Хроники Сомнительных Героев

Продолжая сей скорбный — и, смею заметить, губительный для репутации Врат Балдура — труд, я, летописец, вынужден с горестью задокументировать, как именно это... ходячее недоразумение в кожаных трусах... достигло стен нашего многострадального города. Катастрофы подобного масштаба не материализуются из эфира. Они зреют. Они копят зловонную силу. Как самое дешевое пойло, оставленное бродить на солнцепеке — с каждым днём всё кислее, ядрёнее и, в конечном счёте, смертоноснее. Они приходят медленно, методично, оставляя за собой шлейф из озадаченных обывателей, опустевших деревушек и… таких запахов, для описания которых в приличном языке ещё не придумано слов. Груша Бладгрим не просто покинула свою родину. Она, выражаясь языком простонародья, выжгла её к хренам собачьим. Причиной послужила, на первый взгляд, совершенно невинная кулинарно-магическая инициатива. Ингредиенты: полная луна, свежеизъятая душа мёртвой курицы, щедрая щепотка теневой магии, глиняный горшок паршивого самогона и философский вопрос, над которым не бились даже седые архимаги: «Можно ли сотворить омлет из Тени, коль скоро в него добавлены яйца и куриная душа?» Ответ: нет. Категорически нет. Но можно, и весьма эффектно, превратить фамильную хибару, полдеревни и прилегающее болото в дымящееся, скворчащее кладбище тщетных кулинарных надежд. Когда грохот стих, а деревенский совет ещё только подбирал челюсти и пристойные проклятия, Груша уже удалялась в закат. Не как трагическая изгнанница, согбенная под гнётом раскаяния. О нет. Она удалялась с достоинством гурмана, отведавшего новое, пикантное и, в данном случае, взрывоопасное блюдо — с аристократически приподнятой бровью, лёгкой, пахнущей серой отрыжкой и живейшим интересом к продолжению банкета. Стряхнув с массивных плеч свой «Коконон для Похоти и Страданий», она проверила стратегический запас из трёх палок вяленой колбасы, любовно огладила кость бабки Бедрок, мирно покоившуюся за поясом, и бодро зашагала прочь. В глазах её плясало пламя авантюризма, а в заднице сидела свежая заноза от забора, через который она, собственно, и покидала отчий край. Символизм, признаться, был безупречен. Её путь лежал к большим городам. Не потому, что она алкала славы или жаждала подвигов. Её вели запахи. Большой город — это концентрированный, густой, слегка подкисший бульон из выпивки, звонкой монеты, дешёвых специй, тёплых сточных вод и, что самое восхитительное, разнообразных тел. Тел, которые можно либо сожрать, либо соблазнить, а в идеале — провернуть и то, и другое, желательно одновременно. И Врата Балдура, оплот цивилизации и порока, подходили для этой задачи идеально. Замечу, что как бы мы ни относились к нашей героине, стоит признать: она шла к цели уверенно, с колбасой в укромном месте и чудовищным планом в голове. Что из этого было страшнее — вопрос оставался открытым. Дорога к Вратам Балдура, вопреки мифам, не была унылой. Она была… обильно унавоженной событиями. След Груши Бладгрим можно было увидеть не по отпечаткам сапог, а по стопке официальных жалоб, поданных в органы местного самоуправления, духовные конфессии и одну — в Совет Магов. Приложением к последней шло нечто, подписанное просто: «Отказалась объяснять. Угрожала костью»: — От Гильдии Конюхов: за непотребное, антигуманное использование уздечек в рамках демонстрации «новой школы верховой езды» на соломенном чучеле; — От Культа Шаресс, богини наслаждений: за осквернение ритуального фонтана нижним бельём, заряженным таким эро-энтузиазмом, что вода в фонтане забурлила. Кто-то клялся, что видел, как Груша стирала в нём трусишки, басовито распевая: «О, Шаресс, даруй мне свежести!»; — От Монастыря Тишины: за приступ массового, неконтролируемого кваканья среди ордена, вызванный неустановленным магическим воздействием или, что более вероятно, паршивой шуткой. Примечание: монастырь с тех пор закрыт на реставрацию и экзорцизм. В отличие от деревенских забулдыг, которые с радостным идиотизмом отдавали Груше всё — от ночлега до фамильных реликвий (в обмен на ласковое урчание и демонстрацию колбасы), — город оказался менее восприимчив к её... методам. Попасть во Врата Балдура было сложнее, чем пронести трезвость мимо таверны. Стража, поначалу оживившаяся при виде её внешности — бюста выше всяких стандартов и бёдер, угрожавших архитектурной целостности ворот, — стремительно утратила энтузиазм, как только Груша открыла рот. — Мальчики и девочки, кто из вас не побоится взяться за мой посох? — промурлыкала она в стиле особо озабоченного клирика и подмигнула. — Говорят, он испускает искры, если правильно ухватить... Один офицер, к его чести или позору, таки взялся. На следующее утро он был с позором уволен за нарушение устава и моральное разложение вверенного ему копья. Груша в город не попала. Это её, разумеется, не остановило. Попытки проникновения продолжились, каждая — позорнее предыдущей, демонстрируя завидную изобретательность и полное отсутствие инстинкта самосохранения: — Фальшивые бумаги, написанные кровью (не исключено, что куриной) с подписью "Лорд Хренегоразбери". Герб, по всей видимости, был нарисован сосиской; — Маскировка под монахиню, явно рассчитанная на слепого стражника и тотальный кризис веры. Белый балахон, тугой кожаный корсет и набедренная повязка с вышивкой: «Смирение — это нижнее бельё. Его отсутствие — путь к свободе»; — И, наконец, попытка пройти через канализацию, в наивной надежде, что её "животная харизма" сработает даже на жировых слизней, расплодившихся там как стая крыс. Не сработало. Всё закончилось тем, что слизни предпочли коллективное самоубийство переговорам. Если бы добродетель умела плакать — она бы рыдала в тот день, когда канализация отвергла Грушу. А ведь, по слухам, там регулярно плавал местный некромант, и он не жаловался. Впрочем, каждому великому городу положен свой отстойник — не в плане клоаки, а в смысле социальном: место, где оседает всё, что отринуло приличное общество. Для Врат Балдура таким местом был Ривингтон. Здесь гнили надежды, ржавели амбиции и варился тот самый душный, чесночный суп из отверженных, который иногда вскипал и выплёскивался в большую политику. Именно сюда и прибило Грушу Бладгрим, как особо плотный и колбасно пахнущий сгусток кармы. Ривингтон, кряхтя, принял её как свою. Груша, разумеется, была на мели, но обладала тем, чего не было ни у одного приличного гражданина: орочьей харизмой в концентрации, превышающей все нормативы по технике безопасности. Так она и нашла себе жильё. Если, конечно, "жильё" — это слово, которым можно описать покосившийся сарай, трусливо примыкавший к курятнику. Будем честны: это было структурное недоразумение, а не здание. Его держало на плаву исключительно упрямство фермера и цементирующий эффект куриного помёта. Старик, владелец этой архитектурной катастрофы, был слеп на один глаз, глух на оба уха и твёрдо верил, что сдал угол «крупной бабе-травнице». Он продолжал так считать, даже когда сарай по ночам фосфоресцировал, а куры начали нести фиолетовые яйца. Грушу всё устраивало. Куры были ей по духу: честные, прямолинейные, слегка истеричные. Жрали, гадили и орали. Почти как она. Поначалу всё шло тихо. Но уже через сутки один предприимчивый торговец тканями, решивший по-свойски ухватить Грушу за зад (непростительный идиот), проснулся с рогами. Не в переносном смысле. В буквальном. Два чёрных, скрученных, весьма убедительных рога торчали у него из лба, как вульгарный вызов законам анатомии и хорошего вкуса. Он пытался жаловаться. Его выгнали с рынка. Теперь он работает уличным фокусником, исполняя номера с исчезающим достоинством, и к детям его не подпускают. Местный Совет постановил: «Груше Бладгрим обвинений не предъявлять, ибо она слишком пугающая». Это прецедент. Возможно, первый в истории юриспруденции. Однако с прочей бытностью Ривингтона Груша нашла общий язык. Она быстро выстроила свою философию жизни на трёх несокрушимых столпах: гастрономический терроризм — процесс, при котором бедные торговцы теряли товар, рассудок, а иногда и девственность; оккультные консультации — услуги, вызывавшие у клиентов сначала недоверие, затем ужас, а после — странное привыкание; и агрессивный флирт — изящное искусство сочетать зов плоти с прямыми угрозами. Следует признать, эта триединая система функционировала. До сих пор неясно, что работало: магия, орочья харизма или абсолютное, титаническое отсутствие стыда. Но оно работало. Утро в Ривингтоне начиналось не с крика петухов. Оно начиналось с Груши. Тяжёлая поступь, плащ волочится по пыли, лёгкое зловоние странных масел — и весь рынок замирал, как деревня перед налётом дракона. Торговцы поправляли шляпы, поспешно зашторивали витрины, внутренне клялись не смотреть ей в глаза и прятали лучший товар в нижние ящики. Променад Груши был не прогулкой. Это был ритуал устрашения с элементами гастрономии. Она не покупала еду, она её добывала. Методично. С лязгом сапог и демонстрацией духовного авторитета в форме кости. Подходя к рыбному прилавку, она извлекала кость бабки Бедрок — почтительно, с тихим вздохом и зловещей ухмылкой. Затем, как самая изощрённая жрица тени, тыкала ею в дохлого карпа с таким видом, будто уличила его в ереси. — Бабуля говорит… — произносила она низким, басовитым голосом, от которого дельфины в панике выбрасывались бы на берег, — …этот карп умер от скуки. Несвежий. И пахнет, как твои вчерашние решения, торговец. Тот бледнел до цвета сырой трески и молча отдавал двух других карпов бесплатно. Без споров. Главное, чтобы эта ужасная женщина забрала свою кость, свой взгляд и свою чёртову энергетику с его прилавка. Затем она шла к пекарю. Пекарь был юн, румян и трагически наивен. Нежный как кремовый торт, мягкий как его дрожжевое тесто, и точно такой же склонный к перегреву при соприкосновении с орочьей харизмой. Он краснел уже на расстоянии десяти шагов. На пяти — начинал потеть. На двух — у него возникала несанкционированная эрекция, которую он тщетно прятал за подносом с плюшками. Груша это видела, обоняла и честно старалась не злоупотреблять. Дня три. В своем плаще она чувствовала себя особенно смело. Причём «плащ» — это громкое слово. Под ним не скрывалось ничего, кроме безграничной самоуверенности, пары-тройки боевых шрамов и тех природных дарований, от которых краснели даже мешки с картошкой. Груша надвигалась, склонялась над прилавком — так, чтобы всё самое внушительное в её формах вываливалось наружу с вызывающей демонстративностью, едва не обрушивая прилавок под тяжестью плотской магии. — Лапуля… — мурлыкала она с опасной, щекочущей лаской, — а булочки у тебя такие же горячие и пышные, как твои щёчки? Парень не отвечал. Никогда. Он дрожал, как кровяное желе, молча совал ей две лучшие булки и с грацией раненого оленя ретировался в пекарню, за шторку, из-за которой ещё минут десять доносились тихие всхлипы. И вот через три таких дня… Груша решила, что пора помочь бедняге со стрессом. Есть моменты, когда ткань реальности рвётся, а здравый смысл выбрасывает белый флаг. Один из них — когда Груша решила "помочь". Она пришла на рынок, как всегда, и небрежно облокотилась о прилавок, который страдальчески скрипнул. — Сладенький, — пророкотала она, вцепившись в его воротник, пока он пятился. — Ты столько недель мне булочки даришь… а я ни разу не показала тебе благодарность. Это невежливо, знаешь ли. Пекарь пискнул. Да, именно пискнул, как булочка, из которой слишком резко выпустили пар: — Я… э-э… — Тс-с-с, — она приложила палец к его губам. Пекарь чуть не скончался на месте от этого коктейля из запаха кожи, голой груди и дистиллированного орочьего безумия. Она оттолкнула прилавок (тот сдался без боя), уволокла его за угол пекарни и торжественно распахнула плащ, под которым, как и ожидалось, не было вообще ничего, кроме натуральности и магической смазки от теневых ожогов. Плащ разошёлся, как занавес в театре абсурда, открывая перед пекарем не просто тело, а целую экосистему. И это был момент, который ему суждено было помнить до конца жизни… или, по крайней мере, до обеда. У него закатились глаза, как у щенка, впервые узревшего мясную лавку. Кажется, в тот миг он постиг нирвану и забыл, как дышать. Он не знал, почему его руки вдруг легли ей на бёдра. Но тело знало. Они не спеша, с куражом, достойным самой плохой любовной баллады, проверили на прочность все мешки с мукой. Дважды. А потом ещё раз — для профилактики. Мальчишка оказался вовсе не жеребенком, там был целый жеребец… Сначала раздался глухой стон, потом яростное хлопанье по столешнице и хруст рухнувшей полки. Соседи обеспокоено переглядывались, но внутрь не зашли. Инстинкт самосохранения — великая вещь. К концу процесса пекарь был покрыт мукой с головы до ног, выглядел как безумный ангел с багетами вместо крыльев, и был абсолютно, идиотически счастлив. Груша же вышла из пекарни сияющей и слегка припудренной, как праздничный кекс. На прощание она шлёпнула его по заднице и рявкнула: — Вот теперь, лапуля, мы в расчёте. После этого случая пекарь неделю пёк исключительно булочки в форме сердец и улыбался подозрительно блаженно. Рынок так и не оправился. Груша — тоже. Впрочем, она и не пыталась. То был утренний променад. Днём Груша Бладгрим работала. Ну… как умела. Говорят, каждый ремесленник славен своей вывеской. У Груши было не это — у неё был манифест. Вывеска, достойная легенды и крупного штрафа от цеха магов. Я оставляю её здесь в первозданном виде, дабы потомки знали: чудеса иногда приходят в виде неопрятной дощечки и кривого почерка. Она повесила табличку у входа в свой курятник, тем самым официально открыв кабинет практической оккультной помощи: «ГРУША БЛАДГРИМ. МАГИЯ ТЕНЕЙ И ПИЩЕВАРЕНИЯ. РЕШУ ПРОБЛЕМЫ. НЕДОРОГО. (ИЛИ ЗА ЕДУ).» Три последних слова были самыми честными. И, что удивительно, этого оказалось более чем достаточно. Клиенты потекли. Одни со страхом, другие — с надеждой, третьи — просто потому что у них кончилась соль. Первой была жена трактирщика. Невысокая, плотная, с таким выражением лица, будто она родилась уже недовольной и теперь ищет, на ком бы это сорвать. — Мой муж, кажется, мне изменяет! — с порога выпалила она, бросив на бабкину кость такой взгляд, словно та была лично виновата в супружеском разврате. Груша нахмурилась. Склонилась над таинственным котлом на дне которого плескалась вода от вчерашнего варёного яйца и три мухи, разыгрывавшие древнюю трагедию. — Изменяет? — пророкотала она, понижая голос. — Теневая магия. Классика. Проникает в разум. И, судя по всему, в гульфик. Женщина ахнула. — За три золотых... и того жирного гуся, которого ты всё равно хотела прирезать на Латандеров день, я сварю ему отвар... магический, само собой. У него... — тут Груша сделала паузу, которой позавидовала бы лучшая трагическая актриса придорожного балагана, — ...основной инструмент отнимется на неделю. Чисто профилактика. Без побочек. Ну, почти. Женщина согласилась без колебаний. Гусь — нет. Но его мнение никого не интересовало. Что именно Груша бросила в котёл — науке неведомо. Но факт остаётся фактом: муж трактирщицы целую неделю ходил зеленоватый, спал в конюшне и шарахался от женщин. Даже от жены. Особенно от жены. Вторым пришёл фермер. Лицо его было тревожным, одежда — в пыли и навозе, а голос дрожал от паники: — У меня крысы в амбаре! Всё жрут, гадят и плодятся без остановки! — Это не крысы, — Груша резко обернулась, сверкнув глазами. Склонилась к нему, как жрица в последней стадии безумия. — Это духи неупокоенных гурманов. Повара, умершие от несварения, теперь скитаются в поисках идеального блюда. Им надо устроить... ритуал изгнания. Принеси три бутылки лучшего вина. И запечённую свиную ногу. Для алтаря. Фермер унёсся. Вернулся через час с вином, ногой и глазами, полными наивной детской веры. Ритуал был проведён с точным соблюдением всех инструкций, которые Груша придумала на месте. Она села в амбаре, выпила всё вино, сожрала всю ногу и громко, демонически хохотала. Минут двадцать. Без перерыва. Крысы, ошалев от такого соседства и явной угрозы их монополии на обжорство, в панике самоэвакуировались. Некоторые, говорят, даже научились молиться. Ритуал сработал. Впервые за много лет в деревне признали: иногда жрать, пить и ржать — это тоже магия. Вечера же в Ривингтоне были предсказуемы, как смерть налогового инспектора в закоулке. Солнце садилось. Люди спешили по домам. Куры — в курятник. А Груша Бладгрим — искать приключений. Она выходила на улицы, потягиваясь и хищно облизываясь, как кошка, которая собирается не просто поймать мышь, а трахнуть её морально и физически. Но Ривингтон был слишком мал для неё. Мал и, к несчастью, уже выдоен досуха. Конюхи, после первых недель знакомства, теперь работали только вчетвером (и то — по жребию). Пекарь, устав от былой страсти, теперь бросал ей крендели с противоположного конца улицы, как крестьяне бросают мясо диким псам, чтобы выиграть пару секунд на побег. Стражники при её виде демонстративно изучали орнитологию, облака и вообще всё, что не имело гипертрофированных половых признаков и орочьей харизмы. Есть особый вид тишины, когда поселение коллективно решает не замечать угрозу. Ривингтон познал эту тишину. Груше было скучно. Скука, как известно, — мать всех бедствий. А в её случае — ещё и любовница, бухгалтер и соавтор планов, от которых седели инквизиторы. Хуже того — кончались деньги. А без денег не купишь вино. Без вина не проведёшь ритуалы. Без ритуалов не напугаешь фермеров. Без напуганных фермеров — скучно. Порочный круг. Она сидела у курятника, лениво ковыряя ногтем кость бабки Бедрок, и вдруг заметила то, что давно валялось у неё под носом — гримуар. А точнее — вложенную в него потрёпанную брошюру, пахнущую пылью, грехом и, почему-то, тушёной репой. На обложке выцветшими чернилами было выведено: «Демонология для всех и каждого. Издание второе третье, исправленное». Глаза Груши вспыхнули. И в них отчётливо отразилась мысль о новом, великолепно идиотском плане. — О, бабуля… — протянула она, проводя пальцем по строчке, где кто-то жирно подчеркнул слова «лёгкий заработок» и «всего один бес». — Это судьба… План был прост, как пердёж ротэ, и безумен, как сама Груша после третьей чарки: призвать беса, продать его алхимику, заработать кучу золота, купить выпивку, мясо и новые трусы (про запас). Но была одна загвоздка: алхимик находился в Нижнем Городе. А попасть туда было непросто. Точнее, невозможно для всех, у кого нет дворянского герба, тугого кошелька для взятки или вырезанного на груди символа какого-нибудь мерзкого культа. У Груши не было ни того, ни другого. Разве что родимое пятно на бедре, подозрительно напоминающее злобного иллитида. Надежда, как известно, умирает последней. В Ривингтоне она умирает чаще всего от истощения и повторного осмотра документов, а Нижний Город, как капризная девственница с железными воротами, отказывался принимать её в свои злачные объятия. Она снова пыталась пролезть в карете с навозом, пробиться с грузом овощей, подмазать сборщика налогов… Даже читала молитвы Ллос на дроуском — из чистого отчаяния и, скорее всего, неправильно. Но снова ничего не работало. Даже её бёдра, обычно открывавшие двери, как тараны судьбы, в этот раз подвели. И вот теперь, спустя недели унижений, флирта и неудачных конспиративных попыток, Груша плелась к пропускному пункту как женщина, у которой закончилось не только золото, но и терпение. Она доедала свежий рогалик, методично облизывая крошки с пальцев, и лениво стряхивала с задницы муку — память о пекаре и ещё одном… плотском предприятии. Ночь была тёплая и лениво зловонная — как и все ночи в Ривингтоне. И тут она его увидела. Новенький. Стражник был юнец, на вид ещё младше пекарчонка — ещё с пушком над верхней губой. Он стоял в одиночном карауле, нервно сжимая копьё так, будто оно вот-вот собиралось его предать. Буквально всё в нём говорило — это подарок судьбы. Ветер трагично прошелестел по её плащу, едва прикрывавшему божественную наготу. Колбаса на поясе зловеще дёрнулась. Груша замерла, прищурилась и тихо, как совратительная буря, двинулась к цели. Юноша вскинул копьё, чуть не уронив его от нервов. — Цель визита? — вскрикнул он. Груша не стала хамить. Это был случай для тяжёлой артиллерии. Она опустила взгляд. Сгорбилась, как безутешная вдова. Прижала к груди свой походный мешок, словно младенца. И фальшиво всхлипнула — громко, с придыханием и щепоткой дешёвой трагедии: — Я… я иду в Нижний Город… У меня… доставка… ингредиенты… Для моей бедной, больной… тётушки… Юнец не знал, как реагировать. Было видно: в его голове шло сражение между служебным долгом и паническим желанием просто убежать домой. — Какие… ингредиенты? — пробормотал он, стараясь не смотреть на её… плащ. Груша не спешила. Она медленно, как оргазм в храме Ловиатар, приоткрыла свой мешок. Оттуда пахнуло… не тётушкой. Пахло тенью, формалином и чем-то, что когда-то было живым, а теперь очень об этом сожалело. На самом верху лежал высушенный хвост импа, пара сомнительных грибов и… что-то, завёрнутое в тряпку, что отчётливо подрагивало. Юноша позеленел. У него, кажется, даже усы завяли. — Для её… припарок, — сдавленно добавила Груша, изображая ещё один душераздирающий всхлип. Этот всхлип, в сочетании с этим запахом и этим дёргающимся свёртком, оказался для юнца последней каплей. Долг, устав и здравый смысл коллективно дезертировали с поля боя. — П-п-п-проходите… — выдохнул он, отходя в сторону. — Только... только закройте мешок, именем всех богов, умоляю... Груша вошла. Тихо. Триумфально. Нижний Город наконец раскрыл перед ней свои развратные, воняющие пороком объятия.