История болезни | Case file compendium

Предупреждение о чувствительном содержании: контент, изобилующий жестокостью. Се Цинчэна отвели в комнату на верхнем этаже. Это было то же самое место, где раньше держали Хэ Юя. Когда организация вернула Хэ Юя на остров, его сопротивление было яростным, а настроение — переменчивым. После операции у него было несколько приступов гнева, он несколько раз пытался сбежать и был крайне несговорчив. Манделе пришлось запереть его в комнате, похожей на камеру, пока он не успокоился под их влиянием и не выразил готовность сотрудничать с организацией. Теперь там был заключен и Се Цинчэн, проводя последние десять или двенадцать часов своей жизни. Вскоре после их разговора в самой ожесточенной части сражения между Манделой и «Разрушителями мечт» стихли звуки войны, на время прекратив стрельбу. Се Цинчэн сидел в камере своей башни, закрыв глаза, и смотрел, как время идет минута за минутой. Дуань Вэнь несколько раз посылал своих людей осмотреть его, и когда у него брали кровь на анализ, все они очень нервничали, хотя знали, что Се Цинчэна обыскивали восемьдесят или сто раз и что у него не может быть никакого оружия. Се Цинчэн знал, что Дуань Вэнь и остальные не доверяют ему, но независимо от того, верили они ему или нет, Мандела должен был рискнуть и принять его. Потому что тело первого императора с высокой степенью адаптации было действительно тем, о чем мечтала Дуань Цюйжэнь. Сейчас, прислонившись к холодной стене комнаты, Се Цинчэн повернул голову в сторону и посмотрел в окно на далекие горы и воду. Отсюда открывался панорамный вид на все восточное побережье острова Мандела. Уже наступил закат, «золотой ворон» опустился на землю. «Золотая ворона» опустилась, и море было блестящим, ярко-золотого цвета, словно тысячи лошадей и тысячи воинов в золотых доспехах сражались среди волн. Вскоре, когда солнце померкло и наступили сумерки, в эти золотые цвета вплелись огромные полосы скорбного красного цвета, героического, как кровь на поле боя. Вид из этой комнаты был очень хорош, но если смотреть на него изо дня в день и никуда не уходить, то даже самый лучший вид превращался в кошмар. Се Цинчэн тихо сидел у окна, зная, что Хэ Юй наверняка уже сидел на этом месте. На стене было несколько разбросанных граффити, вырезанных маленькими камнями, которые он обнаружил сразу после входа. На первый взгляд, эти граффити оставил Хэ Юй, когда оказался в ловушке. Се Цинчэн увидел: «Здесь покоиться тот, чье имя было написано в воде». Он увидел плюшевого медвежонка, держащего воздушный шар с гелием. Он видел свечи в форме лотоса, гортензии сорта бесконечное лето и улыбающегося маленького огненного дракона… Се Цинчэн поднял руку, слегка потер кончиками пальцев исчезающие следы, и в его ушах снова зазвучали тени и шум колеса обозрения. Он увидел, как Хэ Юй, свернувшись калачиком в одиночестве в той комнате, с пустыми глазами рисует на стенах маленькими камешками те вещи, которые, как ему казалось, он потерял навсегда. Он увидел, как Хэ Юй сошел с колеса обозрения, подошел к нему и сказал: «Гэ, ты можешь меня обнять?». Се Цинчэн медленно закрыл глаза, но эти образы не отпускали его, они продолжали появляться перед глазами… Другие могли не понять содержание стены, но Се Цинчэну все было понятно. Он приложил ладонь к пламени хвоста маленького огненного дракона, как будто рука Хэ Юя только что отнялась. В тот момент Хэ Юй так сильно ненавидел его, но не предал. Сегодня он лишь хотел использовать это искалеченное тело, чтобы стать мостом для Хэ Юя, чтобы тот смог вернуться в нормальное общество. Его план был опасен и имел мало шансов на успех. Но раз уж он осуществился, то это был бы наименее вредный и наиболее полный способ уничтожить Манделу. Се Цинчэн ждал. Взяли еще одну пробирку крови, и люди Манделы принялись подтверждать его статус первого императора, но сразу определить конституцию Се Цинчэна по образцу крови было слишком сложно, ведь конституция первого императора не была похожа ни на чью другую, а клетки его тела, обладающие высокой адаптивностью, отлично маскировались под микроскопом. Се Цинчэн видел, как волнуются экспериментаторы. Все делалось с большей интенсивностью. Солнце полностью закатилось, а луны в ту ночь не было, поэтому он лишился инструмента для определения времени. Подобное задержание могло свести человека с ума, ведь он не знал, что произойдет в любой момент, сколько времени прошло и сколько еще придется ждать в таком состоянии. Обычный человек в таких обстоятельствах мог легко потерять рассудок и упасть духом. Но Се Цинчэн был совсем другим. Он был гораздо терпимее обычных людей. Кроме того, когда он закрывал глаза, то чувствовал, что Хэ Юй трехлетней давности все еще с ним, что цель его путешествия — спасти Хэ Юя, поэтому в его сердце горел факел, который было не так-то просто погасить, и свет и тепло этого факела не давали ему сойти с ума в такой унылой обстановке. Спустя неизвестное количество времени дверь камеры снова открылась. Се Цинчэн поднял голову, посмотрел на дверь и, бросив один взгляд, отвернулся. Его нисколько не удивило, что это был Энтони. Энтони обязательно придет к нему, и, по его расчетам, именно в этот момент. Человек, с которым его связывали скудные кровные узы, вошел один, с мрачным и довольно хмурым выражением лица. Одетый в лабораторный халат, он взглянул на закованные руки и лодыжки Се Цинчэна, прежде чем подойти к нему. Профессор Эн, все еще одетый в пластиковые лабораторные перчатки и слабо пахнущий дезинфицирующим средством, с силой схватил Се Цинчэна за лицо, заставляя кузена посмотреть на него. «Почему ты поворачиваешь голову, ты разочарован тем, что это я?» — Се Цинчэн закатил глаза, и в единственном глазу отразилось отражение Энтони. «Так что ты хочешь, чтобы я сказал? Доброй ночи? Добро пожаловать?» Не ожидая, что Се Цинчэн будет так спокоен в этот момент, Энтони был ошеломлен, затем сузил глаза и злобно сказал: «Ты все еще говоришь глупости, когда смерть неминуема, у тебя крепкая кость». «Это естественно, как я мог бы быть твоим старшим братом, если бы мои кости были мягкими?» «Ты мне не старший брат!» — сердито крикнул Энтони, словно задев больное место. «Ты просто вор, который забрал мои вещи! Вор! То, что ты сегодня здесь, — это твоя вина! Это твое возмездие. Ты скоро умрешь, Се Цинчэн» — он крепко сжал щеку Се Цинчэна и уставился на человека, которого хотел задушить бесчисленное количество раз в своих мечтах. «Я столько лет хотел убить тебя, но Дуань Вэнь не позволял, а теперь, наконец, смирился: значит, ты первый император…! Как я уже говорил, ты задерживался и не умирал, но теперь все кончено! Наконец-то я могу увидеть твой труп…! Я наконец-то вижу, как ты исчезаешь из этого мира!» «Я заранее поздравляю тебя, Се Лишэнь», — Се Цинчэн оставался очень спокойным, держа в руках ладонь. «Наконец-то исполнится многолетнее желание». Увидев такую реакцию, лицо Энтони стало еще более уродливым: «Почему ты притворяешься спокойным?» «Ничего страшного, если ты думаешь, что я притворяюсь», — Се Цинчэн сделал паузу и сказал: «Но я знаю твой характер, и твои действия меня не удивляют. Мне кажется, что я трачу последнее время, потому что на этот раз ты здесь единственный». Энтони внезапно хлопнул в ладоши и с силой толкнул Се Цинчэна к окну: «Глупости, ты знаешь мою личность? Я — ведущий исследователь Манделы, я буду проводить трансплантацию, я здесь, чтобы делать свою работу! А чего ты ожидал, кузен Се, на кого, по-твоему, ты тратишь время? На Хэ Юя? Не издевайся надо мной до самой смерти, ты не можешь быть настолько наивным, чтобы думать, что Хэ Юй придет к тебе». «…» «С этим устройством на нем, его разум будет полностью контролироваться Манделой, он теперь наша боевая машина, он не имеет права приходить к тебе, и у него не будет никаких мыслей, чтобы прийти к тебе! Говорю тебе… Я все это сделал!!!» — выражение лица Энтони исказилось до глубины души. «Это я сделал! Это я промыл ему мозги, чтобы он стал кровяным токсином! Я должен был быть единственным, у кого есть заслуги! Зачем ты сказал Дуань Вэню, что ты первый император в этот момент, а, Се Цинчэн? Ты хоть понимаешь, что снова испортил мне работу? Я только что закончил промывать мозги токсину крови, и тут взорвалась история с первым императором! Почему ты всегда крадешь мое внимание и все хорошее? Ну, теперь… Тебе придется умереть! К тому времени, как Хэ Юй придет в себя, твое тело уже будет принадлежать бабушке, и вы даже не увидите друг друга в последний раз! Все это — твое возмездие! Воздаяние! Ты больше никогда не увидишь его! Ты тоже не будешь счастлив!» Се Цинчэн слегка кашлянул и краем глаза заметил старые граффити, оставленные Хэ Юем на стене. Он глубоко вздохнул и почти спокойно сказал Антони: «Мы уже виделись в последний раз». Лицо Антония слегка сморщилось, но, поняв, что у Се Цинчэна не было шансов увидеться с Хэ Юем, он сказал: «Ты с ума сошел? Ты бредишь? Ты больше не увидишь его здравомыслящим. Сколько раз мне нужно повторять, чтобы ты понял: как только он выздоровеет, ты умрешь?» Се Цинчэн наблюдал за мрачным выражением лица Энтони: «Я и не жду, что ты поймешь, о чем я говорю. Се Лишэнь, мне просто жаль тебя». «Ты считаешь меня жалким?» — Энтони выглядел очень обиженным. «Ты, умирающий человек, жалеешь меня?» «Моя смерть — это мой собственный выбор, — равнодушно сказал Се Цинчэн, — всю жизнь я добивался того, чего хотел. У меня есть идеалы, семья, друзья и самоидентификация, люди, которых я хочу защитить, и вещи, которых я желаю. Я жил достойно, и даже в этой смерти я получил то, чего хотел. Дуань Вэнь — человек с лучшими результатами, чем ты, и он знал, что после моей смерти отправит Хэ Юя обратно к Разрушителям снов. И его ничто не остановит. Ты всего лишь человек, работающий на него». Энтони вышел из себя, его красивое лицо исказилось: «Я врач! После того как я покинул твой дом, я уехал за границу по собственному желанию! Я изучал тот же предмет, что и ты, и выполнял ту же работу, что и ты. Я был так беден в Соединенных Штатах, но так хорош, что Мандела предложил мне оливковую ветвь. Можешь ли ты сделать это? Благодаря своему успеху я смог продать все, что у меня есть, самым могущественным людям в кратчайшие сроки! Можешь ли ты сделать то, что сделал я? Не можешь! Я никогда не был хуже тебя!» — он сузил налитые кровью глаза. Какими тяжелыми были те годы? Как трудно было с нуля пробиться на вершину общества? Когда ему исполнилось восемнадцать, он мог покинуть страну, полагаясь на своего пятидесятивосьмилетнего крестного отца. Из-за того, что Се Цинчэн вызвал полицию, на него завели дело об ограблении! Ему приходилось улыбаться, глядя на эту свинью с жирными мозгами и животом больше, чем у беременной женщины в августе. В тот момент он так возненавидел Се Цинчэна, что оставил кожу и душу, чтобы двигаться вперед и в будущем стать более жестким человеком, чем Се Цинчэн. «Я получил докторскую степень в Америке… Моя альма-матер* намного лучше твоей! Но как ты смеешь говорить… что я идиот…!» *альма-матер, дословно — «кормящая мать» — старинное название учебных заведений, обычно университетов, которые изначально давали в основном теологическое и философское образование, как организаций, питающих духовно. Се Цинчэн не хотел больше ничего слышать. Он прервал безумие Энтони и сказал: «Се Лишэнь, ты сумасшедший, ты когда-нибудь думал об этом?» «О чем?» «После моей смерти, что может побудить тебя жить?» Плечи Энтони внезапно напряглись. Се Цинчэн поднял глаза и посмотрел на него. Благодаря свету в комнате, глаза Энтони были такими же холодными и ясными, как если бы он не был слепым. «Мне жаль тебя, когда я узнал, что ты живешь без средств к существованию. Когда твой отец потерял свое наследство, он передал эту потерю тебе, как рак. Ты постоянно думаешь о том, что потерял, и беспокоишься об этом, но никогда не смотришь вперед, чтобы увидеть то, к чему стоит стремиться». «…» — Энтони молчал. «Се Лишэнь, с самого детства ты только и думал о том, как во что бы то ни стало свалить меня, как отнять то, что принадлежит мне. Ты когда-нибудь задумывался о себе, о смысле жизни, о том, что тебе действительно нравится?» — Се Цинчэн слегка кашлянул у окна. В этот момент у Энтони возникло странное ощущение, будто они снова вернулись в маленький домик в переулке Мойюй, где старший брат с серьезным лицом читает ему лекцию. И хотя он не был убежден, он не мог выйти из домика. Се Цинчэн спросил: «Тебе просто не нравится многое из того, что есть у меня. Тебе не нравится изучать медицину, но ты стал доктором Энтони; тебе не нравится белый цвет, но ты вынужден носить лабораторную форму; тебе также не нравится Хэ Юй». Энтони молчал. «Он тебе не нравится, ты просто использовал его для того, чтобы заставить меня чувствовать себя плохо. Я признаю, что тебе это удалось, но теперь я знаю, что твои слова были ложью, и причина, по которой ты знаешь то, что известно только ему и мне, заключается в том, что ты использовал гипноз, чтобы заглянуть в его воспоминания». На больном лице Се Цинчэна появился намек на вздох:"Что ты на самом деле ищешь, Се Лишэнь? Неужели ты не можешь отвлечься от меня и посмотреть на свое будущее? Неужели твоя жизнь должна быть основана на ненависти к другому человеку? Разве ты не можешь уважать свою жизнь как отдельного человека и подумать о том, чего ты действительно хочешь после этой битвы?» Лицо Энтони загорелось синим и фиолетовым. Он был очень расстроен словами Се Цинчэна, но в глубине души ему было очень стыдно. Он стиснул зубы и сказал: «Что ты притворяешься? Не делай вид, будто ты все еще думаешь обо мне с моей точки зрения». «По правде говоря, да», — холодно ответил Се Цинчэн. «Этими словами я думаю о тебе с твоей точки зрения». Энтони откинул голову назад и рассмеялся, а затем сурово сказал Се Цинчэну: «Абсурд! Ты? Думаешь обо мне? Ты действительно считаешь меня дураком, или Его Высочество Первый Император действительно считает себя спасителем мира? Кто ты такой, чтобы думать обо мне, разве ты не ненавидишь меня? Разве я тебе не противен, Се Цинчэн? Не надо всегда жить так лицемерно!» Се Цинчэн равнодушно посмотрел на него: «Я никогда не говорил, что не ненавижу тебя. Но это может быть последний раз, когда мы с тобой разговариваем наедине, Се Лишэнь. Это может быть и мой последний раз, и я не хочу тратить его впустую. По крайней мере, ты назввал меня старшим братом, правда это или нет. Я также помню, что мои родители говорили мне, чтобы я позволил тебе быть более свободным, потому что ты действительно страдал. Самое главное…» — он сделал паузу, его глаза по-прежнему казались способными заглянуть в самую глубину человеческого сердца. «Когда я думаю об этом, то вспоминаю, что ты хотя бы раз защитил кого-то». Выражение лица Энтони внезапно застыло. Се Цинчэн сказал: «Раньше я не был уверен, пока не узнал, что ты работаешь на организацию Манделы, и не понял, в чем дело… Се Лишэнь, ты спас Се Сюэ. На свадьбе Вэй Жун хотела накачать нас с Вэй Дунхэном наркотиками, но в итоге это коснулось только меня, а Вэй Дунхэн не пришел, потому что выпил чай со снотворным», — сказала Се Цинчэн. «Сначала я подумал, что кто-то тайно защищает Вэй Дунхэна, ведь Вэй Дунхэн больше похож на человека, которого ценят определенные силы, чем Се Сюэ. Но на самом деле все было наоборот». Он посмотрел на Энтони пронзительным взглядом: «Человек, который дал ему снотворное, — это ты, который принадлежал к той же организации Мандела, что и Вэй Жун». Се Цинчэн скрестил свои длинные пальцы и сказал: «Ты просто ненавидишь меня, а не Се Сюэ, потому что тогда она была очень молодой и доброй, и всегда относилась к тебе с большей добротой, чем ко мне. По моему впечатлению, ты был единственным, кто не спорил с ней, а после того, как Цзян Ланьпэй чуть не убила ее, когда ее по ошибке поместили в психиатрическую больницу Чэнкан, ты даже позвонил, чтобы узнать о ней. Наверное, она единственная в нашей семье, кого ты не ненавидел». Лицо Энтони напряглось, он не стал ни отрицать, ни подтверждать. Но в глубине души он понимал, что слова Се Цинчэн верны. *** В то время Се Сюэ была слишком молода, и при каждой встрече она называла Се Цинчэна и Се Лишэня старшими братьями. Поначалу ей это не нравилось: они оба были гэгэ, какая разница между тем и другим? Он всегда тайно издевался над ней, размачивал гусениц в молоке, подкладывал пауков в обувь и плевал ей в лицо, когда никого не было дома. Се Сюэ часто плакала из-за него, но, закончив плакать, протягивала руку, чтобы он ее обнял. Однажды у Се Лишэня был поистине злой умысел, и он попытался столкнуть ее в пруд во время семейной прогулки. Пруд был полон зеленых сорняков и выглядел так же, как трава, поэтому никто не заподозрил бы его, если бы она упала; все решили бы, что трагедия произошла из-за того, что дети бегали по траве. Этот план был настолько убедителен, что Се Лишэнь не мог не подойти к ней сзади и не протянуть руку… В этот момент он подумал, что если Се Сюэ случайно упадет в воду и погибнет, то как же прекрасно будет выглядеть вся семья Се Пина? Чем больше он думал об этом, тем сильнее билось его сердце, и рука уже хотела толкнуть Се Сюэ в спину, но… «Геге!» Се Сюэ внезапно обернулся: маленькая девочка, не в силах усидеть на месте, прыгнула ему на руки, что-то невнятно бормоча: «Геге». Се Лишэнь рассердился, решив, что она хочет, чтобы он обнял ее в ответ, и ему стало так не терпимо, что он даже попытался столкнуть ее в воду. Но как только он поднял ее, она протянула свои маленькие розовые ручки в защитном жесте, загородив его и нервно крикнув с надутым лицом: «Геге, будь осторожен!» Се Лишэнь на мгновение замер, оглянувшись через плечо, и тут увидел… На другой стороне маленького пруда мальчик играл с муляжом снайперской винтовки, игрушечное оружие выглядело очень реалистично. Се Сюэ была слишком мала, чтобы понять, настоящее оно или нет. Она просто знала, что это похоже на что-то очень опасное, что она видела по телевизору, поэтому, не задумываясь, развернулась и убежала к своей семье… Энтони ненавидит семью Се Пина. Только из-за этого случая Се Сюэ стала исключением. Се Лишэнь никогда не сможет забыть ее глаза в тот момент, такие яркие и светящиеся, такие красивые, такие решительные, такие чистые… Эти глаза цвета персика, как драгоценные камни, которые никогда не тускнеют, стали единственным светлым пятном в его серой жизни. «Ты спас ее, а я не хочу никому ничего быть должен», — сказал Се Цинчэн. «Надеюсь, ты снова найдешь смысл своей жизни… Я говорю тебе это в последний раз, мой кузен». После долгого молчания Энтони наконец возобновил разговор: «…да, я забочусь о Се Сюэ. Все эти годы она была в безопасности и без проблем не только потому, что вы защищали ее на свету, но и потому, что я следил за ее безопасностью из тьмы. Думаю, это единственное, что нас объединяет. Единственная ошибка, которую я совершил за эти годы, — это случай в больнице Чэнкан, когда я не подумал, что Цзян Ланьпэй возьмет ее в заложники и чуть не убьет», — сказал Энтони, слегка посмеиваясь, с несколько жутковатой улыбкой. «Ну и что? Я всегда буду в темноте, а ты всегда будешь в свете, и ты тот, кому она больше всего благодарна, кому она больше всего доверяет, и пока ты жив, между тобой и мной она всегда выберет тебя в качестве своего геге. Поэтому я и говорю, что ты все это время обкрадывал меня». Се Цинчэн поперхнулся и закашлялся, его дыхание немного сбилось из-за кашля, а грудь медленно поднималась и опускалась. Се Лишэнь посмотрела на его болезненный и дряхлый вид и усмехнулась: «Но это уже неважно, после твоей смерти у меня есть все средства, чтобы заставить ее покорно перейти на мою сторону». Впервые цвет лица Се Цинчэна изменился от его слов. Он вдруг поднял голову, его глаза цвета персика все еще были слегка покрасневшими и влажными от сильного кашля. «Что ты хочешь с ней сделать? Позволь мне сказать тебе, Се Лишэнь, не смей даже думать о том, чтобы превратить ее в жестокого убийцу!» Благодаря предыдущему опыту Ли Юня, Се Цинчэн почти сразу увидел желание Энтони в его выражении лица. «Почему бы и нет?» — Энтони сузил глаза. «Я могу завладеть частью ее разума, избавиться от ненужных мне мыслей и заставить ее послушно слушаться своего геге». «Она же живой человек!» — именно в этот момент Се Цинчэн наконец-то проявил свой гнев. «Се Лишэнь, она живой человек! Что это за мысли, от которых ты пытаешься избавиться и заставляешь ее слушать твои глупости?» Се Цинчэн сдерживал свои эмоции с тех пор, как увидел его, и только когда гнев вырвался наружу, его бледное лицо наконец ожило. Энтони уставился на него, внезапно немного ошеломленный. Се Цинчэн стиснул зубы и сказал: «Очнись, Се Лишэнь! После всего того, что ты натворил, и всех тех, кого ты убил, разве этого недостаточно, чтобы ты чувствовал себя виноватым? Ты все еще думаешь о жестоких убийцах? Разве ты не видишь Ли Юня, созданного Дуань Вэнем, и Еву, созданную Зоей? Эти андроиды были абсолютно ненастоящими! У тебя есть живая младшая сестра, но ты думаешь об этом, ты с ума сошел? Ты все глубже и глубже погружаешься в эту гребаную организацию!» Тело Энтони слегка дрожало. Он пристально посмотрел в глаза Се Цинчэна…красноватые и водянистые глаза цвета персика. Перед его глазами внезапно возникло лицо Се Сюэ. В последний раз Се Сюэ, которая всегда была жизнерадостной, пролила слезы в его присутствии. Это случилось после несчастного случая с родителями Се Цинчэна. Тогда он действительно дважды возвращался в дом Се, пока Се Цинчэна не было дома. Второй раз — чтобы украсть деньги и вещи, но первый раз… В первый раз он не знал, зачем, просто хотел вернуться и посмотреть. Он вошел в дом, но в тот день в нем никого не было. Он немного посидел в пустом доме, глядя на стену, где раньше висела его фотография с семьей. Фотография была снята, и на ней остались лишь следы, которые невозможно было стереть. Он поднял руку и коснулся этих следов с кривой улыбкой, которую нельзя было назвать сарказмом или чем-то еще, а затем ушел, свернув за угол переулка, как вдруг услышал детский голос, зовущий его… «Геге». Он удивился и, резко повернув голову, увидел Се Сюэ, которая ехала на маленьком детском велосипеде с колесиками. Се Сюэ была одна. В тот момент Се Сюэ еще многого не понимала, и, увидев Се Лишэня, которого давно не видела, решила, что он возвращается, поэтому, крутя педали на низком велосипеде, изо всех сил старалась дотянуться до него, подняла голову и спросила: «Геге, ты вернулся домой?» «…» Он замер на месте и без всякой причины вдруг почувствовал страх. Ему показалось, что не только она спрашивает его, он увидел, что за спиной девушки стоят его умершие тети и дяди и спрашивают с печальными лицами: «Лишэнь, ты вернулся домой?». Он не смог перевести дух, развернулся и убежал. Се Сюэ была ошеломлена, девушка не понимала стольких поворотов, она просто знала, что Се Лишэнь увидел в ней призрака и убежал, что очень огорчало ее, ведь она так давно его не видела… Ее маленький велосипед был трехколесным и не мог ехать быстро, но она гналась за ним на своих коротких ножках, плача при этом: «Геге, вернись! Вернись домой… Геге… Геге!!!» *** Се Лишэнь внезапно вынырнул из своих воспоминаний. Он пришел в себя, побледнел и уставился в глаза Се Цинчэна. Эти глаза… Эти глаза так похожи на глаза Се Сюэ. Даже в тот момент они вводили его в транс, заставляли чувствовать себя беспокойно и слышать крики боли, казалось, доносящиеся из адской бездны. Вернись домой… Се Лишэнь, вернись домой… Этот голос принадлежал мужчине и женщине… мертвым мужчине и женщине, лицемерным мужчине и женщине… этому… этому доброму мужчине… и этой женщине… Он так завидовал… Почему эти мужчина и женщина не его родители? «Это действительно твое сердце! Это было твое сердце!» — он проклинал Се Пина и Чжоу Муин, говорил, что они украли его жизнь, но единственным человеком, которого он по-настоящему ненавидел, был Се Цинчэн! Почему? Почему эти родители не были его собственными? Почему у него не было их, а были только отец, помешанный на азартных играх, и мать-учительница? Почему? Почему?! «Се Лишэнь, возвращайся домой», — сказал мужчина. «Лишэнь, с сегодняшнего дня это твой дом», — женщина протянула руку. Он не осмелился взять ее. Она была фальшивой… Он был так уверен в этом: это фальшивка! Фальшивка! Они даже не были его биологическими родителями, его биологические родители не хотели его, обращались с ним так плохо, эта пара была просто его дядями, как они могли быть добры к нему? Как они могли всегда давать ему дом? Однажды они заберут его… однажды они покажут себя во всей красе, просто заберут Се Цинчэна и снова оставят его одного… Да, это все подделка… Подделка… Подделка!!! Изображение треснуло и рассыпалось, фигуры Се Пина и Чжоу Муин разлетелись повсюду, отражаясь в обломках на земле, все события, которые он пережил в детстве. Пощечины отца, бесконечные оскорбления, когда он напивался, соседи, указывающие на него, рис в миске, сухой и твердый, как стекло. Это были единственные реальные вещи. У него не было дома. Родители Се Цинчэна не могли быть добры к нему. Но… Но пока они не умерли, Се Лишэнь не нашел никаких доказательств того, что они плохо с ним обращались. Ему было грустно. Если бы Се Пин и Чжоу Муин были его родителями с самого начала, ничего бы этого не случилось. Если бы только… если бы не было Се Цинчэна… Бесчисленные фрагменты земли собрались вместе, словно бросая вызов геоцентрическим силам, как по волшебству, и образовали великолепную и полную картину, и Се Лишэнь поднял голову, чтобы взглянуть на этот великий шедевр в своем сердце. В этом сияющем образе он увидел себя, стоящего среди Се Пина и Чжоу Муин, заменившего Се Цинчэна их сыном, держащего их за руки, а рядом с ними — Се Сюэ, улыбающуюся молочными зубами. Сердце Се Лишэня затрепетало так сильно, что он едва не упал на колени под этим образом… И вдруг… Внезапно искусственный интеллект в его наушнике запульсировал. Энтони вернулся к реальности: такого образа не было. Перед ним стоял только Се Цинчэн, спокойно глядя на него глазами цвета персика, которые он одновременно желал и ненавидел так яростно. «…» — Энтони смотрел в эти глаза, дрожа всем телом и ненавидя их до глубины души! Это реальность… Это реальность! Это был его кошмар, его слабость, то, чему он не мог так просто противостоять. Он и он, как он и его глаза, такие похожие и в то же время такие разные!.. Ненависть! Он ненавидел его! Злоба, копившаяся в его сердце более тридцати лет, горела, как призрачный огонь, яростно плясала в груди, и вдруг он стал похож на ребенка, который готов столкнуть Се Сюэ в пруд. Он был полон коварства, злобы и желания сделать все, что нужно. «Се Цинчэн, — произнес он мягким голосом, но при этом казался еще более страшным, чем прежде. От этого безумного желания его пальцы слегка дрожали, и он сглотнул слюну. Энтони придвинулся ближе к Се Цинчэну и пристально посмотрел в его глаза. Се Цинчэн, все еще не понимая, что он собирается сделать, смотрел на него, не мигая. В этот момент он выглядел очень спокойным, таким, какому завидовал Се Лишэнь, таким, каким, по его мнению, может быть только тот, у кого было идеальное детство, таким, какой сила и спокойствие исходят изнутри. Се Лишэнь чувствовал себя все более обиженным и уязвленным этим спокойствием. Его лицо все ближе и ближе приближалось к лицу кузена, и он наклонился к окну, чтобы пристально посмотреть в цветущие персиковые глаза Се Цинчэна, от которых у него чуть не разорвалось сердце. Да, такого больше не должно быть. В этом мире никогда не должно быть другой такой пары глаз. Глаз, так похожих на его, но красивее его собственных, быть не может! Энтони задумался, и на его красивом лице появилось дикое выражение, когда он одной рукой схватил Се Цинчэна за подбородок и внезапно обездвижил того до мозга костей! Другая рука дрожала все сильнее, но и она медленно поднималась, пальцы все ближе и ближе подбирались к глазам Се Цинчэна… Се Цинчэн наконец понял, что он хотел сделать. Тело Се Цинчэна напряглось, а лицо побледнело. От такой реакции Се Лишэнь почувствовала укол удовольствия: «Ты испугался? Наконец-то ты испугался… Кузен, у тебя тоже бывают моменты страха?» Но когда их взгляды снова встретились, через несколько секунд улыбка Се Лишэня исчезла. Потому что он не увидел страха в глазах Се Цинчэна. Се Цинчэн, казалось, не терял голову от того, что его телу будет нанесен неизбежный вред. Бледные губы мужчины с уверенностью раскрылись и сомкнулись на всклокоченном лбу, и он сказал: «Се Лишэнь, не позволяй своей жизни потерять больше, чем у тебя уже есть». Разве он не боялся? Разве он не боялся умереть?» «Ты разрушил мою жизнь», — с ненавистью и злобой пробормотал Се Лишэнь. Его голос дрожал, по лицу катились капли пота, глаза блестели от возбуждения, он дрожал так сильно, что казалось, его вот-вот начнут пытать, по сравнению с Се Цинчэном: «Моя жизнь была разбита тобой!» — тихо повторял он. С глаз Се Лишэня капали капли пота, они были ненормальными и извращенными. «Се Цинчэн, я говорю тебе… Я делаю это… Не потому, что завидую тебе! А потому, что образцов крови слишком мало… у нас мало времени… ты понимаешь?» — он, казалось, искал оправдание своим действиям, узел в горле судорожно поднимался и опускался, когда он сглатывал, его глаза почти пересеклись, дыхание коснулось слегка холодной кожи Се Цинчэн: «Нам нужно получить больше твоей плоти и крови для предоперационного анализа… Понимаешь? Это то, что нужно сделать. Это не потому, что я боюсь тебя, не потому, что я завидую… Нет, это не так!» Он внезапно приблизился к Се Цинчэну, высоко поднял руку и направил ее вниз, к этим глазам… «…вот что я… должен сделать…!» Безжалостно вниз…! Кончики пальцев коснулись ресниц, которые яростно затрепетали, но не сопротивлялись. Глаза, словно медные зеркала, блестели на едва различимой фигуре Се Лишэня. До этого момента Се Цинчэн сохранял спокойствие. Он не проявлял беспокойства, даже смирился со своей жизнью, никакие пытки не были для него невыносимы. Он знал, что Се Лишэнь не остановится. Пальцы дрожали, прижимаясь к глазам Се Цинчэна, и в этот последний момент Се Цинчэн вдруг отвел взгляд: если для него это был единственный взгляд на мир, то что он хотел увидеть? У этих прекрасных стеклянных глаз был свой ответ. Он уже разглядывал стены камеры, каракули на стене… Он смотрел на английские слова, на гортензии сорта бесконечное лето. Он смотрел на маленького огненного дракона, смотрел на подростка, которого мог видеть только он, вырезая это камнем на стене. Се Лишэнь что-то сердито крикнул ему в ухо, но он уже не слышал, да и не обращал внимания. Он просто смотрел на простые линии, но вдруг почувствовал, что эти линии оживают, а узоры, нарисованные белыми камнями, вдруг наполняются самыми яркими и живыми красками, которые он когда-либо видел в своей жизни. Он закрыл глаза. «Я должен это сделать, я должен это сделать!» — гортанный вой был похож на дьявольское проклятие. Как безумие… И наконец… звук чего-то рвущегося… Леденящий душу. Липкий звук разделяющейся плоти и крови и невыносимая боль, прорастающая из глазниц, стали финальной точкой в разговоре. Фасции лопнули, инородный предмет вошел в глаза, разбив краски, которые еще жили в сетчатке, пальцы с силой потянули, разрывая последнюю связь между зрением и миром, боль глубоко вонзилась в череп, в кости, в сердце, она зарылась в самую глубину его плоти и была разорвана и вырвана наружу! Плоть, несущая свет, покинула кости. Глаза, видевшие все хорошее и плохое в этом мире, покинули его. Плоть и кровь покинули его. Глаза, смотревшие на родителей, на наставника, на младшую сестру, на друзей, глаза, смотревшие на Хэ Юя, покинули его… Его глаза, принесшие ему столько боли, видели многое из того, что он не хотел видеть, но все равно он был благодарен им за то, что они позволили ему увидеть этих людей. Он увидел любовь и доброту. С тех пор он никогда не забудет… кровь, медленно стекающую по его лицу… «Уф… уф…» — учащенное дыхание Се Лишэнь эхом отдавалось в комнате. Се Цинчэн закусил нижнюю губу и не проронил ни слова, а Се Лишэнь издал ужасный стон, как загнанный в ловушку зверь, глядя на окровавленную плоть на своей ладони… он смотрел на глаза Се Цинчэна, из которых капали кровавые слезы… Через некоторое время, не зная, что это было — ненависть или что-то другое, он очень странным, слабым и искаженным голосом спросил: «…Се Цинчэн… Се Цинчэн, разве ты не чувствуешь боли…? А? Разве тебе не больно?! Разве тебе не больно? Говори! Плачь! Моли о пощаде! Черт, встань передо мной на колени! Почему… почему ты не боишься умереть? Я ненавижу тебя до смерти! Сука! Скажи, что это больно!» Се Цинчэн продолжал кусать свои окровавленные губы, не говоря ни слова. Он не позволил Се Лишеню получить желаемое. В этот момент его глаза выколол его собственный двоюродный брат, и боль была настолько сильной, что он ничего не видел. Но все же он выдержал. Его глаза прощались с ним, но они все еще проявляли к нему доброту. Потому что в тот момент, когда кровь упала, он увидел гортензию на стене… Гортензия сорта бесконечного лета, которую Хэ Юй нарисовал три года назад, и в последний момент, когда он смог увидеть свет, она расцвела разноцветными цветами, которые мог видеть только он… Синий цвет был таким же ярким, как полицейская форма его родителей в лучах солнца. Белый был ярким, как белизна пальто его наставника. Розовый был нежным, как розовый цвет улыбки его младшей сестры, и еще были цвета, принадлежавшие Хэ Юю, во всем их великолепии… Когда он смотрел на него и говорил: «Се Цинчэн, ты мне нравишься», эти миндалевидные глаза сияли и переливались цветом. Они мило попрощались с ним в то прекрасное бесконечное лето. Оказалось, что они всегда обращали внимание на его глаза. С тех пор как он был Сяо Се, и до сих пор, когда на его висках появилась седина. Так как они были в его глазах так долго, в них не скапливалась тьма до того момента, когда глаза отделились от плоти и крови. Лишь чистые и глубокие воды цветущего персикового пруда сияли на их лицах, улыбаясь ему. Это был его последний взгляд на мир: он увидел всех тех, кого любил. Именно Хэ Юй дал ему облегчение от боли. «Цинчэн, ты очень храбрый…» — медленно синий цвет исчезал. «Геге, больше не больно…» — розовый цвет погрузился в пруд. «Сяо Се, я знаю, что ты не сдашься», — белый цвет тоже вернулся в глубину сердца. «Ге» Он больше не мог их видеть, но их лица были в его сердце. Наконец он услышал, как Хэ Юй тихонько зовет его, его голос был очень нежным. В этот момент кровь прилила к его уже немолодому лицу. Се Цинчэну показалось, что Хэ Юй оглянулся из окна и сказал ему: «Смотри, гортензии сорта бесконечное лето, цветы распускаются…» Это можешь увидеть только ты. Они цветут. Автору есть что сказать: Сюжет о полной слепоте наконец-то появился.