаснет, как свеча под порывом ветра. — Я знаю, — тихо говорит Джеймс, откидывается на спинку стула и снова прячет руки под стол, сжимая пальцы в замок у себя на коленях. Он наблюдает, как губы Регулуса сжимаются в тонкую, упрямую линию, прежде чем тот отводит взгляд и утыкается в колено. Джеймс опускает глаза вслед за ним, снова уставившись на свои беспокойные пальцы. Молчание натягивается между ними, плотное, неуклюжее. Джеймс не знает, как его нарушить, а Регулус, похоже, и не собирается. Так оно и остается — глухим, полным всего несказанного, и даже в тишине Джеймс ощущает его слишком остро. Прошло уже десять лет, а он так и не смог научиться по-настоящему его игнорировать. Может быть, где-то глубоко внутри, там, где все еще живет тот пятнадцатилетний мальчишка, несмотря на все, что пыталось его задавить, включая двадцатипятилетнего мужчину, в которого он превратился, — может быть, там Регулусу все еще не все равно. Потому что в какой-то момент он все-таки нарушает тишину. — Спасибо, что сохранил мою шапку, — тихо говорит он. — Пожалуйста, — так же негромко отвечает Джеймс. Он не добавляет, что Регулус ее еще увидит, но он это сделает. Он знает, где она сейчас, и Джеймс сделает так, чтобы она вернулась к нему. Регулус снова ее наденет, когда все закончится. И Джеймсу так чертовски больно от мысли, что он этого уже никогда не увидит. ~•~ Римус стоит перед дверью и не сводит с нее взгляда, прикусывая внутреннюю сторону нижней губы. Вроде бы, все просто: поднять руку и постучать. Он делает это постоянно, но ни разу за последние пять лет он не делал этого по собственной воле, просто чтобы появиться и найти кого-то. Его злит, что внутри перемешался страх перед самым простым действием. Его учили — дрессировали — не делать этого, и теперь он сам себя презирает за то, что спотыкается именно здесь. Это самоналоженное ограничение, от которого он бы с яростью отмахнулся еще пять лет назад, а теперь, он не может даже постучать в дверь. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, стараясь успокоить сердце, загнанное тревогой. Вдох. Выдох. Он смотрит вниз, на свои ботинки. В этом шаге есть доверие, а имя этому доверию — Сириус. Сириус, который всегда был добр, который дал ему больше поводов доверять, чем кто-либо другой за последние годы. Сириус сам сказал, что он может приходить, когда захочет, что нет больше нужды держать себя в узде. Худшее, что может случиться, это Сириус окажется лжецом, и Римус умрет. Или хуже. От этой мысли становится только хуже. Римус зажмуривается, стиснув зубы от отчаяния, и почти поворачивается, чтобы уйти, но вовремя себя останавливает. Все это время он не хотел терять себя, не хотел, чтобы они победили. А вот сейчас, если он уйдет, это будет их победа. Страх уже говорит за него, значит, он проиграл. Сжав челюсть, Римус поднимает руку и, затаив дыхание, стучит. Только два раза, и тут же отдергивает руку, сердце бьется в горле, нервы натянуты до предела. Ему не место здесь. Он не должен был… — Римус! — восклицает Сириус, распахивая дверь. Его усталые глаза в ту же секунду распахиваются шире, в них вспыхивает искра. Рука срывается с дверной ручки, он чуть не теряет равновесие, отчаянно прочищает горло, выпрямляется, на губах появляется слабая, но настоящая улыбка. И с этим страх уходит. Исчезает, как будто его и не было. Забавно, как имя, сказанное вслух, может вернуть ощущение собственной реальности. Каждый раз, когда Сириус произносит его имя, Римус будто снова становится собой. — Сириус. Привет. — Привет. Прости. Привет… — бормочет Сириус, потом выдыхает со смешком и морщит нос. — Я… эм… два раза сказал «привет». — Сказал, — подтверждает Римус, уголки его губ подрагивают. — Да. Прости. Привет, — добавляет Сириус, тут же зажмуривается, лицо его заливает краска. — Прости. Это… наверное, был последний. Ну, может быть. — Он кашляет, поднимает голову, с виноватой, смущенной полуулыбкой. — Это… Пандора тебя прислала? Я вроде не просил больше полотенец… — Нет, не прислала. И нет, не просил, — отвечает Римус, и Сириус моргает. Римус колеблется, не зная, как объяснить, зачем он пришел. Он давно не говорил с людьми просто так, не по делу. Кажется, пять лет назад он был бы деликатнее, мягче, а теперь… теперь он стал прямолинейнее. — Я пришел сам. Сириус моргает снова, и лицо его вдруг озаряется. — Правда? Ты сам? Это… это здорово! Я… — Он покачивается на пятках, широко улыбаясь. — Конечно, ты всегда можешь приходить, когда захочешь. Но… зачем? То есть… что-то нужно? Чем-то помочь? — Нет, — отвечает Римус и вдруг усмехается. — Ну, разве что ты захочешь помочь мне с бельем. Хотя сомневаюсь. — Что? Нет! То есть да! Я хочу! Ну, помочь. С этим, — выпаливает Сириус, глубоко вдыхает и с замиранием смотрит на него. Римус изо всех сил сдерживается, чтобы не улыбнуться… и вдруг понимает, а зачем сдерживаться? Он позволяет улыбке медленно появиться на лице, чувствует, как она распускается, теплая, настоящая, как свобода. — Ты хочешь помочь мне с бельем? — Что ж, раз ты предлагаешь… — Сириус тянется, почесывает шею и пожимает плечами. — Время у меня есть. — Ладно, — медленно говорит Римус, склоняя голову. Если быть честным, это не совсем то, что он собирался делать, но в этом что-то есть. В непредсказуемости, в спонтанности, в том, чтобы плыть по течению и увидеть свободу в неожиданном. — Ладно. Тогда пойдем со мной. Прачечная находится в глубине апартаментов, за служебными дверями, где бывают только слуги. Судя по растерянному выражению на лице Сириуса, он явно не знал, что она вообще существует. Римус задается вопросом, а что он вообще думал, когда его одежда исчезала и снова появлялась в шкафу? Когда полотенца куда-то девались, и на их месте оказывались чистые? Обычно об этом не задумываются, если сам этим не занимаешься, но Римус занимается, и его всегда немного раздражает, что никто даже не пытается это осознать. Сириус не выше собственных привилегий, и это должно беспокоить Римуса — это беспокоит, немного — но в основном, это просто заставляет его казаться более настоящим. Что Римусу особенно нравится в Сириусе, так это то, что он не боится признавать очевидное. — Я ни разу не думал о стирке. Ни разу. Это же ты этим занимаешься? Для всех нас? Здесь? — Да, — кивает Римус. — Если честно, больше всего мне нравится Регулус. Он оставляет грязную одежду аккуратной стопкой, так что мне даже искать ничего не надо. Он не разбрасывает вещи по полу. Он бросает на Сириуса выразительный взгляд и с усмешкой наблюдает, как тот моментально бледнеет. — Джеймс, например, не бросает мокрые полотенца на пол, и это уже хорошо. А Пандора… У нее вообще никогда нет грязной одежды. Такое ощущение, будто она ее просто выбрасывает, или сжигает. Или… я даже не знаю. — Она жертвует ее или сдает ткань на переработку, — объясняет Сириус, хрипло усмехаясь. — Пандора… она и правда добрая. Ей повезло родиться в Святыне, и она старается не тратить это везение зря. Стремится помогать тем, кому повезло меньше. — Совсем не так, как Святые. — Не совсем, да. И именно это мне в ней больше всего и нравится. Римус хмыкает. — Она добра ко мне. Как и вы все, в общем. Ну… кроме Регулуса, хотя, если подумать, он вообще почти не говорит со мной. Иногда здоровается, и все. А вот Джеймс вчера целый час рассказывал мне о какой-то ерунде, которую вычитал во время тренировки. Ты знал, что некоторые бабочки и мотыльки могут пить кровь и слезы людей? Это называется минерализация. Я вот не знал, до тех пор, пока Джеймс не решил, что это жизненно важная информация для меня. — О, Джеймс, — Сириус усмехается, качая головой с такой очевидной нежностью, что ее можно почти потрогать. — Прямо в его духе. — Я вас сегодня видел, кстати, на кухне, — признается Римус, поворачиваясь к куче одежды на столе. Говорит он ровно, но в голосе слышна сдержанная любопытность. — Я не специально, просто проходил мимо. Не задерживался, обещаю. Сириус обходит стол, нахмурившись, наблюдает, как Римус раскладывает одежду по кучкам. — Прости, если мы мешали. Ты мог бы зайти, если нужно было. Эм… А что ты делаешь? — Сортирую одежду, — отвечает Римус. — Некоторые вещи стираются при разной температуре. Что-то нельзя сушить, некоторые ткани нельзя стирать вместе. — А-а, — говорит Сириус слабо. Он выглядит растерянным, поднимает глаза на Римуса. — Я не знал. И снова Римусу это нравится, что он просто говорит об этом, без стыда. — Можно я помогу? — Можешь отделить белые вещи от остальных, — говорит Римус, и уголки его губ приподнимаются. Сириус с облегчением кивает и сразу принимается за дело, и это тоже ему нравится. — Я не хотел мешать. Вы с Джеймсом… Это выглядело… довольно интимно. Вы, похоже… близки. — Да, мы близки, — тихо говорит Сириус, мягко улыбаясь, а потом моргает, и взгляд его резко поднимается. — О, ты подумал… ты имеешь в виду… ты думаешь, что мы… нет-нет-нет, клянусь, мы не… мы просто лучшие друзья. Это было интимно, но не в том смысле. Не как… мы не вместе. — Понял, — спокойно отвечает Римус, продолжая перебирать одежду. — Мы никогда не были вместе, — будто вынужден добавить Сириус. — Только лучшие друзья. Я ведь знаю его с одиннадцати лет. Он… — лицо Сириуса смягчается, в нем появляется что-то невыносимо грустное. — Он самый лучший друг, который у меня когда-либо был. У Римуса сжимается сердце. Он знает, каково Сириусу, стоять сейчас между младшим братом и лучшим другом, которые идут на арену. Вернется только один, а шансы на это катастрофически малы. — У меня тоже есть такой человек. Особенный лучший друг. Я понимаю, о чем ты. — Правда? — Сириус поднимает брови, удивленно и с интересом, и в одно мгновение выходит из своего горя. — Здесь? — Нет. Дома, — тихо говорит Римус, опуская взгляд на шелк, скользящий между пальцами. Он сглатывает. — Лили. Я не видел ее уже пять лет, но когда вы настоящие друзья, как ты и Джеймс, время и расстояние ничего не значат, правда? Это… выше этого. — Да. Да, я понимаю, — сипло говорит Сириус, пытаясь улыбнуться, но улыбка выходит дрожащей, натянутой. Наступает долгая тишина. Потом он прочищает горло. — Пять лет. Даже не могу представить, каково это, не видеть Джеймса так долго. Ты, наверное, скучаешь по ней. — Очень. Каждый день, с каждым вдохом, — признается Римус. Сириус смотрит на него мягко. — Ты можешь… если хочешь, можешь рассказать мне о ней. И Римус понимает, что он хочет. Он скучает по Лили так, словно эта тоска вписана в кости. Он не видел ее вечность, и теперь чувствует себя изголодавшимся по возможности хоть кому-то о ней рассказать. Будто если кто-то еще, кроме него, узнает о ней, то она станет ближе, станет реальнее. Так что Римус рассказывает Сириусу о Лили. Пока они вместе перебирают одежду, он говорит, как они познакомились в школе, как мгновенно подружились, как обедали вместе каждый день и после уроков уходили к железной дороге просто гулять по шпалам, говорить обо всем и ни о чем, наблюдать, как солнце тонет за линией деревьев. Он рассказывает о рыжем цвете ее волос, о фырканье, когда Лили смеялась до слез, о том свете, что загорается в ее зеленых глазах, когда она видит Римуса. Пока он запускает первую стирку, и коротко объясняет Сириусу, как пользоваться хитроумной машиной из Святыни, он продолжает. Говорит, как они с Лили были неразлучны, делали все вместе, и все вокруг считали, что они встречаются. Как однажды они и сами в это поверили, просто потому, что так думали остальные. Как поцеловались, и это закончилось бурным, неудержимым смехом, потому что оказалось, что оба чувствуют влечение совсем не к противоположному полу. Как он был рядом с Лили, когда ее первую девушку забрали на Жатву, и она больше не вернулась. Как Лили влепила пощечину его первому парню, когда тот попался на поцелуе с другим мальчиком из их класса. Когда они возвращаются к одежде, Римус продолжает. Рассказывает, как близки были их семьи. Лили часто бывала у Люпинов, а он у Эвансов. Рассказывает о длинных летних днях, о жаре, от которой у Лили розовели щеки, о ночах на путях, когда они смотрели, как мерцают светлячки. Об их с Лили традиции накуриваться накануне каждой Жатвы, смеяться и делать вид, что в мире нет никаких забот. Римус не рассказывает, когда все пошло наперекосяк. Когда все рухнуло. Когда они с Лили впервые по-настоящему перешли через пути, когда убегали, спасались, зашли дальше, чем когда-либо осмеливались, с кровью на руках и аврорами на хвосте. Он не рассказывает, что спастись мог только один из них, и что он сделал все, чтобы этим человеком стала она. Он даже не произносит ни слова о том, что не знает, удалось ли ей сбежать. Жива она или мертва. И если все же выжила, то где она теперь. И, может быть, именно потому, что он этого не говорит, Сириус разбивает его сердце, осторожно предлагая: — Я… ну, ты же знаешь, мне нужно будет сопровождать тур обратно по дистриктам, так что если ты захочешь написать ей письмо… или просто передать сообщение… Думаю, это не проблема. Я бы смог. — Спасибо, — тихо говорит Римус, с усилием сглатывая ком в горле. — Но это невозможно. Я… правда, я ценю твое предложение. Ты очень добрый, Сириус. — Ладно, — так же мягко отвечает Сириус, нахмурившись. — Если передумаешь, то мое предложение остается в силе. Римус отвечает ему сдержанной улыбкой, поворачивается, чтобы переложить первую партию белья в сушилку, потом снова оборачивается, прочищая горло. — Дальше будет скучная рутина, тут уже нечего делать. Так что тебе не обязательно оставаться. Спасибо за помощь, но дальше я сам. — Я же почти ничего не сделал, — говорит Сириус. — Ты слушал, — отвечает Римус. — Это больше, чем сделал кто-либо еще в Святыне. Просто… Сириус внимательно смотрит на его лицо, потом глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Римус, тебе не нужно искать повод, чтобы попросить меня уйти. Если… если ты хочешь побыть один, просто скажи. Это нормально. Я не буду… Я сказал, что ты можешь делать все, что хочешь. И это включает в себя право послать меня к черту. Тебе не нужно быть осторожным со мной. Ладно? И когда он говорит это так прямо, Римус вдруг понимает, что это тоже страх. Тихий, незаметный страх на задворках сознания: а вдруг эта свобода, которую дал ему Сириус, на самом деле условна? Что он может ее потерять, если скажет не то. Этот страх был таким крошечным, что он его и не замечал, потому что на самом деле не верил в это, потому что Сириус слишком искренний. С каждой минутой Римус все больше ему доверяет. Но это не значит, что стало легко. Не значит, что Римус уже не держит себя в узде, не сомневается, не сжимается по привычке, впитанной за пять лет. Это как прыжок с обрыва, он пытается проверять границы, даже если Сириус сам говорит, что их нет. И все же, рядом с ним Римус не так боится, как должен бы. — Я… Я хочу, чтобы ты ушел, — говорит Римус. И в ту же секунду сердце у него подскакивает и бешено начинает колотиться, а в животе будто проваливается пол. — Хорошо, — тихо отвечает Сириус. На его лице мелькает крошечная, едва заметная улыбка, и он начинает отступать к выходу. — Сириус! — восклицает Римус, едва переводя дух. Сириус останавливается, оборачивается, моргает, ждет. И это странно, потому что Римусу хочется вновь обернуться в свою свободу, как в любимое пальто, но не тогда, когда это означает свободу от Сириуса. Он не забыл, чего хочет. Он просто забыл, что имеет право хотеть. Он учится этому заново. И он хочет учиться вместе с ним. — Я просто… мне нужно немного времени. Мне… мне еще готовить ужин после стирки, так что… если ты захочешь, то есть, если хочешь, ты можешь помочь и с этим. — Тебе не обязательно это говорить, Римус, — говорит Сириус. — Я знаю, — выдыхает Римус. — Я знаю, Сириус. Сириус прикусывает губу. — Ты же понимаешь, что я на кухне ни на что не гожусь? — Так вот в чем дело, — с мягким смешком говорит Римус, — мне на самом деле важно не это. Мне важнее просто… твое присутствие. — Если ты точно уверен… — Сириус ловит его взгляд, и в уголках его губ появляется улыбка, которую он едва сдерживает. — Уверен, — отвечает Римус. — Ну, тогда ладно, — говорит Сириус, губы его поджимаются, глаза сияют. Он кивает, прочищает горло. — Я просто… пойду проверю, не разбросана ли у меня одежда по комнате. Римус опускает взгляд с легкой улыбкой. — Очень признателен. Тогда до встречи на кухне, через час? — Да. Да. Я… да, — лепечет Сириус, пятясь. Он разворачивается, и с размаху врезается в дверь. — Черт. — Он бросает взгляд назад, потом прикрывает лицо ладонью, опуская голову. Щеки пылают. С кашлем открывает дверь. — Ладно. Пока. То есть… до встречи. Да… ну. Все. Пока. Римус чуть отступает в сторону, пока Сириус, бормоча себе под нос, уходит по коридору. Он медленно закрывает за ним дверь и прижимает к ней лоб, на губах все еще играет легкая улыбка. Сириус, больше, чем кто-либо или что-либо, с чем он сталкивался в жизни, его любимый беспорядок. Ничто и никто с ним не сравнится. И все равно… Римус рад, что он ушел. Рад, что ушел по его просьбе, потому что он сказал об этом. Потому что смог. Потому что сейчас ему действительно нужно побыть одному. Он оборачивается, прислоняется спиной к двери и медленно оседает на пол, сгибая колени. Улыбки больше нет. Он смотрит на гудящую машинку, стирающую одежду людей, которые даже не задумываются, кто все это делает. Он почти не видит ее, все размыто от слез. Потому что в эту минуту он хочет быть рядом только с Лили. А он больше ее никогда не увидит. Он даже не знает, жива ли она. И впервые за пять лет Римус получает право просто сесть и поплакать об этом.