Crimson Rivers \ Багровые Реки

Сириус просыпается от стука в дверь. Он сразу понимает, что утро слишком раннее, тело всеми силами стремится зарыться поглубже под подушку, спрятаться от того, кто пытается вытащить его обратно в мир живых. Приятное забытье, он уже скучает по нему. Почти чувствует, как снова ускользает туда, веки смыкаются... Тук-тук-тук. Сдерживая рычание, Сириус вываливается из постели, щурясь одним глазом, и огрызается: — Какого хрена тебе надо? Слишком, блядь, рано, чтобы… Он обрывается на полуслове, открыв дверь и увидев на пороге Римуса. Тот смотрит на него с привычным спокойствием. Сириус отчаянно пытается заставить свое лицо выглядеть так, чтобы он не был похож на сумасшедшего психа. — Привет, Римус, — выдает он слабо, уже успев пожалеть о последних пяти секундах жизни больше, чем о некоторых убийствах в прошлом. — Доброе утро, Сириус, — спокойно отвечает Римус. — Пандора попросила разбудить тебя. Ты вроде как сам настаивал на раннем подъеме. Сириус морщится. — Да уж, тот Сириус, что был вчера, редкостный мудак. Не люблю его, — бурчит он. Это заставляет уголки губ Римуса едва заметно дернуться, но в остальном он остается невозмутим. — Извини… Тебе не обязательно было это делать. Ты не будильник. Мог бы сказать ей «нет». — Я не против, — мягко говорит Римус. — Зато избежал готовки завтрака. Пандора решила, что все умеют пользоваться тостером, а день будет настолько загруженным, что полноценный завтрак только собьет график. — Да, день предстоит тяжелый, — вздыхает Сириус, проводя рукой по волосам. Те наверняка торчат в разные стороны, но он старается не думать о том, что Римус это видит. — Нам надо подготовить Джеймса и Регулуса к завтрашним интервью. Это… честно говоря, будет непросто. — Регулуса? — уточняет Римус, ведь за четыре дня общения с ним достаточно, чтобы понять, что собеседник из Регулуса тот еще. — Регулуса, — с тяжелым вздохом подтверждает Сириус. Римус хмыкает. — Не думаю, что с Джеймсом возникнут проблемы. — Да, у него, скорее всего, все пройдет без особой драмы, — признает Сириус. — А вот с Регулусом… Честно? Я не питаю особых надежд. Мы еще и вчера поругались… А потом им нужно будет отправиться на примерку с их стилистами, а мне на эту чертову вечеринку, умасливать спонсоров. — Я работаю на этой вечеринке, — говорит Римус. Сириус моргает. — То есть ты там будешь? — Да, — кивает Римус. Потом делает паузу и, приподняв брови, добавляет: — Но… ты не можешь со мной разговаривать, Сириус. Или снимать с меня маску. Или вообще иметь хоть какое-то дело со мной. Я уверен, ты это знаешь, но… просто напоминаю. — Да-да, я знаю, — быстро отвечает Сириус, хотя мозг уже успел придумать как минимум три идиотских сценария, включающих все эти запреты. Но в Святыне так нельзя. Если он нарушит правила, Римуса убьют. — Но… я ведь могу на тебя смотреть. — Можешь, — соглашается Римус, губы его чуть расползаются в улыбке. — Думаю, это не преступление. — Этого мне будет достаточно, чтобы вечер стал лучше, — признается Сириус. И он искренне рад, что сказал это, потому что улыбка Римуса тут же становится шире. Римус отводит взгляд, но профиль его лица все равно выдает довольную ухмылку. Он не может ее скрыть, и даже не пытается. — Ну что ж, думаю, мне стоит тебя оставить, начинать день и все такое. — Хочешь зайти? — внезапно выпаливает Сириус. — А ты не собираешься принять душ и одеться? — спрашивает Римус, вновь глядя на него и удивленно вскидывая брови. Сириусу кажется, что мир несправедлив, раз пол не разверзается и не поглощает его в ту же секунду, как он так отчаянно умоляет об этом мысленно. — А, ну… я просто подумал, может, ты поможешь мне выбрать, что надеть сегодня вечером. Чтобы ты… узнал меня. Римус усмехается. — Сириус, я бы узнал тебя даже в пластиковом пакете. — Я бы надел пластиковый пакет, если бы ты попросил, — отвечает Сириус. И это правда. Он бы, черт возьми, точно надел. Римус начинает смеяться, по-настоящему, открыто, с душой, так, что смех будто проходит через все его тело, заставляет глаза искриться, а щеки наливаться живым румянцем. Он почти поднимает руку, чтобы прикрыть рот, скрыть или подавить смех, но Сириус резко тянется вперед, перехватывает его за запястье, и мягко опускает руку вниз. Смех постепенно утихает, но на губах остается улыбка, а в глазах появляется что-то еще, что-то едва уловимое, но глубокое. Сириус убирает руку, в животе у него все кувыркается, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Наверное, он не должен был этого делать. Он ведь, с тех пор, как однажды попытался сорвать с Римуса маску, больше не прикасался к нему без разрешения. В каком-то смысле, остановить Римуса, не дав ему прикрыть рот, было неправильно. Смело. Он должен был позволить ему это, если тот действительно хотел это сделать. Но Сириус не подумал, просто, ему так понравилось видеть его улыбку и слышать этот смех, и он не хотел, чтобы Римус прятал это. — Прости, — тихо говорит Сириус. — Я не… не стоило... — Ты тоже можешь не сдерживаться со мной, — так же тихо отвечает Римус, лицо у него становится мягче. — Правда. Все в порядке. Пойдем, подберем тебе что-нибудь. — Только не пакет? — шутит Сириус, оборачиваясь и впуская его в комнату. Сердце подскакивает, когда Римус проходит мимо и легко, почти незаметно, кончиками пальцев касается его руки. Сириус готов поклясться, что от этого прикосновения у него пробежала дрожь по всему телу, даже кожа на голове зачесалась. Римус оглядывается через плечо с крохотной улыбкой. — Никаких обещаний. ~•~ Джеймсу совсем не по душе то напряжение, которое сейчас витает между Сириусом и Регулусом. Если честно, оно здорово действует ему на нервы, им необходимо уладить все между собой до начала Игр. А до них, на минуточку, осталось три чертовых дня, включая сегодняшний. Джеймс уже смирился с тем, что умрет. Рад ли он этому? Ну, разумеется, нет. Он не в восторге от мысли, что больше никогда не увидит родителей, не вернется домой, не сможет остаться рядом с Сириусом, который будет жить дальше, нуждаться в нем, стареть, тогда как сам Джеймс этого не сможет. Нет, он ни капли не доволен тем, где оказался, но он принял это. Потому что это его выбор. А альтернатива… он не может об этом думать. Он не хочет об этом думать. И именно поэтому все это, как пощечина. Сириус и Регулус тратят драгоценное время на молчаливое раздражение и холодную отстраненность, хотя могли бы хотя бы попытаться наладить контакт. Джеймс понимает, что у них за плечами целое десятилетие обид, что за несколько дней этого не разгладить, особенно в той нервной обстановке, в которой они теперь существуют. Но все равно, ему просто хочется, чтобы они… опять стали нормальными. Он злится на Регулуса, потому что Сириусу он будет нужен. Он злится на Сириуса, потому что Регулусу он уже нужен. Они так сильно любят друг друга, даже сильнее, чем сами осознают, и если бы только позволили себе это признать, если бы показали это, им бы стало проще. Но они оба — упрямые до безумия. Закрытые. И это сводит Джеймса с ума. Но, как человек, привыкший видеть свет даже в самой темной ситуации, Джеймс может признать, что несмотря на весь этот кошмар, все происходящее хотя бы вынуждает Сириуса и Регулуса взаимодействовать. Уже что-то, и на том спасибо. Сириус расхаживает взад-вперед, и видно, что подбирает слова очень осторожно. Ну хоть старается, чего не скажешь о Регулусе, который полулежит в кресле, скрестив руки и нахмурившись так, будто ему смертельно скучно. Джеймсу кажется нечестным, что кто-то может выглядеть хорошо даже с такой кислой физиономией, но это же Регулус, чего тут удивляться. — Рита Скитер, — начинает Сириус, и в этот момент Пандора издает глухой звук презрения. Уголки губ Регулуса дергаются, у Джеймса тоже, если уж быть честным. За это короткое время они все успели к ней привязаться. Даже Регулус, похоже, сдался. — Уже четыре года она берет интервью и комментирует Игры, — продолжает Сириус. — Она обосновалась, завоевала любовь многих Святых, и прекрасно знает, что делает. — Не всех Святых, — бурчит Пандора, и Джеймсу приходится сдерживать смешок, из-за яда в ее голосе. Сириус кашляет, едва не засмеявшись. — Ну да, Пандора когда-то тоже метила на эту должность, но Рита... — Пустоголовая, аморальная змея, которая переспит с кем угодно и сделает что угодно ради выгоды, — выпаливает Пандора. У Регулуса взлетают брови, он явно впечатлен тем, с какой злостью она это сказала. Он мельком смотрит на Джеймса, и как только их взгляды встречаются, оба поспешно отводят глаза, чтобы не расхохотаться. Пандора между тем возмущенно фыркает. — У некоторых из нас есть принципы. Я не собиралась от них отказываться и опускаться до того уровня, который требовался для этой работы. Это грязная, отвратительная должность, знаете ли. Я хотела идти туда с сочувствием, с искренностью к тем, кого мы встречаем… и теряем. А им важна только драма. Пф. — Да-да, Пандора, мы тебе сочувствуем, — говорит Сириус, и в его голосе нет ни капли иронии. Это неожиданно смягчает ее. Джеймса каждый раз поражает, что у Сириуса есть люди, о которых он по-настоящему заботится в Святыне: другие наставники, кое-кто из Святых… и, конечно, Пандора. — Ты, без сомнения, была бы лучшим выбором. Но, если быть эгоистом, я рад, что ты осталась с нами. Все рады, правда ведь? — О да, еще как, — бодро подтверждает Джеймс. — Мне-то, честно говоря, все равн…ай! — начинает было Регулус, но осекается, когда Сириус мимоходом дает ему подзатыльник, бросает на него выразительный, строгий взгляд, и Регулус закатывает глаза. — Ладно-ладно, Пандора, мы очень ценим все, что ты для нас делаешь. Спасибо тебе. Пандора тут же заметно теплеет. — Спасибо. Если честно, мне и вправду больше по душе быть там, где я сейчас. Продолжай, Сириус. — Итак, как Пандора любезно заметила, Рита, мягко говоря, человек так себе, — говорит Сириус, продолжая расхаживать по комнате. — Ей на тебя плевать, ее интересует только драма. Она живет скандалами, сплетнями, любыми грязными секретами, до которых может дотянуться. Я видел, как она укатывала мужиков, вдвое больше себя, прямо на интервью, так, что у них за день уходили все спонсоры. — Она правда может так? — с опаской спрашивает Джеймс. — Еще как, — серьезно отвечает Сириус. — Учует слабость и вцепится. Будет хоть малейший повод, и она вытащит все наружу, не сомневайся. Джеймс нервно сглатывает. — Под «все» ты имеешь в виду…? — Секреты, вранье, интриги. Все, от чего у публики крышу сносит, — поясняет Сириус. — В твоем случае, Джеймс, все нормально. Тебе нечего скрывать, вокруг тебя не будет особой драмы. — Ты точно уверен? — голос Джеймса становится высоким от напряжения. Сириус лениво отмахивается. — Абсолютно. Ну максимум она попытается раскрутить историю про то, что ты ненавидишь Регулуса, но ты ведь не врешь, когда говоришь, что не ненавидишь. Она, конечно, попытается влезть, спросит, мол, не ссоритесь ли вы, втянет и меня, но ты не тот, с кем будут сложности. — А сложности, это я, как я понимаю, — говорит Регулус, сухо. Он тяжело выдыхает. — Почему все всегда сводится ко мне? — Потому что ты Блэк, а наша семья, похоже, проклята, — отвечает Сириус, и Регулус вяло фыркает, вскидывая руки в каком-то театральном жесте согласия. — Но да, на тебе все и завяжется. Слушай меня внимательно, если она хоть на секунду заподозрит, что у тебя ко мне какие-то сложные чувства, она это разорвет по кусочкам. Понял? Если ты дашь хоть малейший намек, что между нами не все так просто, то она будет копать, пока не вытащит все наружу, и не выставит это на публику. На всеобщее обозрение. Регулус смотрит на него, явно не по себе. И вдруг — редкий для него момент — он тихо, почти шепотом, признается: — Сириус… я не знаю, как это делать. Я не умею общаться с людьми. Я не как ты. Я… я просто не умею быть… — Регулус, — мягко перебивает его Пандора, — в этом-то мы тебе и поможем. Мы рядом. И мы сделаем так, чтобы ты был готов ко всему, что эта гнида придумает. — Посмотри на меня, — спокойно говорит Сириус, присаживаясь на корточки рядом с креслом, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты не можешь закрыться в себе, Реджи. Не можешь просто спрятаться и отсидеться. Я знаю, тебе этого захочется, но ты должен показать себя так, чтобы они тебя полюбили. Я знаю, ты это ненавидишь, правда знаю, но это вопрос выживания. Ты просто должен пройти через это, слышишь? — Я не знаю, как сделать так, чтобы меня полюбили, — тихо говорит Регулус. И, возможно, это самое душераздирающее, что Джеймс когда-либо слышал в своей чертовой жизни. Вот это — прямо в сердце. Насквозь. Сириус сглатывает и на мгновение зажмуривается, выдыхая медленно и глухо. Потом открывает глаза и почти шепчет: — Тебе не нужно заставлять людей тебя любить. — Но ты же сам только что сказал… — Я… я знаю, что сказал. Но сейчас я уже не об этом. Я не про Святых. Я… я про жизнь, Регулус. В жизни не нужно заставлять людей тебя любить. Те, кто любит, любят просто так. Потому что ты — это ты. — Никто… — Регулус обрывается на полуслове. Его губы сжимаются в тонкую линию, и прямо на глазах лицо становится непроницаемым. Он замыкается, отводит взгляд. И Джеймс чувствует, как у него каменеет сердце, потому что он уже знает, чем это заканчивается. Все знают. Это чертовски очевидно. Никто меня не любит. Сириус выглядит так, будто его ударили. А потом — потому что он тоже Блэк, и не менее сложный, чем Регулус, а может, и дальше более — он просто отключается. Лицо становится пустым. Он отстраняется, встает, снова начинает ходить по комнате, вцепившись пальцами в волосы. Взгляд рассеянный, отстраненный. Джеймсу хочется сжаться до размеров чайной ложки — вот оно, идеальный момент, чтобы Сириус все сказал. Но Сириус не может, или не хочет, или застрял в собственной голове. Джеймс мог бы сказать. Тебя любят, мог бы он сказать. Сириус тебя любит, тоже мог бы. Он мог бы много чего сказать, но самое ужасное в знании того, что сказать нужно — это понимать, что не тебе это говорить. Регулус не хочет услышать это от Джеймса, ни в каком виде. И он не поверит. Честно говоря, Джеймс сомневается, что он и от Сириуса бы это принял, и от этого все становится только хуже для них обоих. — Помнишь, как мы играли в игру с отвлечением? — вдруг резко спрашивает Сириус, резко разворачиваясь к Регулусу. Регулус медленно оборачивается, хмурясь. — Помню. — Игру с отвлечением? — переспрашивает Пандора, заинтересованно приподняв бровь. Сириус усмехается, и даже у Регулуса уголки губ чуть поднимаются — тонко, с иронией. Словно они оба вспомнили что-то одновременно смешное и болезненное. — Это такая игра у нас была в детстве, — объясняет Сириус. — Мы типа репетировали, как выкручиваться, когда родители собирались нас наказывать. Иногда срабатывало. — Когда мы что-то натворили, разбили что-нибудь, пришли домой позже, сказали лишнего, — добавляет Регулус. — Метод Сириуса был, это вести себя как можно более неадекватно. Он однажды разбил вазу, и когда мать начала на него кричать, он, не шучу, час нес какую-то ахинею про сплетни в дистрикте, надеясь, что что-нибудь из этого выбесит ее еще сильнее. И это сработало, его просто отправили в комнату. — Один из моих более удачных дней, — криво усмехается Сириус. — А вот метод Регулуса, быть их невинным ангелочком, который никогда ничего не делает неправильно. Окно разбито? Нет, мамочка, конечно, это не твой драгоценный сынок пульнул в него мяч. Он просто нес мяч домой, споткнулся, мяч вылетел, а он хотел было собрать стекло, но вдруг порежется? Мамочка, ему так жаль, он сейчас все уберет. Что? Ты не хочешь, чтобы твой ангелочек порезал пальчики? Ну, в следующий раз будет осторожнее. Конечно, мамочка. Конечно. Губы Регулуса изгибаются в самодовольной усмешке. — До сих пор не верится, что она и правда на это повелась. — Он выигрывал в эту игру чаще, чем я, — заявляет Сириус, покачав головой. — Кто-то тут обиделся, — замечает Регулус. — Я ж не виноват, что у меня это получалось. — Все дело в твоих глазах, — бормочет Сириус. Он указывает на брата и обращается к Джеймсу с Пандорой, подняв брови. — Он может заплакать по команде, серьезно. Слезы за пару секунд, и они не настоящие. Я видел. Он смуасшедший, отвечаю. — Подожди, ты правда так умеешь? — Пандора ахает и подается вперед. — Да, — признает Регулус с легким пожатием плеч. Сириус морщится. — Это вообще ненормально, Реджи. — Ну давай, — настаивает Пандора, глаза горят. — Прямо сейчас? — Регулус хмурится, приподнимая брови. — Я против, — вмешивается Джеймс. — Давайте обойдемся без слез, а? Настоящие или фальшивые, это неважно. Регулус фыркает. — Это на Сириуса уже в восемь лет не действовало. — Зато я сразу понимаю, когда по-настоящему, — только и говорит Сириус. Он пожимает плечами, заметив, как Джеймс уставился на него с изумлением. — Поверь, когда по-настоящему, он совсем не такой спокойный. Его всего трясет, дыхание сбивается... — Ну да, зато ты уродливо ревешь, — бурчит Регулус, и фыркает, когда Сириус показывает ему средний палец. — Звучит шикарно, — весело объявляет Пандора. — Давай! — Нет, — резко говорит Джеймс. — Может, уже... к сути перейдем? Ты что, серьезно хочешь, чтобы он разрыдался на интервью, Сириус? — Нет, до такого доходить смысла нет, особенно на арене, — Сириус скрещивает руки на груди и снова начинает расхаживать, нахмурившись и прикасаясь пальцем к губам. — Тут вся суть в балансе, и баланс этот крайне важен. Представь, что ты жонглируешь тарелками. Уронишь хоть одну и посыпятся все. Регулус поднимает бровь. — Балансировать я умею. — Да, я знаю. Это Джеймс у нас все роняет, — Сириус поджимает губы, потом хлопает в ладони. — Итак, у тебя есть три тарелки. Первая, это уровень угрозы. Она определяет, как враги в арене тебя воспринимают. Сначала ты ее отлично держал, но потом, когда выдал тот номер, за который получил высокий балл, все пошло наперекосяк. Они теперь тебя боятся, Регулус, и это хорошо. Но плохо то, что они теперь жаждут избавиться от тебя как можно скорее. Так что эту тарелку ты подпортил, но не разбил. Ты умеешь обращаться с кинжалами, можешь сражаться, умеешь бегать. Ты достаточно умен, чтобы переиграть этих безмозглых идиотов. — Ладно, — медленно говорит Регулус, в голосе слышится осторожность, он явно не ожидал, что Сириус так легко смахнет тему их последней ссоры. — Вторая тарелка, это политический урон, — продолжает Сириус, тяжело вздыхая и скрещивая руки на груди. — Тут все зависит от отношения к тебе распорядителей и чиновников. Нравишься ли ты им, или, может, ты для них скучный. Или, что куда хуже, если ты насолил им и вывел из себя. А ты как раз это и сделал, когда подстриг Слизнорта. — Да я всего-то немного убрал по бокам, — возражает Регулус. — Сириус, ну правда, этого даже не заметно! Я ведь мог его убить, понимаешь? Но не убил. Это ведь что-то значит! Сириус закрывает лицо рукой, и вдруг, совершенно неожиданно, начинает смеяться. Он все еще смеется, когда, задыхаясь, выдавливает. — Ты... ты хоть понимаешь, что сейчас звучишь, как я? — Не звучу! — немедленно огрызается Регулус, откидываясь назад с таким выражением, будто его только что оскорбили до глубины души. — Реджи, да это же буквально то, что сделал бы я. И ты себя защищаешь точно так же, как я, мол, мог бы поступить куда хуже. Один в один, — говорит Сириус, убирая руку с лица. — Нет, — качает головой Регулус. — Нет, абсолютно нет. Он смотрит на Джеймса, тот кривит лицо и начинает раскачивать голову из стороны в сторону. Регулус выглядит так, будто ему только что сказали, что он, это вообще не он. — Нет. Я отказываюсь в это верить. Джеймс, это не было... ну это же не... это не был поступок в стиле Сириуса! — Да был, еще какой, — подтверждает Джеймс. — Ну... если... если это и правда так, а это не так, — поспешно добавляет Регулус, и глаз у него дергается, — тогда почему ты, черт возьми, так взбесился, Сириус? — Потому что не моя жизнь сейчас на кону, — отвечает Сириус, приподнимая брови. — А твоя. И Джеймса. Ты поступил безумно необдуманно, и если бы это не повышало риск, что тебя убьют, я бы не злился. Но повышает, и я не верю, что мне приходится это говорить именно тебе, но ты должен быть осторожнее. — А мне показалось, что это было смело, — комментирует Пандора. Регулус выглядит так, будто его ударили под дых. — О нет. Это и правда был поступок в стиле Сириуса. Какого черта? Зачем я... зачем я вообще... — Ну, у тебя это, наверное, из чувства мелочной мести. Потому что ты истеричная сучка, — спокойно бросает Сириус. — А у тебя какое оправдание? — мгновенно огрызается Регулус. Сириус ухмыляется. — Такое же. Только я громче об этом заявляю. А ты выбрал худший момент, чтобы тоже прибавить громкости. Понизь децибел, ладно? — Да пошел ты, — бурчит Регулус, но, видимо, в его голосе или в позе читается согласие, потому что Сириус кивает с удовлетворением. — Значит, тарелка с политическим уроном тоже падает, да? — Ну, она определенно качается, а это, поверь, плохо, — говорит Сириус с болезненной гримасой. — Эти люди контролируют твою реальность на арене, особенно Слизнорт. Именно они могут одним щелчком выключить поток воды, когда ты умираешь от обезвоживания, или, скажем, швырнуть в тебя огненным шаром, пока ты спишь. Какие-то вещи на арене неизменны, ее планировка, базовая структура, но остальное они могут менять как им вздумается. Убить тебя напрямую они, конечно, не могут, шоу от этого только проиграет, а для них главное именно оно. Но вот усложнить тебе жизнь — легко. Так что если ты их разозлил… можешь не рассчитывать на поблажки. — Прекрасно, — вздыхает Регулус, закрывая глаза. — Одна тарелка уже на полу, вторая вот-вот последует. Просто прекрасно. Джеймс вертится, не в силах усидеть спокойно. Ему все это категорически не нравится. Все звучит так, будто удержать Регулуса в живых и вернуть домой будет, мягко говоря, чертовски сложно. Простым это вряд ли окажется, скорее, самым тяжелым испытанием в его жизни, но он все равно это сделает. Тем не менее, он не стесняется признаться себе, что хотел бы, чтобы все было хотя бы чуть-чуть легче. — И последняя тарелка? — с опаской спрашивает он, потому что хороших новостей уже не ждет. — Общественный образ, — объявляет Сириус. Регулус фыркает и распахивает глаза, но Сириус тут же указывает на него пальцем. — Нет. Не надо этого. Не строй такую физиономию и не отмахивайся. Образ, это куда важнее, чем ты думаешь. Я не знаю, сколько раз мне еще это повторить. Хочешь верь, хочешь нет, но это самая важная тарелка из всех. — Он прав, — кивает Пандора. Она подается вперед, тяжело вздыхая, переплетает пальцы. — Подумай, для кого все это шоу, на самом деле? Ну правда, подумай. Сириус согласно кивает. — У народа, в первую очередь, у Святых, больше власти, чем ты думаешь. Те трибуты, за которых они болеют, которых хотят видеть, именно те и проходят дальше. Не только потому, что спонсоры скидываются, но и потому, что важна общественная симпатия. Если публика к тебе расположена, то она хочет видеть, как ты живешь, сражаешься… побеждаешь. Эти Игры никогда не бывают просто игрой случая или судьбы. Есть нечестное преимущество у тех, кто владеет оружием, есть нечестное преимущество у тех, кто умеет понравиться. И тебе нужно это преимущество. Плевать, искренне оно или нет, но возможно, именно оно отделяет тебя от смерти. Очень, очень редко кто-то выходит на арену без умений и без поддержки, и остается в живых. Такое может быть, но не бывает практически никогда, и не думай, что ты исключение. Шансов, что ты им станешь, немного. — Но ведь такое случалось? — спрашивает Регулус, и в голосе искреннее любопытство. — Ты говоришь «может быть», а было ли? — Только один раз, насколько я видел, — тихо отвечает Сириус. — Моя подруга, Марлин. У нее почти не было спонсоров, и до тренировочного центра она в жизни оружие в руках не держала. — Но она победила, — говорит Джеймс почти шепотом. — Как? — Сражалась, когда нужно было, пряталась хорошо. всех удивила. Никто не ждал, что она продержится даже первый день, не то что останется последней. Даже я, — признает Сириус. Регулус надолго замолкает, обдумывая услышанное, потом тяжело выдыхает. — То есть, я так понимаю, моя тарелка общественного образа уже вдребезги? — Вообще-то нет, — поправляет его Сириус. — Она еще вертится, шатается, правда, но держится. К счастью, тебе пока почти не пришлось появляться на публике, но вот это интервью решит, упадет она или нет. И, Регулус? Ты не должен дать ей упасть. Понял? Если она устоит, остальные тарелки можно будет подобрать, но если она падает, то все. Все тарелки вниз, а твои шансы на арене… ну, сам понимаешь. Не то чтобы радужные. — Проблема в том, что я не знаю, как ее удержать, Сириус, — сквозь зубы говорит Регулус. — Я знаю. Именно поэтому я и заговорил про игру в отвлечение, — твердо отвечает Сириус. — Ты будешь в нее играть. Ты будешь выглядеть, как ангел Святыни, который просто хочет избежать неприятностей. Вот и все. Ты это умеешь, ты всю жизнь так жил. — То есть… я должен врать, — медленно произносит Регулус. Пандора прыскает от смеха и хлопает себя по бедру. Все оборачиваются к ней, пока она не успокаивается. Она качает головой, сияя от веселья. — Да ты определенно будешь врать, Регулус. Все будут врать, когда с Ритой заговорят. Она не тот человек, которому стоит доверять правду. Джеймса прошибает холодной волной, он не умеет врать, особенно когда нервничает. Он уже хочет сказать об этом вслух, но Сириус с Пандорой вплотную наклоняются к Регулусу и начинают активно инструктировать его, как вести себя на интервью. Джеймс замолкает, но где-то внутри у него назревает мысль: возможно, и ему самому не помешает подобный инструктаж. Ну… может, все и правда обойдется. ~•~ Регулус не хочет в этом признаваться, но он поневоле начинает испытывать к Гидеону симпатию, как к человеку, несмотря на то, что тот Святой. Примерно то же самое произошло с Пандорой и Доркас. Вынужденное общение показало ему, что они куда глубже и сложнее, чем он ожидал. Такое редко встретишь среди Святых. — Нет, не так, — вздыхает Гидеон, отбрасывая руки Регулуса от застежки у горла. Он совершенно не реагирует на злой взгляд, которым Регулус его одаривает. Более того, он закатывает глаза. — Ну перестань, я же тебе помочь пытаюсь. Что, опять укусить меня хочешь? — Не искушай, — бурчит Регулус. — Верь или нет, но это вообще-то командная работа, — с усмешкой говорит Гидеон. — Мы все тут, чтобы ты выглядел на все сто. А значит, и выжил на все сто. — В день нашей встречи ты сказал, что я самая милая кукла из всех, что у тебя были, — с каменным лицом напоминает Регулус. Гидеон смеется. — Ну, не вини меня за то, что я умею распознавать потенциал. У тебя, мой друг, классическая, природная красота. — Он склоняется ближе, понижая голос до шепота. — А это, между прочим, тоже оружие. Главное, правильно им пользоваться. — Ну, раз уж цель, чтобы Святые меня полюбили… — Регулус морщится. — Полагаю, быть симпатичным не помешает. Он тяжело вздыхает. Нервозность клубком ворочается под кожей при одной мысли об интервью. — Эй, — мягко говорит Гидеон, положив руки ему на плечи. — У тебя все получится, а то, что мы тебе дали, это инструмент, Регулус. И ты умеешь им пользоваться. Мы будем в зале — я, Фабиан и Доркас. Если понадобится чье-то знакомое лицо, то ищи нас. На самом деле, если бы Регулус и хотел видеть кого-то рядом, для уверенности, это был бы Сириус. Но тот будет за кулисами до и после интервью. Хотя… приятно, что Гидеон это предложил. — Спасибо. — Не жмет? — осторожно спрашивает Гидеон, слегка потянув за плащ у него на плечах. — Нет, все… все нормально. — Удушья не чувствуешь? Все удобно? — Да. Гидеон удовлетворенно кивает и отводит руки. — Превосходно. Знаешь, Регулус, ты просто сногсшибателен. — Ура, — бормочет Регулус, и Гидеон фыркает. — Я понимаю, что для тебя это, чуть ли не образ жизни, но… ну не мое это. — Да уж, я сам давно это понял, — спокойно отвечает Гидеон, уголки его губ дергаются в улыбке. — Знаешь, для меня и Фабиана мода всегда была чем-то большим, это давало нам чувство независимости. Мы с детства выражали себя по-разному, и через это мы обрели свободу, я бы даже сказал, силу. Нам это было нужно, это разделяло нас, но в то же время и объединяло. А между братьями такие вещи — святы. Это разделяло нас, но и объединяло. А между братьями такие вещи — святы. Регулус вдруг думает о себе и Сириусе. А потом, как бы ни было глупо, в голове всплывает одно-единственное имя. Джеймс. Он сглатывает и опускает взгляд, проводя пальцами по ткани плаща, который струится по рукам. Материя темная, мягкая, скользит почти до самого пола. — Пойдем, — говорит Гидеон, отступая на шаг, — отведу тебя к Доркас, она все объяснит. Регулус следует за ним и вовсе не удивляется, увидев Джеймса и Фабиана, увлеченно беседующих. Джеймс громко смеется над чем-то, что сказал Фабиан, и выглядит, как назло, просто великолепно в своем костюме. Почти такой же, как у Регулуса, только без чокера в виде короны на горле. Вместо этого его корона разломана надвое и крепится к плечам, удерживая плащ. Он белый, больше похож на королевскую накидку из парадной брони, чем на обычный плащ, легкими волнами ниспадает за спиной. Джеймс и впрямь выглядит как принц. — А ты, гляди-ка, хорош как никогда, — говорит Джеймс, заметив Регулуса, и тут же расплывается в улыбке. Он побрит — лицо чистое, гладкое. Регулус, надо признать, всегда находил его щетину вполне привлекательной, так что… ну, это новое ощущение. — Они тебе когда-нибудь вернут очки? — только и находит, что сказать Регулус. — Я тоже спросил, — с готовностью отвечает Джеймс и кидает взгляд на Фабиана, явно надеясь на его поддержку. Тот только закатывает глаза, а Джеймс вновь смотрит на Регулуса. — Тебе, эм… кудри взъерошили? Они такие… пушистые. — Это называется «объем», дорогуша, — с усмешкой замечает Фабиан. — И да, это все Гидеон постарался. Задумка была, сделать из него ангелочка. И, по-моему, получилось почти херувим. Отличная работа, Гид. — Благодарю, благодарю, — с видом победителя кланяется Гидеон, довольно ухмыляясь. Регулус фыркает. — Да перестаньте вы. Я вовсе не выгляжу… — Нет, ты именно так и выглядишь, — резко перебивает Джеймс, потом кашляет, встретившись с его удивленным взглядом. — Я просто… то есть ты выглядишь… мило. Благодаря Гидеону. То, что он сделал, я имею в виду. Ну… да. Фабиан прыскает, потом пытается замаскировать смех под громкое покашливание, вдруг начав пристально рассматривать потолок. Гидеон улыбается, но быстро сжимает губы и уставляется в носки своих ботинок, как будто увидел их впервые. А Джеймс… Джеймс выглядит как олень в свете фар. — Мило? — с недоверием переспрашивает Регулус. — Ну, типа… юно, — Джеймс начинает медленно, но почти сразу сбивается на бессвязную речь, — Не то чтобы… я не хочу сказать, что ты выглядишь слишком молодо. Потому что ты, ну, очевидно, не выглядишь. То есть, я не говорю, что ты старый, мы же одного возраста. Просто… я не думаю, что ты, знаешь, младше или такой весь невинный… только потому, что ты младший брат Сириуса. Не малыш, ну… просто младший. Точнее… — Красивый, — вставляет Доркас, влетая в комнату с легкой улыбкой на губах. — Он хотел сказать, что ты красивый. — Слава всем звездам, что ты пришла, — выдыхает Гидеон. — Да уж, это было болезненно, — добавляет Фабиан, и Джеймс тут же тычет ему локтем в бок, отчего тот начинает давиться смехом. — Джеймс, конечно, прав, — говорит Доркас, подходя ближе. — Ты очень красивый. Вы оба. Иди сюда, дай на тебя посмотреть. Она берет Регулуса за плечи и плавно разворачивает, словно осматривает произведение искусства. Когда он снова оказывается лицом к ней, она довольно гудит. — Да, ты не просто красивый. Ты звезда, Регулус. — Ха-ха, — с абсолютно ровным выражением отвечает он. Доркас смеется и поворачивается к Джеймсу: — А теперь ты. О, да, это хорошо. Очень хорошо. Ты сияешь, Джеймс. — Очень смешно, Доркас, — отзывается он, подходя ближе. — Смех, это музыка души, мои дорогие, — произносит она с видом мудреца. — Так, начнем с тебя, Регулус. Сириус больше всего переживает именно за тебя. Твой наряд, это отличная тема для разговора, если вдруг станет не по себе, или если не будешь знать, что сказать, как ответить. Камеры будут со всех сторон, так что, когда встанешь, расправь плащ и медленно повернись, пусть все увидят. — Хорошо, — пробормотал Регулус, и тревога тут же возвращается. — Твой плащ, это главное событие. Созвездие Льва с самой яркой звездой: Регулус. Ты знаешь миф? — Про Геракла, да. — Не бойся рассказать его. И не стесняйся провести параллель между собой и Гераклом. Он победил льва и стал героем. Если потребуется, то используй это. — Только вот Регулус, это сердце льва. А если сравнивать меня с мифом, то я вовсе не герой. Я тот, кого убили. — Я знаю, — мягко отвечает Доркас. — В этом и есть скрытый смысл, Регулус. В этом правда и люди это увидят. Не все, но кое-кто поймет, и это будет иметь значение. Это может иметь значение и для тебя… потому что именно тебя отправляют на смерть. Так стань героем, несмотря ни на что. Регулус не может ей ничего ответить, в горле застрял ком. Он ненавидит каждую секунду, приближающую его к арене. Сегодняшний день, интервью завтра… а послезавтра они уходят. Он не готов, и вряд ли когда-либо будет. — Это что-то личное, — тихо произносит Доркас, протягивая руку и мягко проводя пальцем по чокеру в виде короны, что облегает горло Регулуса. — Ты происходишь из семьи Победителей. Королевской крови, если хочешь. Есть такая фраза: тяжела корона, что на голову возложена. Но суть в том, что это не корона, которая дарует власть и венчает чело, это ошейник. И никто не должен думать иначе. Мы заставим их смотреть, потому что незнание, это блаженство. А те, кто приносит тебе страдание, не заслуживают блаженства. — Спасибо, — едва слышно шепчет Регулус. И в этот момент он вдруг по-настоящему понимает, что она имела в виду, говоря о самовыражении. Как оно может тронуть. Доркас действительно творит смело. Без страха. — Не благодарь меня, — так же тихо говорит она, глядя прямо ему в глаза. — Поверь в себя, потому что я уже верю. — Она задерживает взгляд на нем еще на мгновение, а потом поворачивается к Джеймсу. — А теперь ты. — Я, — отзывается Джеймс, моргая. — Твой плащ работает по тому же принципу, что и у Регулуса, — начинает объяснять Доркас. — Сириус сообщил мне, что твое интервью будет сразу после его, а значит, можно не сомневаться, что Рита захочет, чтобы ты показался первым и побыстрее с этим покончить. только у тебя, в отличие от Регулуса, не созвездие. Всего одна звезда. Джеймс коротко смеется. — Солнце. — Очень важная звезда для нас всех, — твердо говорит Доркас. — Но и в этом есть смысл. Если подлетишь к солнцу слишком близко, то обожжешься. В этой истории ты солнце, Джеймс. Это и есть предупреждение, но есть и скрытый смысл. Без солнца мы не выживем, и все же, оно каждый день заходит. А что будет, если однажды оно не взойдет? — Я не знаю, — признается Джеймс. Доркас улыбается. — Вот именно. Никто не знает. Но я точно могу сказать, что никто не хочет это проверять. Она подходит ближе и проводит ладонями по двум половинкам сломанной короны у него на плечах. — Мы ведь это обсуждали. Одна в честь твоей матери. Другая в честь Сириуса. Это твое столкновение с тем, что значит быть Победителем. Есть еще одно выражение: нести весь мир на своих плечах. Ты уже чувствовал это, и до сих пор несешь. Пронеси еще немного, Джеймс, и никогда не переставай восходить. — Хорошо, — шепчет он, широко распахнув глаза. И Регулус понимает. Под взглядом Доркас Мидоус тяжело стоять, это взгляд, меняющий тебя изнутри. Она видит мир по-своему, и людей тоже. Это пугает… и дает силу. — Гид, Фаб, снимите с них все это и отпустите отдохнуть, — говорит она. — У них все получится, я это чувствую. А у меня, между прочим, вечеринка. Удачи, мои хорошие. Мы завтра будем в зале, только ради вас. И с той же властной, почти нереальной силой, с какой она появилась, Доркас уходит. Регулус бросает взгляд на Джеймса, и ловит на себе его глаза, тот уже смотрит. В следующую секунду Гидеон с Фабианом начинают уводить их прочь. Когда Регулус оборачивается, Джеймс делает то же самое. И на этот раз Регулус не отводит взгляда, пока у него не остается вариантов. ~•~ Удивительно, но Римусу нравится работать на мероприятиях. Ну, насколько это вообще возможно в его положении. То есть он ненавидит это всей душой, но временами все же умудряется кое-что из этого вынести. Как правило, «кое-что», это информация. Сплетни. Секреты. На вечеринке, полной влиятельных представителей Святых, когда алкоголь льется рекой, а языки развязываются, можно подслушать массу интересного. Иногда Римусу кажется, что он знает о внутренней кухне Святыни больше, чем сам Риддл. Эти вещи, которые он слышит… которые он знает… да он бы мог разрушить всю эту структуру одним щелчком пальцев. Но, он не может. У него есть маска, которую он не может снять. Не здесь. Не среди этих людей. И он это ненавидит. А больше всего он ненавидит то, что привык. Носит ее каждый день вот уже пять лет. Снимает, только чтобы поесть или когда остается один в своем временном номере. Он даже не заметил, в какой момент дискомфорт от ношения маски превратился в странное ощущение, когда ее нет, и это тоже бесит. Работа у Римуса на этом вечере вполне рутинная. Он не единственный слуга здесь, и между всеми давно существует негласная (по понятным причинам) договоренность: разделяй и властвуй, чтобы охват был максимальным. Все работает как часы, слуги движутся по залу, словно шестеренки одного механизма, переходя от одного места к другому. Кому-то налить напиток, кому-то поднести поднос с закусками, кто-то работает за стойкой, кто-то на кухне, кто-то убирает. И, разумеется, есть общая обязанность, всегда быть под рукой, готовыми выполнить любое желание гостей. Сейчас Римус наливает очередной бокал вина для Джеффри Макнейра и краем уха ловит сплетни о некоем Сириусе Блэке. Слишком уж внимательно ловит, если честно, не стоит, он это знает, но ничего не может с собой поделать. Где-то глубоко внутри теплит свое злорадное удовлетворение, что он-то знает, что они не правы. — Франсилла настаивает, что он затащил ее в постель, — вполголоса сообщает Джеффри своей собеседнице Девине. — Говорит, не стала бы спонсировать его просто так, и будто бы уже готова ему внести приличное пожертвование. — Он в этом году прямо нарасхват, — тихо отвечает Девина, протягивая бокал, даже не глядя в сторону Римуса, просто слегка приподнимает его, зная, что вино само появится. — Впрочем, не удивительно. Его брат и лучший друг сейчас в центре событий, конечно, ему небезразлично. Жаль, конечно. Джеффри хмыкает, пригубляя вино. — Я спросил, как он думает, кто кого убьет первым, он так и не ответил, шельмец. Только подмигнул, засмеялся и сказал: «Смотрите шоу сами». Я ставлю на Джеймса. — О, правда? — Девина склоняется ближе с наигранным вздохом. — Ах ты шалун. Ты тоже сделал пожертвование? — Ну, джентльмен не болтает о своих победах, Девина, — отвечает тот с легким смехом. Римус отступает на шаг, затаив дыхание. Он с трудом сдерживается, чтобы не разбить бутылку об их глупые головы. Сириус не делал ничего подобного. Он не заводил любовных интрижек, он весь в делах, пытается помочь брату и лучшему другу. И вместо того, чтобы увидеть, как тяжело ему приходится, эти двое сидят здесь и обсуждают его, словно товар на витрине. — Джеффри, Девина, а так и думал, что это вы, — звучит неожиданно ясный и веселый голос Сириуса Блэка. Римус замирает. Джеффри и Девина тут же отстраняются друг от друга и оборачиваются. — Сириус! — радостно восклицает Джеффри, вскакивает и тянется, чтобы поочередно чмокнуть его в обе щеки. Сириус позволяет это, приветливо улыбаясь. — Какой ты сегодня красивый, Сириус, — кокетливо замечает Девина, протягивая ему руку. Сириус тут же наклоняется, легко перехватывает ее руку и прижимает к ней долгий поцелуй, подмигивая в придачу. Когда выпрямляется, его взгляд на миг скользит по Римусу, и улыбка чуть-чуть теплеет. — Спасибо. Один очень дорогой мне человек помог выбрать этот наряд. — Дорогой? — с любопытством уточняет Девина, пока Сириус усаживается рядом. Римус отворачивается, чтобы наполнить следующий бокал, и вдруг чувствует, как под маской, впервые за все время, пытается пробиться улыбка. Хотя, разумеется, это невозможно. ведь маска сидит слишком плотно. — Дорогой в каком смысле?.. — Девина продолжает допрос с увлеченной интонацией. — А вот и не скажу, — шутливо отзывается Сириус. — Мне послышалось, или кому-то все-таки удалось поймать и пленить вечно неуловимого Сириуса Блэка? — задумчиво произносит Джеффри, явно надеясь вытянуть из него больше. — Быть может, я неуловим лишь для тех, кому нечего мне предложить, — невозмутимо парирует Сириус. Римус склоняется рядом, протягивая ему бокал. Сириус берет его почти не глядя, но пальцы их все же касаются, вполне намеренно. И в тот момент, когда Римус выпрямляется, он позволяет себе короткую, невозможную фантазию, а что, если бы Сириус родился в его районе? Если бы они могли знать друг друга по-настоящему, не в таких обстоятельствах. Если бы он имел право на то, чего здесь не смеет даже помыслить. У него ведь нет ничего, что он мог бы предложить Сириусу. Ничего настоящего. Он всего лишь слуга, привязанный к Святыне цепью, без имени, без собственности, без выбора. И все же, Римус не знал человека менее неуловимого, чем Сириус. Это его выбор? Или Римус просто знает настоящего Сириуса? — Ну, про себя я такого сказать не могу, — вмешивается Джеффри, скрестив ноги и откинувшись назад с хищной ухмылкой. — У меня есть что предложить. Надо только попросить. — Если бы я просил, это была бы просьба, а не предложение, — спокойно замечает Сириус и почти лениво кладет руку Девине на колено, будто между делом. Та прячет улыбку за краем бокала, а Джеффри впивается в этот жест взглядом, ноздри раздуваются от раздражения. — А ты, Девина? Я тоже неуловим для тебя? — Ты, безусловно, загадка, — смеется Девина густым, насыщенным голосом, и ее ладонь ложится Сириусу на грудь, как будто она имеет на это право. Сириус не возражает. — Думаю, нашлись бы желающие отдать полмира, лишь бы заглянуть тебе в голову. Интересно, что же там творится? — О, вы не в силах представить, что я там прячу. Цена за доступ к этим тайнам такая, что лишь единицы оказывались в состоянии ее заплатить, — отвечает Сириус с улыбкой. Девина проводит двумя пальцами вверх по его груди, глядя прямо в глаза. Не отрывая от нее взгляда, он подносит бокал с вином и делает медленный глоток, соблазнительно выглядывая из-за края бокала изогнутыми губами. — Назови свою цену, — вдруг твердо говорит Джеффри, подаваясь вперед. Сириус снова сосредотачивается на Джеффри и убирает руку с колена Девины. — Сделай предложение. Посмотрим, дотянешь ли до нужной планки. И, как по команде, Джеффри его делает. Дальше начинается странный, почти театральный танец, где Сириус играет с Джеффри и Девиной, как с марионетками, сталкивая их друг с другом, чтобы добиться их поддержки, когда начнутся Игры. Ему, по сути, почти ничего и не нужно делать, просто сидеть, позволяя Девине гладить его, касаться, при этом тщательно избегая прикосновений со стороны Джеффри. Единственный телесный контакт, который он позволяет себе, это его ладонь, вновь и вновь ложащаяся на колено Девины. Когда Джеффри делает что-то, что Сириусу нравится, он убирает руку в качестве молчаливого одобрения. Это… почти завораживает. Ужасно — да, но и по-своему гипнотизирует, как он вертит ими, подчиняет их себе, всего лишь парой слов, взглядом, движением пальцев. Почти как магия, и есть в этом что-то опасное. Слишком легко у него это выходит. Он притягивает к себе людей, и люди хотят его, но не по-настоящему, не за то, кем он является, и вот это уже печально. У Римуса сжимается сердце: Сириус умеет это делать, но, главное то, что он вынужден это делать, потому что выбора у него нет, и Римус прекрасно понимает, ради кого все это — ради Джеймса и Регулуса. Это очевидно. Римус еще раз наполняет бокалы и уходит, сменяясь с другим слугой, и теперь он работает у стойки бара. С этого места виден весь зал, и он наблюдает, как Сириус продолжает действовать. Он перемещается от группы к группе, шутит, смеется звонко, заставляя людей таять под его взглядом, как воск. Временами он все же берет короткие передышки, беседуя с другими наставниками, по крайней мере, Римусу так кажется. Он знает, что собрать спонсоров и уговорить их, это лишь подстраховка. Никто пока не знает, как обернется ситуация, а за эти годы Римус успел узнать, что иногда нужно несколько пожертвований от разных людей, чтобы наскрести на пару булок хлеба, не говоря уже о лекарстве. Поэтому его не удивляет, что Сириус едва отдыхает и работает на пределе. В какой-то момент Сириус подходит к бару с блондинкой, которую Римус быстро опознает по имени — Марлин. Они разговаривают, делая заказ, и в тусклом свете ламп Сириус дарит Римусу особую улыбку. Только теперь до Римуса доходит, что Сириус улыбается ему иначе, чем остальным. Эта улыбка — теплее. Она неловкая, почти застенчивая, такая сладкая, что Римусу трудно в нее поверить. — Ох, Сириус, — шипит Марлин, когда Римус подает ей бокал, — это же Доркас. Это ж… — Успокойся, МакКиннон, она не знаменитость, — усмехается Сириус. — Такое впечатление, будто ты слегка влюблена. Марлин ударяет его по руке сильнее. — Заткнись. Боже, ты только посмотри на нее. Она же просто… ну, натурально, глаз не оторвать. Как ты рядом с ней не падаешь в обморок от возбуждения? — Просто она не совсем в моем вкусе, — сдержанно отвечает Сириус, уголки губ едва заметно дергаются. — Не в твоем вкусе? — Марлин уставилась на него в полном недоумении. — Сексуальная Святая тебе не по вкусу?! Сириус усмехается. — Сексуальная Святая, в которую явно втюрилась моя подруга, так что нет, не в моем вкусе. У меня есть хоть капля порядочности, как ни странно. Смотри внимательно. Эй, Доркас! — Сириус, — сипит Марлин, резко оборачиваясь и чуть не проливая свой напиток. Римус быстро подхватывает бокал, прежде чем она успевает это сделать, и аккуратно возвращает его ей в руку. Отвлеченная и выглядящая так, будто вот-вот упадет в обморок, Марлин слабо поднимает бокал в сторону Римуса и с хрипом говорит: — За тебя, — прежде чем залпом осушить все до дна. — Ах, Сириус, рада тебя видеть, — приветствует его Доркас, подходя ближе и сразу потянувшись обняться, как только Сириус делает шаг вперед. — И я рад тебя видеть, как всегда. Ты просто заглядение, как всегда, — отвечает Сириус, когда они отстраняются. — Скажи, Регулус с Джеймсом вели себя прилично? — Настолько прилично, насколько это возможно, — говорит Доркас с легкой усмешкой. Ее лицо смягчается, когда она кивает ему. — Они были прекрасны, Сириус. И я уверена, с ними все будет в порядке. С плеч Сириуса явно сходит напряжение. — Спасибо, Доркас. — Он слегка поворачивается, указывая на Марлин. — Ты знакома с Марлин? Она просто без ума от тебя. Марлин тут же начинает задыхаться, поперхнувшись вином — Римус предусмотрительно налил ей еще, потому что, по правде говоря, она выглядела довольно отчаянно. Ее сотрясает приступ кашля, она вытирает рот тыльной стороной руки и оборачивается, пылая от стыда. — Из-за ее работы, — поясняет Сириус с широкой ухмылкой. — Она без ума от тебя из-за твоей работы. — Я... да, здравствуй, — слабо произносит Марлин, протягивая руку. — Марлин МакКиннон. Да, я о тебе слышала. Победительница, которая шокировала Святых, — мягко произносит Доркас, берет ее руку и тут же подносит к губам, целуя. Для Святых такая форма приветствия, это не редкость, но обычно так делают только с теми, кого уважают, или хотят, чтобы думали, что уважают. Марлин смотрит на нее, чуть приоткрыв рот. — Думаю, это мне должно быть за честь встретиться с тобой, честно говоря. Мне нравятся те, кто способен дерзко ошеломить Святых, даже меня. Никто не ожидал от тебя такого, Марлин МаКиннон. Даже я. И это... немного восхищает меня. — Что ж, как мило. Сегодня тут вообще сплошное восхищение витает в воздухе, — весело замечает Сириус, подмигивая Марлин из-за спины Доркас. — Оставлю вас, пожалуй, наедине? — Не можешь подолгу оставаться на одном месте, да? — дразняще говорит Доркас, но все еще не сводит взгляда с Марлин, даже когда их руки одновременно размыкаются. — Ну, знаешь, люди-дела, дела-люди... или как там говорится, — легко отзывается Сириус. Он оборачивается к Римусу, — Налей-ка мне еще один, прежде чем я уйду. Поскольку Доркас и Марлин, похоже, действительно увлечены каким-то особенно насыщенным зрительным контактом, Римус позволяет себе наливать Сириусу выпивку медленно. Возможно, по той же причине Сириус смотрит прямо на него, не отводя взгляда все то время, пока заполняется бокал. Его нижняя губа оказывается зажата между зубами, улыбка вот-вот прорвется наружу, и Римусу достаточно только взглянуть на него с чуть приподнятой бровью, всего одно едва заметное движение, как лицо Сириуса вспыхивает краской. Он выглядит смущенным, растерянным и абсолютно счастливым — гораздо больше, чем кто-либо смог заставить его быть за весь этот вечер. И это... черт, это будоражит. Это и правда захватывает, тот факт, что он способен вызвать такое в Сириусе, даже не показывая свое лицо полностью. Римус, слуга, у которого нет ничего, даже права голоса, может сделать с Сириусом то, чего не могут добиться богатые Святые со всеми своими словами, с которыми они и так не знают, что делать. Все они хотят, все они пытаются, и ни у кого не выходит. А у Римуса? У него это получается с легкостью. Когда он подвигает бокал к Сириусу, их пальцы снова соприкасаются — теплое, почти ласковое прикосновение, от которого у Римуса по коже пробегает дрожь. Рука Сириуса заметно дрожит, дыхание сбивается, и он чуть не роняет бокал. Римус мгновенно подхватывает его снизу, радуясь, что налил не слишком много и ничего не пролилось, и быстро отдергивает руку. Сириус краснеет еще сильнее. Он прижимает бокал к груди, и Римус сразу видит, что тот хочет извиниться, уже на грани того, чтобы начать лепетать, заикаться и превратиться в то восхитительное смущенное существо, к которому Римус уже успел проникнуться самой искренней симпатией. А это было бы очень плохо для них обоих, поэтому Римус отступает на шаг назад и склоняет голову. Когда он снова поднимает взгляд, Сириуса уже нет. Еще какое-то время Римусу приходится наблюдать, как Доркас и Марлин откровенно флиртуют друг с другом. Они больше ничего не заказывают, но остаются у стойки, и, если честно, это довольно забавно. Доркас очень смелая, а Марлин слегка настороженная, и это делает их взаимодействие особенно интересным. Тем не менее, невозможно не заметить, как хорошо они ладят, и Сириус, надо признать, молодец, что дал своим друзьям возможность насладиться... обществом друг друга. Какой заботливый. Они все еще разговаривают, но теперь рука Доркас лежит на руке Марлин на барной стойке, и Марлин то и дело отвлекается на кольца у нее на пальцах, настолько явно, что снова и снова теряет нить разговора. Доркас терпеливо относится к этому, кажется, ей это даже нравится, а Марлин с каждой минутой выглядит все более раздраженной, и одновременно более смущенной. Их беседа уже перешла от легкой болтовни к легкому препирательству, и Доркас выглядит так, будто ей это только в радость. А Марлин... ну, Марлин, бедняжка, выглядит так, будто хочет сорвать платье с Доркас прямо сейчас. В итоге Римусу приходится сменить пост, так и не увидев, кто из них первым решится перейти грань легкого знакомства и заигрывания. И это, честно говоря, немного разочаровывает, потому что это было самое ненапряженное и искреннее взаимодействие из всех, что он видел на этой ужасной, чертовски отвратительной вечеринке. Все остальные здесь просто отстой, а Марлин с Доркас, похоже, единственные настоящие люди, ну, разве что за исключением некоторых наставников. Ну и, конечно, кроме Сириуса, но тот сейчас при исполнении, а его работа далеко не так гламурна, как может показаться. Он, по сути, актер, и артист, и манипулятор, и загадка, и еще столько всего, что Римус даже представить себе не может, как тому удается балансировать между всем этим с такой кажущейся легкостью. Римус еще пару раз замечает Сириуса, пока работает, но они больше не оказываются рядом. Вместо этого ему остается только наблюдать издалека, как к Сириусу прикасаются, как с ним разговаривают и флиртуют, а он отвечает тем же. И это нормально. Все в порядке. Римус в порядке. Это логично, на самом деле, ведь Сириус делает то, что нужно, чтобы у Регулуса и Джеймса было больше защиты, больше поддержки. Римус это понимает. Значит ли это, что он не хочет переломать пальцы каждой руки, посмевшей коснуться Сириуса? Нет, конечно, хочет. Он бы с удовольствием переломал их по одному, и да, это жестокая мысль, от которой он должен бы отстраниться… но он почти наслаждается ею. Давненько он не чувствовал себя настолько взвинченным из-за чего-либо, и в каком-то смысле это даже… приятно. Приятно знать, что он все еще способен чувствовать вот так. А тот факт, что причиной этого стал Сириус... Ну. Римус уговаривает себя, что это просто желание защитить. Ну а как иначе? Эти люди обращаются с Сириусом, будто он игрушка, вещь, которую можно взять, поиграть, отбросить. Как будто он не живой человек, а красивая безделушка, всегда на витрине. А ведь он гораздо, неизмеримо больше. Так что злость Римуса вполне объяснима. Они ведь… друзья. Наверное. Как-то так. Правда? Но глубоко внутри Римус все понимает. Он знает, что это не праведный гнев, а тупая, незаслуженная ревность, горькая зависть, которая оседает на языке пеплом. Он знает, что это нелепо, потому что у него нет на Сириуса никакого права, не было и не будет. Но чувства все равно живут. Этот упрямый пульс: ты не имеешь права его трогать, — и он же знает, что Сириус не его. Никогда не был. И все же каждый раз, когда кто-то без усилий привлекает его внимание, когда кто-то говорит с ним просто так, по праву легкости, по праву открытых дверей, у Римуса все сжимается внутри. Им это дозволено, и они это растрачивают. А он… он тоже хочет этого. Всего, чем является Сириус Блэк. Его голос. Его смех. Его прикосновения. Его взгляд. Все. Но только для себя. Чтобы никто не видел, чтобы никто не знал, чтобы это было их тайной, укрытой от мира. И, конечно, то, что он наконец осознает свое желание, только злит его сильнее. Потому что он знает, что хуже этого ничего быть не может. Это самая опасная из всех возможных ошибок. Наказания за нее не будет, если об этом узнают, его просто будут мучить, пока он, черт возьми, не умрет. Это неприлично. Неправильно. Римусу так не следует делать. Он повторяет себе это снова и снова… до тех пор, пока не видит, как какой-то мужчина склоняется к Сириусу, чтобы что-то прошептать ему на ухо, и тут же его пронзает резкое осознание, что ему никогда не удавалось быть приличным. Он не умеет делать то, что следует. Единственное, что удерживает Римуса от того, чтобы совершить что-то по-настоящему глупое, это факт, что ни один из них — никто из тех, с кем Сириус говорит или флиртует, — не заставляет его краснеть. Ни один из них не вызывает у него той мягкой улыбки. Ни один не заставляет его руки дрожать. Нет. Это делает Римус. Только Римус. В какой-то момент он оказывается в заднем помещении, моет бокалы и подносы. Уединенное место, один вход, один выход. Посуду доставляют по ленточному транспортеру, который он сам включает, и, к счастью, тот, кто работал здесь до него, не дал конвейеру забиться. По соседству, маленькое помещение с сушильными стойками, дверь в которое скрипит каждый раз, когда он туда заходит. В остальном — тишина. Ему куда уютнее здесь, чем там, на самом мероприятии… если бы только отсюда было видно Сириуса. Римус как раз домывал очередной бокал, когда дверь приоткрылась, слишком рано для смены, и он удивленно поднял глаза… а потом у него чуть не выскочили из орбит глаза, потому что в щелку заглянул Сириус. Тот тут же открыл рот, чтобы что-то сказать, но Римус метнулся вперед, мгновенно прижав ему ладонь к губам. Сириус резко вдохнул от неожиданности. Сириус смотрит на него во все глаза, застыл на месте. Римус отрицательно качает головой и убирает руку, поднимая палец к маске, давая понять, что нужно молчать. Осторожно он ставит бокал на место и запускает машину еще до того, как та полностью загружена — громкий гул заполняет пространство. Даже с этим шумом Римус резко кивает в сторону другой комнаты и направляется туда сам, придерживая дверь в сушильное помещение, пока Сириус проскальзывает внутрь. Римус идет следом и закрывает за собой дверь, затем тянется, чтобы расстегнуть маску. — Тебе не стоит здесь быть, — шепчет он, голос почти неуловим, еле выдох. — Сириус, люди заметят… — Никто ничего не заметит, Римус, — так же тихо отвечает Сириус, делая шаг ближе, чтобы компенсировать расстояние. — Я всем сказал, что ухожу. Вечеринка уже затухает, так что я мог ускользнуть. Я просто… хотел поздороваться. Эм. Привет. — Привет, — слабо смеется Римус, чуть запыхавшись. — Ты хорошо выглядишь. Говорят, кто-то очень тебе дорогой помог выбрать наряд? Даже при тусклом свете румянец на лице Сириуса бросается в глаза. Он слегка поеживается, переминается с ноги на ногу. — Ну, да… Так и есть. Римуса особенно подкупает в Сириусе то, что он говорит правду. Иногда с кучей запинок, до одури смущенный, но все равно говорит. Он идеальное сочетание стеснительности и абсолютной бесстыдности. — Что ж, у него отменный вкус, — тихо поддразнивает Римус. — Это помогло, — так же шепотом говорит Сириус. — Наряд, в смысле. Я знаю, ты видел меня сегодня с… с ними. Это не… Я не то чтобы горжусь этим, но ради Регулуса и Джеймса я бы сделал все. Я знаю, как это выглядит, но я не… — Сириус, — перебивает Римус, — тебе не нужно ничего мне объяснять. Я понимаю. Я и так все знаю. Сириус прикусывает губу, и этот жест сразу же притягивает взгляд Римуса. — Наверняка ты все слышишь, — говорит он, чуть улыбаясь. — Никто ведь даже не думает сдерживаться рядом со слугами, так что не представляю, какой чуши ты наслушался обо мне. — Ни одному слову не верю, — уверяет его Римус. — Хорошо. Пожалуйста, не верь, — выдыхает Сириус с натянутым смешком, словно пытается выдать это за шутку, но на самом деле ему до боли важно, чтобы Римус и правда не верил. — Я просто хотел заглянуть перед уходом. Сказать спасибо. Увидеть тебя… это правда сделало этот вечер лучше, Римус. — Рад был помочь. — Ты… ты сегодня вернешься в апартаменты? — Нет. После смены я должен вернуться в камеру, — признается Римус со вздохом. — Понятно… — Сириус медленно кивает, даже не пытаясь скрыть, как это его расстроило. — А утром… мы увидимся? Губы Римуса дергаются в слабой улыбке.  — Да. И я буду там после интервью тоже. — Прекрасно, — выдыхает Сириус, сразу же оживляясь. Его лицо расплывается в широкой улыбке, он кивает в сторону двери и пытается сунуть руку в карман, промахивается, потом снова. — Ладно, мне пора. Не хочу рисковать еще больше. Не стоило мне… Прости, Римус. Я просто… Увидимся утром. — Сириус, — тихо говорит Римус, и тот замирает, ладонь на ручке двери. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, и в этом молчании так тихо, что Римус осознает, что ни один из них не дышит. Оба затаили дыхание в один и тот же миг. Римусу вдруг до боли хочется, чтобы Сириус задержался, хоть на чуть-чуть. Медленно выдыхая, он делает шаг вперед и осторожно тянется к выбившейся из-за уха пряди, аккуратно заправляя ее обратно. Он слышит, как Сириус выдыхает — неровно, тонко — и тут же замирает, вдохнув прерывисто. Суставы пальцев Римуса едва касаются его щеки, когда он отводит руку, и Сириус будто подается за этим движением вперед, как будто его тянет… как будто его кто-то к себе наматывает. — Спокойной ночи, — шепчет Римус, и Сириус чуть покачивается, резко моргает, а глаза у него мутные, и по щекам разливается резкий, темный румянец. Сириус еще немного стоит, просто дышит, а потом дарит Римусу ту самую особенную улыбку — одну из тех, что бывают только для него. — Спокойной ночи. С этими словами он резко разворачивается и выскальзывает из крошечной комнаты, дверь скрипит за ним. Она захлопывается, и Римус остается наедине с тишиной. Он делает глубокий вдох, надевает обратно маску и возвращается к работе.