Heartache

Все внутри осиротело за десять лет разлуки, обросло как старый, заброшенный механизм и отказывалось работать должным образом. Олегу думалось, что это его сердце, лишенное сил, ноет и болит, лишь по причине того, что даже оно имеет срок эксплуатации. Оказалось, сердце не может биться, если ему незачем, если все выпотрошили, обличили и оставили в груди шматок миокарды в паутине тромбов и артерий. Когда-то под ребрами у него было тепло и тихо, а за десять лет стало пусто. И воспоминания тянулись слепо, глухо — полгода в экономическом, армия, ощущающаяся как сырое недоразумение на пороге взрослой жизни, Сирия с цветасто-пыльной чайханой на краю Дамаска, война, с кровавым лицом и белыми руками, приход к мертвецам и смерть с мертвецами, бесцветная, чужая. Волков, может быть, не хотел бы помнить, но память отчего-то хранила в черепной коробке гораздо больше, чем две немые сцены первых и последующих заданий — спуск курка с боевого взвода, отдача в руку. Где-то в глубине, хранимая и хоронящая его с каждым днем, память о Сереже и самом себе. Олег долго зарывал ее поглубже, чтобы не раскопать, не вычистить, никто так и не раскопал за десять лет. А там, куда не пробраться, еще жив встревоженно-честный взгляд, сережины побитые коленки, пружинистые койки в детском доме, липкие от дождей и компотов столы и парты, и Олег, наверное, ниже на полголовы, поет громче и четче, обнимая изгиб гитары и врезаясь «Беспечным ангелом» в купол июльского неба. Такого неба Олег больше нигде никогда не видел. Теперь он поет, сидя на репортерской стойке в разрушенной им самим телевизионной студии, знакомый мотив врезается в тонкие, бледнеющие весенней прохладой стекла, отражается от осыпающейся штукатурки и доходит до Сережи лишь отголоском. И купол питерского неба, сперва задушенный пожарами правосудия, а теперь оглушенный взрывами возмездия, больше не ждал его песен. Он отбивает пальцами знакомый ритм, зажимает баррэ и глубоко задумывается. Олег понял, что все эти годы в нем что-то тихо умирало, когда он впервые встретился с ним. Остров над толщей воды, под низкими грозовыми облаками и больница, холодное, смрадное здание, от паркетных досок до облезлой крыши пропитанное чьей-то тошнотой и чьими-то страхами. В промежутках стен и дверей, в вертлявых коридорах, Волков выискивал то, за чем пришел. То, что оставил десять лет назад в снятой на двоих квартире, с самодельным ремонтом и теплой постелью, а не в особо охраняемой психиатричке, под надзором трех санитаров. Разумовского держали в клетке с мягким полом и ледяными, серыми стенами. Он лежит, отвернувшись от стеклянной двери, окруженный бумагой и измазанный в ретушном угле. Худой, белый, обросший щетиной, Олег развязывает его руки и, обхватывая запястья, очень не хочет искать в повзрослевшем лице того нервного студента с ручной вороной и сборником колких фраз, расставание с которым затянулось на годы, но находит. Он с первого шага и до самого конца не способен увидеть в комнате опасного террориста, на полу и в его руках лежит изуродованный жизнью Сережа, и Волкова гораздо сильнее беспокоит не количество смертей на его совести, а то, что его руки слабые а глаза, бьющие по сердцу родной синевой, заплыли от психотропных. — серый, чем же тебя здесь пичкают? Он берет его выточенное худобой и мраком лицо в ладони, и лицо это не то, и ладони уже не те, Волков думает, что они оба теперь призраки. Прошлое забывается с трудом, как снег в лужах тают картинки прошлых лет, и моменты, которые лепили из них тех, кем они стали, это все выливается той же талой холодной водой на голову и бежит по позвонкам. Сережа болезненно нужен, до дрожи в пальцах и боли в груди, у Олега кроме него только война и смерть, а сам себе Сережа не сдался, за свою жизнь он больше не цепляется, и с кровью на руках жить не может и не хочет. Волков впервые рад тому, кто больше всех заинтересован в жизни Разумовского, и когда его губы тянутся в знакомый оскал, а глаза наливаются желтизной, он не старается согнать это прочь. Олег хочет спасти его, птица хочет жить, они оба теперь желают мести, поделив одно безумие на двоих, а Сережа выходит из игры. И Олег знает, что это предательство, сговор с самым страшным его злом, что интересы птицы никогда не будут совместимы с тем, чем Сережа готов пожертовать, но он просто не может встать на его сторону в этот раз — Олег тоже несовместим с тем, что Разумовский готов умереть. Их план отточен и тонок, но держится целиком и полностью на том, что Сережа не должен вмешиваться. И пусть он еще немного побудет сломанным, глубоко внутри, в своих собственных воспоминаниях и воспоминаниях Олега. Волков всей своей душой, если та еще способна в нем отражаться, бережет их прошлое, но он не готов лишаться их будущего. И от тихого, едва различимого «Гром», вырвавшегося из самой глубины горла, когда Олегу необходимо держать его голову и не дышать, он начинает уверовать — Сережа тоже не готов. Хватает одного взгляда на окоченевшие, истерзанные им самим пальцы рук, дрожащие от интоксикации и страха, чтобы все решить. — я убью его. Внутри что-то, что умирало все эти годы, возгорается. Что-то, чего не должно быть у здоровых людей, и чего не было у Олега, когда он был моложе. Это — остаток боли, отчаяния, это — единственное, что способна подарить человеку война, каждая смерть на его плечах, каждое задание, тотальная бессмысленность происходящего, каждый уснувший в глубине гортани вопль, невысказанный за невозможностью. Олегу было слишком тяжело уходить и слишком больно жить все эти десять лет, в нем родились страшные людские пороки, жестокость и гнев могли выесть все добро в нем, но смысл его жизни не смогла бы вытравить даже смерть, Сережа вшит в него изнутри. Его новая цель — месть, инструмент — подаренная войной, укрепленная планом птицы, ярость. Олег готов был драться, когда это был чудаковатый рыжий мальчик в смешной шапке, чьи рисунки порвали на перемене. Теперь, когда это накачанный транквилизаторами, не узнающий его мужчина, чью жизнь превратили в череду страданий и унижений, Олег готов убивать и делать что-то, что принесет больше боли, чем принесла бы смерть. Никто не может знать, какую боль Сережа переживает, вжимаясь в стену в засаде с Игорем, и слушая знакомый поющий голос. Никто не может знать, что Олег поет для него. Он затихает с последним гитарным перебором, выдыхает и ждет следующего шага — Гром, птица, запуск нужного вируса. Все случается иначе, но самым неожиданным становится то, что Олег, видя, с каким старательством Сережа попадается на их с птицей удочку и останавливает программу, больше не чувствует в себе жажды чужой смерти. Разумовский прокрадывается в съемочный павильон, забитый, но уже гораздо более живой, чем в их прошлую встречу. Он усердно бьет пальцами по клавиатуре, и кажется даже сквозь сумрак комнаты можно увидеть, как сильно его колотит, и в развязанной смирительной рубашке, босой, лохматый Сережа меньше всего способен теперь поддерживать в Олеге гнев. Волков больше не хочет возиться с Громом, с Птицей, он просто хочет забрать его. Птица раздражает медлительностью, и Олег едва ли рискует торопить его, ожидая, что тот затянет все еще пуще, если начнет сбиваться в своем монологе, похожем на тот, что им задавали учить в девятом классе на уроках литературы, когда они проходили «Героя нашего времени». Но самую огромную глупость он совершает, когда выпускает в него неполную обойму, лишь отнимая у них троих — Сережи, Олега и птицы бесценное время. Олег хочет закончить с Громом, появившийся Хольт усугубляет их положение, отвлекая Волкова. В конце концов, это стоит ему слишком дорого. Сережа входит в игру и заканчивает ее. — получилось? Он валится рядом, вырывает Сережу из рук Грома, угрожая ему пистолетом и оттаскивая себя в сторону. Сережа на вражеской стороне в игре, но вся их стратегия была создана для него, Олег не готов проиграть так, потому что даже если Гром умрет, даже если дроны убьют всех его людей, это больше не будет иметь никакого смысла. Что-то внутри подсказывает ему, что это изначально было бессмысленно. — Серый. Когда Игорь скрывается за стойкой, Олег плюет на это, втаскивает Разумовского на себя и идет в отступление, перебирая ватные ноги и расчищая пол от стекла. Он пытается перевязать его раны оторванным рукавом смирительной рубашки, но сильнее путается в своих же руках, когда Сережа начинает говорить с ним. — Олег, хватит… — не трать силы, замолчи. Грязно-белый рукав пропитывается кровью и липнет к пальцам. Олег старается прийти в себя, считает секунды, вспоминая, как далеко оставил машину. Разумовский разбито цепляется за его предплечья и шепчет: — хватит. Волков затягивает узел потуже, пытается вновь подняться с ним, вынести отсюда, но Сережа вдруг вырывается и воет. — не хочу, пусть, пусть так… Волков обессиленно валится на колени перед ним, в груди болит, в голове набатом бьет память. — а я? Сережа поднимает на него глаза. Они тихие и светлые, налитые слезами и страхом, смотрят так, как смотрели десять лет назад глаза Олега. Он с дрожью кивает ему, он знает, каково это, они оба знают. Олег помнит, каково уходить, оставляя навсегда все родное и знакомое. Сережа помнит, что такое скорбь и прощание. — прости. Волков возвращает его в свои руки, прижимает к себе и тихо погибает вместе с ним. — и ты меня прости. Сережа выдыхает, с почти чистым, свободным от отчаяния и страха умиротворением, зарывается своим острым носом в знакомый изгиб шеи. Олег впервые за десять лет может посвятить себя тому, чтобы просто посмотреть на него, узнать рыжие волосы по пережившей стоковые душевые психушки мягкости, прикоснуться к веснушчатым позвонкам, позволить себе наконец вспомнить то, что он все время хранил глубоко внутри. Но, как же глупо всё получилось… — Олеж, почему они говорили, что ты мертв? Он горько зажмуривается. — очень долгая история. — у нас нет времени? Волков мотает головой, Сережа прикрывает глаза от усталости и сопит, постепенно стихая и леденея. Он хотел бы сказать, что с этим можно жить, но у Олега вряд ли будет жизнь теперь. Он бы хотел много чего сказать ему, но у них нет времени. Все внутри осиротело, казалось, с самого рождения и до их встречи, сердце, обвитое паутиной артерий, билось исправно лишь тринадцать лет из тридцати, жалкий клочек времени, ограниченный двумя пределами — их встреча, их последняя ночь в одной квартире. Олег бы больше всего на свете хотел вернуться туда, где Сережа — чудак и зубрила, волнующийся перед экзаменом и верящий в свободу человека словно во всевышнего, а не убийца, где они друзья, а не зависимые друг от друга потерянные души, где Марго — домашняя ворона Сережи, которую он подобрал на мусорке одним летом и спрятал в шкафу, а не катализатор смерти. Олег больше всего на свете хотел бы сидеть с Сережей там, под июльским небом, вдыхая запах пыли и зелени, но даже если бы небо вдруг излечилось от грозы, а воздух очистился от крови и гари — Сережи больше нет ни в одной вариации будущего.