Кромешна (демон внутри головы стонет о нежности)

Моя любовь кромешна. OQJAV — Кромешна

Затемно

      Чёрный ёлочный шар, стукнувшись стеклянным боком о своих собратьев, уместился на худой раскрытой ладони. Его матовая, как зрачки слепого, поверхность едва отражала горящую холодным белым светом гирлянду, спрятанную проводами меж помятых искусственных веток. Покрутившись на тонком шнурке, шар отправился на нижнюю еловую лапу, согнул её своим весом, коснулся брюшком пола. Через несколько секунд в руках оказался второй точно такой же шар — он занял место чуть выше на соседней ветви.       Искусственную ёлку не доставали с самой верхней полки в тесной кладовой ровно десять лет. Пакеты с разобранными частями запылились, пластиковые иголки, припорошенные на концах снегом, помялись и выглядели как один тёмно-зелёный колтун. Антон достал этот новогодний конструктор и собрал его. Впервые в своей жизни: когда-то давно, ещё в прошлой жизни, этим занимался папа. Он устанавливал подставку, соединял каркас болтами, расправлял ветки и крепил их к штыку-основанию в нужном порядке. Оказалось, это не так сложно.       Старую обувную коробку с цветными игрушками и яркой мишурой Антон доставать не стал: слишком больно держать в руках приятные воспоминания. Неправильно. Вместо этого он купил две упаковки чёрных шаров (пришлось поискать): одна упаковка с игрушками побольше, вторая — поменьше для низа и верха ёлки соответственно. Он помнил: мама научила соблюдать общую композицию. Сначала гирлянда. Затем шары. («Чем ближе к верхушке, тем меньше игрушки», — говорила мама.) Только потом мишура, дождик или кудрявый пёстрый серпантин (Антон вешал всё сразу в детстве ему доставлял удовольствие яркий винегрет разноцветных пластиковых игрушек).       Скудно нарядив ёлку, Антон отстранился, рассматривая её на небольшом расстоянии. Неплохо. В холодильнике стояла огромная стеклянная салатница с оливье, на балконе остывал алкоголь: сухое вино, игристое вино, виски и несколько бутылок колы в коллекцию.       Возможно, отец будет недоволен или даже против, но ругать не станет. Он никогда не ругал Антона, не повышал голоса, не бил даже в воспитательных целях — всегда находил необходимые слова для беседы. Антон же повода для этих бесед почти не давал: он рос слишком тихим, его проблемы заключались не в хулиганстве и чрезмерной активности, а в их абсолютном отсутствии. Да, отец точно не ожидает подобного, но он лучший, и он поймёт, зачем Антон это сделал, почему нарушил табу их дома, семьи из двух человек.       Так больше нельзя. Нельзя, нельзя столько лет тянуть за собой эту болезненную тяжесть. В последние месяцы отец сам не свой, мало говорит с ним, работает допоздна, почти не впускает в свою комнату. Всё как тогда, а тогда это закончилось плохо. Антон всю жизнь боялся повторения. Всматривался в мужское усталое лицо — почти всегда гладковыбритое, чистое, красивое — и видел взгляд, который пытался забыть.       Им двоим давно пора начать жить, а не делать вид. Может, скромное празднование Нового года не поменяет ничего существенно, но станет импульсом для желания расправить смятые лёгкие и начать дышать. Мама давно умерла, у них было достаточно времени, чтобы смириться с её потерей.       Антон прислонился спиной к основанию дивана и начал ждать возвращения отца.

Заря/Рассвет

      Тёплые янтарные лучи чертили ровные световые лужи на бежевом паркете. Антон ступал по солнечным следам босыми ногами, щуря глаза: высокие кухонные окна, отбрасывающие скачущие по всему коридору блики, тонули в весеннем сиянии, детские пальцы быстро грелись в островке жара и тут же касались холодной тёмной дорожки.       По выходным путь от своей комнаты до родительской спальни — это не десять шагов от дивана до кровати — это настоящее приключение. Попытаться найти тапочки, понять, что их нет, смириться с тем, что мама пожурит его за босые пятки, встать и медленно, тихо-тихо, начать красться в соседнюю комнату, как вулканические кратеры обходя выученные наизусть скрипучие места на полу. Постоять в полосах солнца, грея стопы, проследить взглядом за летающими в косых лучах пылинками, представляя, что это звёздная пыль. Взяться ладошками за дверной косяк, приподняться на носочки — зачем непонятно — и заглянуть одним глазком в родительскую спальню. Там всегда светло и уютно.       Иногда родители спали, иногда нет. Вне зависимости от этого Антон забирался к ним на кровать, ложился посередине, вытягиваясь во весь рост, маленький и худенький, он не занимал много места. Мама и папа его не гнали. Обнимали с двух сторон, разрешали доспать утро, понежиться под мягким уютным одеялом.       Мама пахла цветочным шампунем. Она всегда покупала одну и ту же фирму: большой красный тюбик с бледно-жёлтой этикеткой, которая обещала объём и питание одновременно. Что это за цветы Антон не понимал до сих пор: так не пах ни один бутон из тех, что он знал. Зато пах шампунь, по-прежнему стоящий на полках всех магазинов, поменялся только цвет этикетки. Иногда так хотелось ощутить присутствие мамы, что Антон стоял в отделе по уходу за телом и открывал крышку флакона, делая несколько вороватых вдохов, пока не увидели консультанты или кассиры. Искушение купить шампунь и принести домой было велико, но хорошего понемногу: если он станет каждый день вспоминать этот запах, то он перестанет быть таким ценным. Да и папа…       Папа ничем конкретным не пах, Антон больше помнил его горячие руки, колючие, слегка небритые щёки и сонные светло-голубые, иногда серые, иногда синие — глаза, ласково смотрящие на него с улыбкой. Папины объятия, не менее нежные, чем материнские, ничуть не изменились с тех пор.       Одним субботним утром Антон, преодолев своё мини-путешествие, прошмыгнул в родительскую спальню и, как обычно, забрался под одеяло между папой и мамой. Самое безопасное место на Земле. Те обняли сына, сцепляя свои ладони у него на животе. Антон положил ладошку поверх, пытаясь разъединить крепкий замок из пальцев.       — Крепко де́ржитесь, — пробурчал Антон.       Родители расцепили пальцы, обняли маленькую ладошку Антона с двух сторон. Мама улыбнулась:       — Крепко. Никто не разлучит нас.       — Почему? — спросил Антон. Он имел вредную для его пятилетнего возраста привычку ставить под сомнения все слова взрослых.       — Потому что мы очень любим друг друга, — ответил папа.       Такой ответ Антона устроил. Он закрыл глаза, вдыхая запах маминых волос и греясь под отцовскими руками. Уткнувшись носом в шею матери, быстро уснул, и под веками у него мелькали медовые разводы снов.

Восход

      Через год после того солнечного утра у Милены обнаружили рак лёгких. Она никогда не курила, не курил и Арсений, но это лишь в очередной раз доказывало, что люди не всегда вольны распоряжаться своей жизнью. Иногда люди жили по своему сценарию с благоприятным исходом, иногда по чьему-то чужому с плохим концом. Казалось, что выбор есть, и Милена тоже так думала. Она выбирала жить по совести и верила, что всё возвращается. Но не делай добра — не получишь рака лёгких.       Первый год Милена боролась. Храбрилась, улыбалась, красила ресницы, укладывала волосы, носила платья и юбки. Оставалась собой, даже когда на это уходило слишком много сил. Кашляла часто, как заядлая курильщица, прятала салфетки с кровью в карманы, выбрасывала, пока никто не видел. Спала понемногу, но часто. Не показывала своей боли ни мужу, ни сыну. Надежда была, но не на излечение, а на ещё пару лет жизни и длительную, долгожданную ремиссию.       Дни ещё никогда не были такими драгоценными. Каждая минута вместе — дороже всякого сокровища. Арсений знал, и знала Милена. Сыну говорить не спешили: как подготовить ребёнка к тому, что мама скоро умрёт? Рано или поздно родители умирают, и дети их хоронят — такова проза жизни, но это нормально, когда происходит «поздно». Антону было шесть лет, и родители до последнего тянули с плохими новостями.       Тянули целый год, объясняли выпавшие волосы, шёлковые и шифоновые косынки, кружевные и мягкие, повязанные на высоком лбу, концы которых сплетались в изящный узелок-розочку сбоку. Милена и тогда продолжала оставаться необыкновенной: русоволосая, зеленоглазая — Антон пошёл в неё — она сильно похудела и побледнела, стала похожа на меланхоличную аристократку из викторианской эпохи, только что не держалась за сердце и не охала громко. Плакала по ночам тихо, но Арсений всё равно просыпался. Спал чутко, как сторожевой пёс, готовый в любой момент к атаке и неважно, кто нападал: плохие сны или уродливые мысли. От болезни только не смог защитить. Целовал ласково, гладил по голове — его ничуть не смущала голая кожа — шептал, уже и сам не вспомнит никогда, что именно, но что-то очень интимное и подбадривающее. Милена засыпала в его руках едва-едва, плавая на поверхности дрёмы, пока сам Арсений давился слезами, не понимая, как он сможет прожить без любимой женщины. У них не было никого, кроме друг друга. Их маленькая семья из трёх человек.       Милене было всего двадцать девять, когда диагностировали болезнь. Тридцать, когда пришлось говорить сыну страшную правду о том, что однажды он с отцом останется один, и все вместе они обязательно встретятся на небесах. Какая глупость: ни Милена, ни Арсений не верили в эту чушь, но ребёнку так объяснить было легче всего. Тридцать один, когда она совсем устала бороться и угасла. Почти не вставала с постели и глаза побледнели от всех выплаканных слёз. Аристократическая бледность кожи сменилась на глинистый сероватый цвет, худоба обглодала щёки, своровала живой румянец.       Тридцатого декабря Милену увезли на скорой помощи в больницу. Тридцать первого Антон видел её в последний раз. Сидел возле постели, держал маму за слабые холодные пальцы и плакал:       — Мамулечка, ты же обещала, что нас никто никогда не разлучит.       — Сынок, — выдохнула Милена. — Я очень тебя люблю. И всегда буду. — Больше сказать ей было нечего (да и не нашлось бы сил).       Сынок, есть вещи, которые сильнее людей. Моя смерть вряд ли кому-то была бы нужна: ни Богу, ни чёрту от неё нет прока, если бы они вообще существовали. Я никому не мешала, я любила тебя и твоего папу больше всех на свете. Кроме вас у меня никого. Но в жизни много несправедливости, какие-то события просто происходят, с чем-то можно бороться, а что-то, как рак, сильнее человека. Будь готов ко всему, но никогда не жди от мира только плохого, иначе станешь злым или несчастным (или, что хуже, всё сразу).       Это Милена должна была сказать сыну, но не успела: в новогоднюю ночь её не стало. С тех пор Новый год, который и без того последние два года не праздновали, в осиротевшей семье Поповых стал под запретом.

Полдень

      Самое удивительное в смерти близкого человека — осознание, что после его ухода никто, кроме тебя (и других родных) больше не страдает. Почему-то машины под окнами продолжают сигналить, телевизор — включаться и показывать передачи, люди ходить и разговаривать. Кроме твоего мира больше ничего не ломается — всё исправно, это только ты, изувеченный болью, не можешь дышать и двигаться, как раньше.       Арсению и Антону пришлось ждать целую неделю, прежде чем они смогли похоронить Милену — её смерть случилась в новогодние праздники, и никто не торопился работать с трупами и сырой, промёрзлой землёй. Это для кого-то бездушные тела в морге — дорогие люди, для всех прочих всего-то, что работа, причём не самая весёлая и приятная.       Арсений не осознавал себя. Не чувствовал своё тело, не понимал, что происходит. Ничего не помнил. У него в голове густым киселём плавал туман. Делал что-то. Куда-то ходил. На автомате продолжал существовать, кормил Антона, укладывал спать и много молчал. Антон постоянно плакал: то тихо и незаметно, то громко, с подвываниями и навзрыд. Арсений, и так едва сдерживающий себя, сдавался. Первые трое суток они приросли друг к другу объятиями и захлёбывались вместе. Затем пришлось шевелиться и что-то делать, пусть смысла в этом никто уже не видел.       Одиннадцатого января Арсений вытолкал Антона в школу, чтобы сын хотя бы немного отвлёкся от всего происходящего. Сам готовил себя к тому, чтобы заняться вещами Милены. Что-то с ними сделать рука не поднималась, но и смотреть на её тапочки у кровати, зубную щётку в стаканчике, халат на крючке в ванной — в прямом, самом буквальном смысле этого слова невыносимо. Кислота внутри такая концентрированная, что растворяла сердце и лёгкие, мешая дышать.       Арсений не функционировал и не отдавал себе отчёта в действиях.       …Антон вернулся со школы в обед. От здания до дома — пять минут быстрой ходьбы, но он бежал это расстояние по усыпанному серым песком снегу, по грязным лужам и льду за домом, где никто не ходил, но так было быстрее. Споткнулся дважды, упал, сбив колени и ладони в перчатках. Бежал скорее домой, потому что еле пережил четыре мучительных, длиннее, чем вся его жизнь до этого, урока.       В квартире стояла тишина. Антон разулся, скинул рюкзак на прихожую, кое-как избавился от куртки и ботиночек, осмотрел комнаты из коридора: никого, но туфли папы стояли на месте, на вешалке висело чёрное зимнее пальто. Антон ломанулся в родительскую спальню, позвал:       — Пап!       Тишина.       — Папа! — Антон прошёл на кухню. — Ты дома? Я пришёл.       Что-то не так. Сосало под ложечкой, страх онемением скользил по спине, щекоча копчик.       — Папа! Пап!       Через приоткрытую дверь в ванной Антон увидел полоску белого света. Ломанулся туда, потянул ручку на себя, распахивая дверь на всю. В ванной сидел отец: в той же одежде, в которой провожал его сегодня в школу, с закрытыми глазами, откинувшийся на спинку, упираясь безвольной головой о кафельную стену. Вода розовая-розовая, в ногах более прозрачная, ближе к туловищу почти красная. Антон медленно вышел из ванной. Подошёл к домашнему телефону. Набрал знакомый номер скорой помощи: всё так, как учил отец, когда Антону приходилось оставаться наедине с мамой, которой в любой момент могли понадобиться врачи. Слова заучены наизусть, только не те, ими не пришлось воспользоваться ни разу. А теперь глубокий вдох, но выдох не шёл из груди. Оператор задавал вопросы, просил назваться, сказать хоть что-нибудь, не занимать линию. Антон впал в ступор, не мог пошевелить даже кончиками пальцев, язык завис в невесомости, под глазами — красно-белое месиво.       «Я кладу трубку», — оповестил женский голос. Антон заорал: «Подождите!». Как мог ответил на вопросы. Диспетчер сказала, что нужно делать до тех пор, пока не приехала скорая. Антон слушал внимательно, вытирал слёзы, непонятно, откуда взявшиеся, искал что-то подходящее. Нашёл в комоде аккуратно сложенные отцовские ремни. Сделал всё, как велел спокойный уверенный голос. Залез в одежде в стылую воду, перетянул кровоточащие вены, вцепился пальцами в мокрую футболку отца и зарыдал.       — Папа, папа, папа… пап…       Губы совсем синие, лицо серое, как та грязь на снегу. Антон прислонился ухом к груди, пытаясь услышать биение сердца: сначала не слышал ничего, кроме своего плача, потом, насильно заткнувшись, прислушался внимательнее. Билось. Или, быть может, так казалось. Он прикусил нижнюю губу и зажмурился, начиная считать то ли реальные, то ли кажущиеся удары.       Один… два… три… четыре… пять… шесть…       …их нашли в ванной спустя несколько минут. За это время Антон успел пережить кошмар, после которого человек более не может зваться здоровым. Его насильно оторвали от отца, замелькали белые халаты, носилки, полилась мутная вода, ныл проблесковый маячок, выла сирена. Машина неслась в ближайшую больницу. Отец умирал, Антон, не отпуская его руки, скулил, как пёс, которому оторвало разом все четыре лапы и хвост.       Вода стекала с одежды на пол кабины.

Пополудни

      Арсения успели спасти: Антон обнаружил отца вовремя, более-менее правильно установил самодельные жгуты, скорая приехала быстро. Всё это сыграло важную роль. Первые сутки Антон ночевал в ординаторской на узком диванчике. Сердобольные медсёстры пытались напоить мальчика чаем и чем-то накормить — тот отказывался и только спрашивал: «Папа жив?». «Папа жив, но очень слаб», — спустя несколько часов обрадовал его усталый седой врач. С этой мыслью Антон, выдохнув, рухнул в тревожный сон.       …а утром пришли женщины и забрали его с собой.       Как только состояние Арсения стабилизировалось, его против воли госпитализировали в психоневрологический диспансер и поставили на учёт. Что-то кололи. Он постоянно спал, и даже когда не спал ему всё равно казалось, будто он ходит в дремучем лесу, где вместо деревьев — пустившие корни в душу потаённые страхи, вместо веток — иглы, ствол — изрезанное вдоль голое мужское тело, красновато-синее и ледяное. Кто-то шептался, кто-то орал, гремело и звенело, но всё сквозь вату и толщу воды.       Не больно — пугающе пусто.       Первая мысль, посетившая Арсения, как только он открыл глаза и более-менее осознал, где находится: что с Антоном? Он задавал этот вопрос медсёстрам, меняющим его повязки на руках, но те молчали, пока не пришёл лечащий врач. Так как ближайших родственников нет, Антона временно забрали органы опеки. Увидеться не получится. А вам предстоит долгий курс лечения.       Если Арсений и пришёл к чему-то, пока два с половиной месяца вырубал свой лес страхов и отчаяния, принимая таблетки и беседуя с психиатром, то это к мысли, что жить надо хотя бы ради сына. Страшно стало не от осознания, что он чуть не умер (совсем, навсегда, его едва спасли, и это настоящее везение), а от того, что он натворил. Что увидел сын, придя домой со школы? Он всего лишь восьмилетний ребёнок, только-только переживший смерть матери. Такое не вынес бы и взрослый. Ужасно стыдно. Вина рыла в Арсении глубокие ямы, снижая положительную динамику лечения, обнуляя старания препаратов и врача. Выздоровление — едва видимая цель, и Арс полз к чему-то расплывающемуся вдали еле-еле, главным образом для того, чтобы поскорее увидеть Антона.       Где-то спустя месяц пребывания в диспансере с Арсением связались органы опеки. Говорили о страшном монстре «бюрократии», но, если очень коротко и по-простому: родительских прав его пока не лишают, и не лишат, если он успешно пройдёт лечение. Сына отдадут после курса реабилитации и систематического наблюдения у врача. Причём, забрать Антона насовсем можно будет только в том случае, если/когда врачебная комиссия сделает вывод: он дееспособен и может нести ответственность не только за себя, но и за своего ребёнка. Полегчало. Цель обрела более отчётливые формы, Арсений собрал все силы, чтобы как можно скорее покинуть палаты без ручек на дверях и с решётками на окнах.       Как же так, как же так… Осуждать выжившего после попытки суицида человека очень легко: слабак, всё можно преодолеть.       …и как непросто оказываться на этом месте, потому что уж кто-кто, а ты бы точно смог справиться с любым горем, правда ведь, умница? Арсений никогда бы не подумал, что способен совершить такую вопиющую глупость, но боль так сильна, что диктует свои правила, и ты подчиняешься ей: без выбора и без вариантов.

Засветло

      Сразу же после выписки из психоневрологического диспансера Арсению предстоял долгий путь реабилитации, таблеток и бесед с психиатром раз в неделю, чтобы врач подмечал динамику изменений его психического состояния. Забрать Антона сразу же ему не разрешили: для этого, минимум спустя два-три месяца после отметок у назначенного психиатра, должна была собраться врачебная коллегия и вынести соответствующий вердикт. Однако навещать не запрещали.       Идя навестить сына в самый первый раз, когда ему ещё не разрешали забрать Антона домой, Арсений переживал. Пришёл сразу же после планового посещения врача, усталый, измученный. Его посадили в коридор, сказали: «У них сейчас ужин, ждите». Арсений ждал, и пока сидел на тесной узкой лавке в коридорчике близ вахты осматривался по сторонам: покрашенные в серовато-зелёный стены (как мне смотреть ему в глаза?), полы, устланные старой, времён СССР, плиткой (я готов увидеть боль в его взгляде? а предательство?), двойные стеклянные окна с разбитой внешней форточкой (мне стыдно), рамы которых по краям всё ещё заклеены обычным малярным скотчем (я худший в мире отец), чтобы помещение не продувало.       Дети не приняли Антона благосклонно: он вклинился в отшлифованную годами систему, где всем заправляли старшие, а взрослые воспитатели, зная об этом, закрывали глаза. Старожилы не давали проходу даже своим, устраивали тёмные за любые «проступки», выбирали «правильные» наказания, считали себя выше, лучше, сильнее. Потом младшие вырастали и, лелея злость и обиду, становились такими же для других.       Антон — чужой совсем. Все знали, что он, рано или поздно, уйдёт, что ему есть, куда и к кому вернуться, что по вечерам ему звонит отец, и он выходит в коридор к телефону, чтобы поговорить с ним отведённые пять минут. Он чужой, чужой, чужой, а значит, с ним можно делать всё: отбирать еду, унижать, смеяться, заставлять чистить туалеты собственной зубной щёткой, портить вещи, устраивать тёмные. По ночам его сбрасывали с постели, накрывали одеялом и били-били-били всей комнатой, и соседними, да так яростно, что воспитатели изо всех сил закрывали на это глаза (то есть уши), а наутро делали вид, что не замечают на ребёнке никаких синяков. У них таких, как Антон, полно, каждому не поможешь. Живой и ладно. А убить его не убьют. Не смогут: кишка тонка. Такие задиры выходят убийцами только когда подрастут и окрепнут, и то не все, потому что многие из тех, кто бил, не имели выбора: либо ты, либо потом тебя.       Так Антон очень быстро понял самое главное правило взрослой жизни: никому ни до кого нет дела. С ним ни разу не поговорили, не предложили помощи, не поинтересовались, всё ли хорошо. У него умерла мама и отец на глазах чуть не последовал за ней, кошмары душили его ночами, когда удавалось поспать. Он то следил за выцветшими от слёз материнскими зелёными глазами, то гладил её по волосам, и на пальцах оставались светлые тонкие пряди, то видел эти глаза стеклянными и раскрытыми, то закрывал их, целуя в тонкие синеватые веки, то задыхался в ледяной окровавленной воде, то, калеча пальцы, искал на дне ванны бритву и приставлял к своим рукам — в тех же местах, где резал себя отец.       Пустая темнота поначалу пугала, но затем приносила короткое успокоение: лучше она, чем раз за разом видеть смерть родителей. Он так часто плакал, что получил кличку «нюнчик», но ничего не мог с этим поделать. Забитый и растерзанный не ими — смертью, сидел в стороне и глотал воздух взрослого мира в одиночку. Спасали только звонки отца: каждый вечер в семь часов его звали к телефону, и он стоял, накручивая на палец длинный пружинистый шнур, слушал тихий голос и просил поскорее забрать его домой.       Домой не пускали. На частый (и единственный) вопрос воспитателям: «Скоро я увижу папу?» от него отмахивались торопливо-снисходительным: «Не знаю». Мальчик, папаша твой суицидник и неудачник, сразу видно, что один из детдомовских. Из тех, кому в подобных местах приходилось также несладко, как тебе. Но у тебя он хотя бы есть, в отличие от всех остальных ребят. Терпи. Они же — терпят.       Антон мечтал увидеть отца и вернуться домой. Когда во время ужина к нему подошла воспитательница и сказала, что в коридоре его ждёт отец — даже не стал доедать. Бросил всё, побежал к нему. Никто не остановил — только несколько человек проводили взглядом и вернулись к прерванному занятию.       Антон налетел на Арсения так стремительно, что тот не успел опомниться, как его уже до удушения крепко обнимали детские руки.       — Папа!.. — Антон разрыдался. От радости, облегчения и обиды, от усталости и от всего происходящего сразу. — Пап…       Арсений присел на корточки перед сыном, прижал к себе, целуя в макушку, закрыл глаза, глубоко вдыхая и выдыхая: его снова засасывало в прежнее болото безысходности и отчаяния, с которыми он так долго и мучительно боролся, чтобы поскорее выйти из палаты и увидеть сына. Но как тут не рехнуться, если вспомнить, что твой любимый ребёнок пережил за последние месяцы. Молодец, Арсений. Господи, чем ты только думал, обрекая Антона на всё это? Кретин. Ублюдок. Тварь.       — Пап, ты заберёшь меня отсюда? — глотая сопли и слёзы, взмолился ребёнок, не отрывая щеки от тёплой груди. Папа совсем другой — и пах иначе, и выглядел как фарфоровые неживые куклы, и двигался медленно-медленно, но тепло, то тепло, которое Антон помнил, осталось прежним. И руки обнимали его как раньше: бережно и крепко, защищая от всех невзгод и бед.       — Пока не могу, Антош, — через силу ответил Арсений, еле-еле сдерживая свои слёзы (бестолку: они всё равно полились по щекам, но кто бы их заметил).       Арсений приоткрыл мутные глаза, промаргиваясь, рассматривая вжавшегося в него ребёнка. От самой кромки волос, уходя под воротник, мерзкой зеленовато-жёлтой лужей расплывалась гематома. Арсений тронул её подушечками прохладных пальцев, повёл ниже, оголяя бледную кожу, сплошь усыпанную синяками, виднеющимися на плечах и спине. Он знал, что это такое. К сожалению, слишком хорошо знал, как устроены казённые учреждения, и какие в них порядки. Надеялся, что всё изменилось, но систему не так-то просто искоренить. Скверна и чёрствость не имеют срока годности. Наоборот: с годами становятся только сильнее.       — Это что такое? — нервно сглотнул Арсений, отстраняя от себя сына, держа его за плечи, заглядывая в глаза. — Антош, кто это сделал? Другие дети?       Антон молчал. Смотрел на него мокрыми глазами, дышал быстро, как бьющееся сердце колибри, отвечать не собирался и не за чем: видел, что папа и сам всё понял.       — Тупые курицы! — выругался Арсений зло, встал с корточек, подтягивая к себе сына, снова обнимая его, поглаживая по спине нежно и бережно. — Я заберу тебя отсюда, сынок, обещаю. Потерпи ещё немного. Ты сильный мальчик…       Какой же он бесполезный. Даже не мог пойти разбираться, не мог что-то предъявить: сделает только хуже, потому что и так не на хорошем счету и не в том положении, чтобы закатывать скандалы. Иначе снова встанет вопрос о его адекватности, и день, когда можно будет забрать сына из этой клоаки, отсрочится ещё на неопределённое количество времени.       — Пап, — Антон поднял голову, всматриваясь в осунувшееся лицо отца. — Выздоравливай скорее, мне без тебя очень плохо.

Закат

      Только спустя ещё два месяца встреч с психиатром Арсению позволили забирать Антона домой на выходные. Строго по расписанию: пятница 19:00 — воскресенье 18:00. Это уже маленькое достижение, которое, как заметил Арсений, стало самым первым проявлением положительных чувств после смерти Милены. Так получалось, что встречи с врачом проходили в пятницу, и сразу после них Арсений ехал на окраину города, забрать сына домой. Чтобы следующие два дня друг с другом прошли во много раз лучше, чем одинокие будни, в которых каждому приходилось вязнуть в своей рутине. Антону — выживать в ожидании следующей пятницы среди жестоких детей и безразличных взрослых, Арсению — работать. Чудо, что его не погнали: не зря много лет поддерживал с начальством дружеские отношения. К нему отнеслись с пониманием, даже коллегам ничего толком не сказали, так что Арсений мог потихоньку работать без жалостливых и осуждающих взглядов на себе.       Дома Антон не отлипал от отца. Хвостиком шатался за ним по квартире: всё боялся оставлять одного и оставаться одному. Страшно. А вдруг всё повторится? Страх необоснованный: ведь папа же как-то жил без него всю неделю и ничего с ним не случалось, но в дни, когда они рядом, все чувства, в том числе и паника, особенно обострялись.       Однажды Арсений ушёл в ванную, как обычно прикрыв за собой дверь: замки в их доме были только на входных дверях. Выбежал уже спустя несколько секунд на громкий крик. Антон сидел на полу перед дверью, подтянув колени к груди и зажмурившись. Его накрыла тишина, и в то же время звон, страх мешал дышать, пробкой встав поперёк пересохшего горла, в кружащейся голове мелькали всё те же тошнотные ощущения и образы, мир давил, гремел и орал, и он вместе с ним. Но — ничего не слышал, все звуки как будто существовали только внутри. Сердце дробило грудную клетку, руки словно чужие, не чувствовались, и непонятно: реально ли происходящее вокруг.       — Антош, — Арсений присел перед сыном на колени, отнял детские ладошки от лица, прижал его к себе. — Антош… сынок… всё хорошо, я рядом, я рядом, рядом… Тихо-тихо-тихо-тихо…       По ощущениям Антон успокаивался целую вечность. Арсений баюкал сына в руках, целовал в макушку, прижимая к себе, гладя по спине и плечам, снова и снова натыкаясь на бесконечные синяки и кусая губы, жмурясь, изо всех сил сдерживая слёзы.       — Что случилось? — тихо спросил Арсений, когда Антон постепенно утих в его руках, продолжая глубоко и тяжело дышать.       — Я испугался, — выдохнул шёпотом Антон, сглатывая скользкий ком.       — Чего?       — Вдруг ты опять…       — Никогда. Я обещаю тебе. Ты моё сердце, как же я оставлю тебя?       — Но… зачем ты сделал это тогда?       Арсений глубоко вдохнул. Поклялся себе во многих вещах, пока лежал в диспансере, думая о жизни и поведении. В том числе пообещал себе, что никогда не будет, как прочие родители, игнорировать вопросы ребёнка или отвечать на них общим: «Вырастешь — узнаешь». Тем более, если вопросы были такими важными.       — Понимаешь… Когда мама умерла, мне стало очень больно…       Ну давай, расскажи осиротевшему ребёнку, что такое боль, идиот.       — …и я заболел. Не все болезни, как у мамы, видно, некоторые прячутся глубоко внутри нас. Я не смог рассмотреть свою сразу, и она заставила меня сделать это. На самом деле, я не хотел оставлять тебя одного. И больше не оставлю.       — Потому что ты лечишься?       — Да, — кивнул Арсений. — Ты же видел, что я пью таблетки.       — Честно больше не оставишь? — снова спросил Антон, чуть отстраняясь, заглядывая папе в глаза.       — Честно.       Антон, опустошённый приступом, прислонился щекой к плечу отца и прикрыл глаза.

∞ ◆ ∞

      Никогда не отличавшийся хорошим аппетитом, приходя домой, Антон отъедался за троих. Он с удовольствием (и без разбора) ел всё подряд. Даже то, от чего раньше воротил нос. Готовил Арсений посредственно, но не питаться же им двоим одними полуфабрикатами. Приходилось учиться новому. Сына не смущали ни переваренные макароны, ни косточки в кусочках мяса, ни развалившаяся в ничто картошка, плавающая в мутноватом бульоне супа. Косточки он выковыривал и откладывал на стол вместе с лавровыми листами, не замечал недосола или пересола. После полуголодных будней вкусным казалось всё.       Арсений видел это и понимал, почему так происходило. Ведь знал о том, что старшие отнимают еду у младших, каждый раз давал с собой большую сумку с продуктами, но и она, по видимому, сыну не доставалась.       — Антош, тебе там кушать дают? — всё-таки спросил Арсений, смотря, как сын ел уже четвёртую сосиску, заедая суховатым, подкрашенным кетчупом, рисом.       Антон поднял взгляд на отца. Поджал губы. Не хотел говорить: боялся, что отец начнёт переживать, и из-за этого его выздоровление затянется, и они будут продолжать видеться только по выходным. Он не столько хотел домой (хотя и это тоже), сколько думал о том, что с папой ему спокойнее и чуть менее невыносимо.       — Ну говори, — мягко кивнул Арсений.       Антон виновато покачал головой и добавил:       — Но мы с другими ребятами ходим на кухню иногда, нам дают хлеб или овощи, которые остались. Всё нормально, не переживай, пап. Выздоравливай скорее, а я подожду.       Арсений опустил голову в ладони и с силой вдавил пальцы в закрытые глаза, пытаясь унять внутренний спазм отчаяния.

∞ ◆ ∞

      Опять и опять Антону снились кошмары. Он просыпался по ночам, боясь снова уснуть, лежал в тишине и темноте, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. Папу не тревожил: терпел. До поры до времени, а как-то ночью сорвался и пришёл в родительскую комнату, где всё по-прежнему было как раньше, только на кровати пустовала вторая половина. Антон забрался на постель, осторожно тронул отца за плечо, позвал полушёпотом:       — Пап. Пап, проснись…       Арсений спал чутко. Открыл глаза сразу же, напрягаясь, всматриваясь в черноту. Не увидел — почувствовал присутствие сына. Не показалось, не приснилось.       — Что такое, сынок? — тихо спросил Арсений.       — Её нет, — проскулил Антон тихо. — Её вообще нет, совсем нет. Нигде.       Мама не вернётся, и осознавать это странно: она всегда была рядом, всегда можно было прийти к ней, ткнуться лбом в живот, поцеловать руку, обнять, вдохнуть её запах. Пусть даже в последние годы своей жизни она не пользовалась любимым шампунем — от неё всё равно будто пахло теми химически-воздушными цветами, заключёнными в пластиковый тюбик. Она грела и поддерживала, даже когда поддержка была нужна ей самой. Как осознать, что её нет? Как смириться?       — Иди сюда, — Арсений откинул край тонкого пледа, обнял подлезшего ему под бок сына, вздохнул.       — Вдруг ты тоже умрёшь, и я останусь один. Мне страшно, — через слёзы выдохнул Антон.       — Я не умру, — повторил Арсений фразу, которую за последние недели повторял слишком часто. И не только сыну.       — Обещаешь? — в который раз спросил Антон. Весь его мир крутился вокруг жизни и смерти, замкнулся петлёй и давил на горло ужасом.       «Обещаю», — хотел, как обычно, сказать Арсений, но не сказал, потому что эти слова были бы ложью. Он вздохнул, собираясь с мыслями. Антон ждал его дальнейших слов: лежал тихо, прислонив ухо к отцовской грудной клетке. Молчал. Что ж, рано или поздно этот разговор бы настал. В нормальных ситуациях лучше «поздно», но Антон уже пережил слишком многое, не имея для этого ни сил, ни знаний, как с этим справиться. Время пришло, пусть и раньше ожидаемого. И лучше сказать сейчас в темноте, когда сына толком не видно — чувствуется его тепло, чем глядя в детские жалобные глаза.       — Послушай, Антош, — начал Арсений, ласково поглаживая сына по спине, — однажды каждому приходит время умереть. И в смерти нет ничего страшного, потому что человеку уже не больно — больно людям, которых он оставил здесь без себя. Мама умерла не потому что хотела этого. Дети должны хоронить своих родителей только когда сами станут взрослыми, и ты не должен был так рано прощаться с мамой. Однажды и нам с тобой придётся расстаться, понимаешь? Но это будет нескоро: когда ты будешь старым-старым, а я ещё старее. А сейчас я не умру. Доживём с тобой до старости вместе.       — Хорошо, — покорно согласился Антон, засыпая. Он знал: все люди смертны, но верил, что отец больше не бросит его одного.

Сумерки

      Спустя три месяца реабилитации Арсения (два из которых он виделся с сыном только по выходным) удалось получить все необходимые справки, расправиться с горой бумаг и забрать Антона домой окончательно, забывая о постоянном беспокойстве о ребёнке и его внезапных приступах страха, которые могли начаться когда угодно и стать ещё одной причиной для гнева окружавших его на тот момент озлобленных на весь мир подростков.       Первым делом Арсений повёл Антона к психологу, но было уже поздно: глубокие ментальные раны, наслаивающиеся одна на другую, уже начали рубцеваться в мерзкие шрамы, всё, что получилось сделать, — отшлифовать некоторые из них, а также с упорным трудом и долгими беседами сократить (а потом и вовсе свести на нет), панические атаки.       Спустя полгода после смерти Милены, Арсений и Антон, наконец, убрали все её вещи. Одежду собрали в пакеты и отдали в приют, всё остальное — даже книги — отправилось по коробкам, чтобы после, встав друг на друга, как кирпичики покинувшего их счастья, отправиться на самые дальние полки в кладовую. Дальше, чем ёлка, дальше, чем мог зацепиться случайный взгляд. Настолько глубоко, что можно было бы внушить себе, будто этих вещей вовсе не существовало.       В одну из коробок Антон сложил мамины туалетные принадлежности: её старую пудреницу, в которой продукта осталась только тонкая кромка и мутно поблёскивало дно рефила, небольшое зеркальце, всякие женские мелочи, стоявшие нетронутыми последние месяцы жизни мамы. И её шампунь. Тогда Антон проводил тюбик взглядом, огладив гладкий корпус кончиками пальцев. Чёрт знает, почему они не выбросили этот шампунь, может, рука не поднялась.       Арсений закрыл все коробки, обмотал скотчем, убрал подальше, оставив только одно их семейное фото на тумбочке в спальной, где они втроём стояли, счастливые, за год до того, как узнали, что Милена больна. Уже тогда она чувствовала себя нехорошо, но симптомы пока ещё позволяли грешить на работу и усталость. Милены будто не существовало в этой квартире, но одно её отсутствие — тишина в стенах, пустота на осиротевших полках — стенало о недостаче.       Замкнувшись друг на друге, прожили ещё три года. Боль не резала и не колола, как в первый год — она стала тупой, била реже, но по-прежнему больно, а, если заткнуться совсем, слышалась в каждой мысли. Антон почти не общался со сверстниками, из дома выходил только в школу, и ему хватало прогулок с отцом по вечерам. В тёплое время года ходили в парк. Арсений сидел и читал книги, пока Антон качался на качелях. Иногда они разговаривали. Или играли в словесные игры, которым их научила Милена при жизни. Иногда сидели в тишине, думая об одном и том же. Когда холодало, стали выбираться в торговые центры: кино, вредный, но вкусный фастфуд, обилие людей вокруг и шума, который они создавали. Ничто. Все они — пустая шелуха, не значащая для них ничего. Никто не мог понять их утрату, никто не разделял её, и они вдвоём — потерянный ребёнок и такой же взрослый — бродили будто сами по себе, отчаянно цепляясь друг за друга как за единственную оставшуюся в жизни радость.       Спали по-прежнему вместе. Той ночью Антон, проснувшись от кошмара, пришёл в постель к отцу, чтобы остаться в ней на долгие годы. Впредь своё самое уязвимое состояние — сон — они доверяли друг другу. Если один из них просыпался — второй просыпался следом, успокаивал и обещал быть рядом до тех пор, пока второй не приходил в себя. Они были на равных. В своём горе они были на равных. Даже если у Антона не хватало на это сил, он искал их, поддерживая отца так, как тот поддерживал его.       Арсений понял, что всё не очень хорошо и нужно попытаться выбраться из ямы тогда, когда коллеги по работе очередным пятничным вечером позвали его за компанию выпить пива в баре, а он отказался: ребёнок ждёт дома. «А сколько твоему уже? Одиннадцать? За пару часов точно ничего не натворит, расслабься», — ответили ему. В бар он всё-таки не пошёл.       «Не натворит». Это точно. Пошедший в пятый класс Антон рос без рвения к учёбе, но исправно старался, чтобы не расстраивать отца. Академические успехи сына Арсения сильно не волновали: Антон понимал вещи, поважнее математики (чуть больше интереса проявлял к естественным наукам), все остальные необходимые знания придут со временем. И уж конечно Антон мог без происшествий побыть дома без отца лишние несколько часов, но Арсений этого не хотел. Это нежелание так испугало его, что, вернувшись домой и готовя ужин (за три года более-менее наловчился и набил руку) завёл с помогающим ему сыном разговор. Сам точно не знал, что хотел сказать, но в общих чертах обдумывал всё по дороге домой и вроде мысли сложились в картину упорядоченного бардака.       — Слушай, сынок, у тебя в школе есть друзья? Может, одноклассники? — спросил Арсений, помешивая в небольшой сковороде зажарку для рассольника — любимого супа Антона.       Антон пожал плечами, продолжив крошить неровными кубиками солёные огурцы:       — Нет. А зачем?       — Ну, понимаешь, друзья они… Ты же дружил с Кириллом раньше? Сейчас уже нет?       — Кирилла перевели в другую школу, они же переехали, — Антон пожал плечами. Не то чтобы он прямо-таки дружил с Кириллом, хотя кто знает, что значит эта дружба, но это был его приятель-сосед по парте, с которым можно разделить на перемене столовскую булочку или одолжить ручку. Они даже толком не говорили, а на особо скучных уроках в тишине играли в крестики-нолики на клочке вырванного из тетради листа. Вот и вся дружба.       — Понятно. Ну, может, ты мог бы с кем-то ещё подружиться?       Чтобы общаться с другими людьми, проводить с ними время, гулять, беситься, хулиганить — быть обычным ребёнком.       — Зачем? — снова повторил Антон. На этот раз удивлённо: Арсений, повернувшись к сыну, увидел сдвинутые брови и поджатые губы. Нож в руке застыл, утыкаясь острым концом в деревянную разделочную доску. — У меня же есть ты.       «Зачем». Арсений и сам не знал, зачем. Так надо. Но такой ответ никогда не устраивал детей. Особенно если ребёнок уже научился мыслить как маленький взрослый. Арсению и самому нужны друзья: кто-то, кто бы мог поддержать в нужный момент, и кого бы мог поддержать он, почувствовав себя необходимым. С кем приятно проводить время и разговаривать. С кем отдыхала душа.       «У меня же есть ты».       А у меня — ты. Мой лучший друг и самый близкий человек.

Полночь

      Арсений всегда просыпался раньше Антона. Обычно по утрам, если им не нужно было идти на работу и в школу, отец и сын могли лежать в постели и полчаса, и час, и даже больше — до тех пор, пока голод не просил завтрака. Арсений читал, на прикроватной тумбочке у него всегда лежало минимум две книги: одна, как он говорил, «впроцессница», вторая — на очереди. Антон, просыпающийся на полчаса-час позже, включал телевизор или, взявшись за телефон, погружался в просторы интернета. Книги он не сильно-то и любил, но не отказывался, если отец предлагал ему разделить какую-нибудь историю на двоих, читая её по главам.       Тем летним утром Арсений тоже проснулся первым: жарко. Из открытых настежь окон струилась горячая липкая смола жары, правую сторону пекло особенно: во сне Антон забросил на него ногу, прижался всем телом, будто не испытывал никакого дискомфорта от душного неприятно-тёплого воздуха. Спали в одном нижнем белье, и Арсений отчётливо чувствовал характерное для мужчин утреннее состояние сына, вжимающееся в его бедро. Осторожно сбросив ногу Антона с себя, он мягко встал с постели и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты на кухню.       В какой момент Антон начал взрослеть? Почему потребовалось так много времени, чтобы понять это? Три месяца назад ему исполнилось тринадцать, два месяца назад лоб (и почему-то заодно плечи) обсыпало подростковыми прыщами, голос стал ломким, скакал вверх-вниз, пытаясь определиться с окончательным тембром; а месяц назад Арсений впервые провёл небольшой инструктаж, расширяя тему личной гигиены мужчин, в том числе бритьё, пусть даже брить пока приходилось почти незаметный пушок, но Антон настоял, что ни за что не будет ходить «с этой гадостью на лице». Пришлось сдаться и научить этому, казалось бы, нехитрому рутинному занятию. Неумолимый и внезапный пубертат, который, сколько его ни жди, всё равно подкрадётся незаметно, как пёс Пелевина с пятью лапами.       Всё не так плохо, как было даже два года назад: Арсений всё-таки стал разрешать себе отлучаться с коллегами в бары, Антон подружился с новеньким, которого перевели в их класс под конец года. Боль осталась, но оба смирились и научились делить с ней жизнь. А отпустить друг друга всё ещё не могли: спали по-прежнему вместе, зачастую в обнимку, и ничего не смущало. Сон рядом стал такой же неотъемлемой частью мира, как скорбь, может быть даже делал её более сносной и позволял жить как нормальным людям.       Арсений присел на стул возле окна. Протёр лицо ладонью, вернул взгляд вниз, туда, где мимо их второго этажа уже ходили проснувшиеся и торопливые люди. Деревья тусклые, на небе графитовой стружкой рассыпаны тучи — вот почему так душно, может, где-то уже прошёл дождь? Жарко, жарко, жарко… Правильно ли они поступают? Нужно поговорить об этом. Нет. Нужно поставить сына перед фактом. Или всё-таки посоветоваться?.. Личное пространство…       — Пап?       Арсений резко отвернулся от окна, поднял глаза на сына. Антон сделал пару шагов, встал рядом. Уложил сухую ладонь на голое плечо отца, повёл ею вверх по коже, чуть сжимая, наклонился, едва заметно целуя влажный от пота висок. Утешая. Ему не нравилось состояние папы: сгорбленные плечи, опущенные уголки губ, растерянный взгляд. Слишком часто он видел отца таким, порой будто смотрел на себя со стороны.       — Ты зачем в такую рань встал? Всё хорошо? — тихо спросил Антон, отстраняясь, открывая холодильник в поисках бутылки холодной минералки.       «Всё хорошо?» — вопрос, который стал девизом их семьи.       — Да, — Арсений кивнул, потирая пальцами подбородок и шурша отросшей щетиной. — Жарко.       — Да, — согласился Антон, открывая бутылку и протягивая сначала отцу.       — Спасибо, — Арсений сделал несколько глотков и вернул газировку сыну. — Антон.       — Ау? — Антон сделал несколько глотков из той же бутылки и закрутил крышку, отправляя её обратно на дверцу. Потянулся и, зевая, присел на табуретку рядом. — Что такое?       — Я думаю, тебе пора ночевать в своей комнате.       Антон опустил взгляд. Спрашивать, почему вдруг именно сейчас, не стал: знал и боялся, что однажды этот момент наступит, что им придётся разойтись по разным комнатам. Отцу и сыну не положено спать рядом, подобно супругам. А поскольку Антон уже давно не мог называться ребёнком, эти пусть даже совершенно платонические ночи нельзя было никак оправдать.       — Я понял, — выдохнул Антон тихо. — Ладно.       Арсений потянулся и нежно сжал его предплечье:       — Давай приготовим что-нибудь на завтрак? Хочешь оладушки?       — Лучше драники.       — Тогда начинай чистить картошку, — улыбнулся Арсений, вставая с места. Антон встал следом.       Как будто ничего не изменилось, и никакого разговора не существовало, но досада скреблась внутри, сверлила тонкие траншеи в здравых мыслях и покрывала мутным осадком все прозрачные аргументы «за». Ни Антону, ни Арсению не хотелось ничего менять.       …и хотя Антон был не согласен с решением отца, но очень уважал его, а потому спорить не стал. Вернулся ночевать в свою комнату — совсем детскую для его возраста, а кто бы там делал ремонт и зачем, если всё свободное время он проводил либо в спальне отца, либо в зале? Однако после того разговора уходил к себе Антон всегда нехотя, часто, смотря по вечерам телевизор, случайно (или не совсем случайно) засыпал рядом с отцом, надеясь, что его не станут будить. Иногда Арсений и правда не будил — выключал телевизор и, как раньше, шёл на поводу у своей слабости, засыпая рядом с сыном, но чаще всё-таки ласково тормошил его за плечо и отправлял в соседнюю комнату.       Ночами Антон почти не просыпался, но, засыпая один, долго ворочался с боку на бок, перемалывая в голове не то мысли, не то беспокойные образы-воспоминания из прошлого. Тогда он вставал и брёл в комнату к отцу. Стоял на пороге, присматриваясь, прислушиваясь, вдыхая родной запах. Убеждался, что с отцом всё в порядке, отирался на пороге ещё несколько минут, бесшумно и незаметно, давил в себе желание нарушить запрет и лечь рядом, неохотно возвращался в комнату и всё-таки засыпал, со скрипом принимая факт, что в один день шагнул за порог взросления, и это дерьмо отобрало у него самую любимую и желанную часть суток.

Пополуночи

      На полу возле украшенной ёлки, в свете маленьких лампочек гирлянды, мерцали осколки чёрного полого шара. Антон не перерос свою неуклюжесть — сидел и смотрел на выгнутые острые края маленьких стёклышек. Взять пылесос или попробовать собрать всё скотчем?.. Вечер должен был стать идеальной почвой, но он ещё толком не начался, а кое-что уже пошло не по плану.       «Как и вся жизнь», — с сожалением отметил Антон, вставая с пола и направляясь в кладовую за пылесосом. Они с отцом тоже со стороны казались идеальной семьёй, в которой всё шло по плану: приличные, вежливые, всегда здороваются с соседями; сын слушается отца, оба без вредных привычек, часто гуляют вместе, в квартире всегда тихо и спокойно. К тому же — и это посторонним уже не увидеть — Арсений всегда говорил с сыном на любые темы, отвечал на все вопросы по мере своих сил, не оставлял на «потом, как вырастешь» пробелы, не заставлял сына искать ответы вне дома или мучиться в неведении. Серьёзные, неприятные, личные или даже интимные темы они обсуждали без стеснения и стыда. Арсений ничего никогда не запрещал Антону (кроме как засыпать рядом), и Антон не предавал его доверия: слишком уважал отца, дорожил им, однажды едва не потеряв, ценил всё, что тот для него делал. Почему-то люди, когда узнавали, что папа воспитал его в одиночку, жалели их. Охали, вздыхали сочувственно: бедный мальчик, остался без матери, тяжело, наверное… Тяжело. Им двоим, а не только Антону, но они хорошо справлялись. Чужая эмпатия и участие, пусть даже искренние, только раздражали. Арсений отличный отец, такой, какие редко встречаются даже в полных семьях. Антон им страшно гордился.       …идеальная приличная семья, а на деле если разбить этот шар, то в полости под чёрной матовой коркой стекла Антон по-прежнему боролся с отцом и продолжал изредка засыпать рядом, точно зная, в какие дни ему позволят это. В те, когда что-то не ладилось на работе, или когда прошлое выходило на первый план и вставало на дыбы, закрывая собой настоящее — тогда они нуждались друг в друге особенно сильно, и Антон был этому по-мазохистски рад, потому что тогда мог обнимать отца, и целовать его в щёки, и гладить по плечам, получая всё то же взамен, не боясь, что его прогонят по причине «не положено».       …приличная семья, а на деле вот уже несколько лет несмелым вальсом кружатся вокруг друг друга, прекрасно осознавая, насколько они «не положены», и до чего же это мучительно: желание коснуться нежнее, чем «нормально», ласковее, чем «можно». Поцеловать — какая сладкая стыдная мысль, благостное наваждение.       …приличная семья, а на деле Антон так страшно влюблён в отца, что…       …как так вышло?..       Арсений вернулся с работы очень вовремя: Антон, убрав все осколки, стал гонять не менее ранящие мысли в голове по кругу, снова и снова возвращаясь к главному вопросу. С мороза щёки у него красные и пахли свежестью улицы — Антон знает, потому что привычно поцеловал одну из них, забирая из рук отца тёплое пальто. Арсений мягко чмокнул его в макушку, с коридора замечая переливы холодных огней гирлянды.       — Это что? — тихо спросил он, наклоняясь, чтобы разуться.       Антон оглянулся (как будто не знал, что он там увидит), повернулся обратно, пожал плечами:       — Устроил скромный праздник. Ёлка, оливье и мандарины с конфетами. Ты не против?       — Нет, — спустя несколько секунд ответил Арсений, качая головой. Затем остановился, всматриваясь в плавное свечение, задумался. Милена умерла десять лет назад. Нельзя скорбеть вечно — вечно можно только помнить.       Антон улыбнулся, успокаиваясь. Всё хорошо.       На стеклянном журнальном столике неровным рядом стояли бутылки: опустевшие от вина и шампанского и ополовиненные с виски и колой. Когда Антон покупал всё это, предполагалось, что пить будут что-то одно, ну, может, два на выбор, но чем больше они пили, тем отчётливее проступало прошлое, всплывало с кладбища сознания на поверхность, вспарывало едва зажившие раны. В стекле от стола и бутылок продолжали танцевать белые, точно маленькие снежинки, блики с ёлки напротив. Оливье стоял там же — начатый, с двумя воткнутыми в него вилками (ели сразу из салатницы, поставив её на колени, сидя на полу у дивана. Без церемоний и лишних приличий). Рядом — вазочка с мандаринами и коробка конфет с вишней и ликёром — те, что они обожали оба. Телевизор работал тихо, почти без звука, Антон с Арсением так пьяны, что вряд ли вспомнят, что за фильм включили и чем при этом руководствовались.       — Я ненавижу оливье, — тихо признался Антон, ковырясь в салатнице и отправляя очередную вилку в рот. Прожевав, отодвинул обратно, сел вплотную к отцу, откидываясь спиной на основание дивана. В квартире тепло, и ковёр мягкий-мягкий, поэтому они постоянно сидели именно на полу.       Арсений тихо хмыкнул. Даже в полутьме — комнату освещала только включенная гирлянда и свет от плазменной панели — можно было в мельчайших деталях рассмотреть его лицо. Зацелованные родинки, щетину.       — Я тоже, — ответил Арсений. — Ел его только потому что она обожала.       — И я, — выдохнул Антон, вспоминая маму. Каждый Новый год она готовила огромную кастрюлю этого салата и заправляла его только в тарелке, чтобы дольше не портился. Могла есть его несколько дней подряд, а они с папой всё как-то за компанию и без особого энтузиазма. Не ели оливье с тех самых пор и даже не вспоминали о нём.       Помолчали несколько секунд, слушая поток речи персонажей, но не разбирая слов. Антон оттолкнулся от дивана, сел напротив отца, всматриваясь в его голубые глаза, в темноте ставшими совсем синими, с бликами маленьких лампочек. Как он красив. И тонкие морщинки, и светлые щёки, и чёрные реснички, и высокие скулы… Антон совсем не похож на него — внешностью в маму, но начинка вся отцовская. Может, потому, что большую часть жизни воспитывался им, а, может, так произошло бы даже будь мама жива.       Арсений чуть раздвинул подтянутые к груди колени, пуская ближе, и Антон тут же втиснулся между ними. Случайно задел локтем бутылку виски — та пошатнулась, но осталась стоять — и ласково обхватил голые запястья отца, медленно ведя ладонями вверх, ощущая неровности и шероховатости тёплой кожи — шрамы. Длинные, продольные шрамы почти от самых запястий до сгиба локтя и выше. Дома папа не скрывал их — носил футболки и майки, несколько лет смирялся с ними, но всё-таки принял. Несовершенства принять проще, чем смерть близкого и чуть не наступившую свою собственную. Смотрел и будто не видел их, но вне дома ходил в выглаженных рубашках круглый год: никому не давал смотреть себе в душу, вешать на себя ярлыки и стереотипы. Антон склонился, целуя левую руку у сгиба локтя. Привык к ним так, как привык папа, воспринимал это как часть их прошлого, которое нельзя изменить, но можно принять и не цепляться за него.       Лучше смотреть на шрамы, чем вообще не видеть ни их, ни отца. Идеальный человек не тот, кто без изъянов и проблем, а кто смог свои недостатки превратить в достоинства, а проблемы пережить и сделаться сильным. По мнению Антона, восхищающегося отцом, весомых недостатков у того не было, прошлое не осталось в прошлом, но после реабилитации он сумел отвлечься, посвятив себя единственному сыну. Мысли о суициде посещали его и после, но не становились чем-то большим, чем абстрактное желание, особенно в те моменты, когда сын оставался рядом.       — Пап…       Как страшно.       Тёмная комната будто уменьшилась, сомкнулась вокруг них, обняла бережно, сжимая и подталкивая друг к другу. Антон дошёл ладонями до напряжённых плеч, пьяно пошатнулся и, выдохнув, всё-таки придвинулся вплотную, касаясь губами солоноватой кожи на шее, пахнущей потом и мужскими духами. Замер, вслушиваясь в такое же пьяное частое дыхание сверху. Целая жизнь прошла с тех пор, как отец зашевелился: обнял его, несмело уложил ладони на бока, длинно выдохнул. Антон осмелел: выгнулся, поднялся повыше, поцеловал отца за ухом и выдохнул:       — Арсений.       Арсений зажмурился, сжав пальцы. Антон чуть ли не лёг грудью на грудь отца.       — Арсений…       Родители могут звать своих детей по имени, дети своих родителей — нет. Держат субординацию. Отдают дань традициям. Показывают уважение и почтение. Антон стёр эту границу: они всегда были на равных, с тех пор, как научились делить друг с другом боль. И сейчас, когда сын называл его по имени, внутри кипело всё: нежность, долго сдерживаемое стыдное желание близости, вся странная любовь и смутные, немощные отголоски разума, пытающиеся возразить, немедленно прекратить.       — Антон, — прошептал Арсений, то ли останавливая, то ли прося продолжить.       Антон поцеловал отца в висок, спустился, переместив ладони на его шею, поглаживая невесомо, смотря блестящими глазами в точно такие же. Прикрыл их, опуская тяжёлые веки, потянулся или его притянули к себе. Поцеловал сухие, горячие, в самом деле горячие, губы, колючие от обветренных корок, горькие от выпитого алкоголя и мандариновой цедры, которую Арсений соскребал ртом, не сумев поддеть толстую плотную шкурку короткими ногтями.       Арсений ответил на поцелуй, приоткрыл рот, тут же чувствуя внутри тёплый влажный язык, такой же горький и жадный, как его собственный. Пальцы забрались под тонкую футболку, огладили бока, скользнули по спине выше, до самых лопаток, вжимая в себя.       Целовались долго, не думая ни о чём, пока Антон не потянул отца выше, на диван. Разделись — как-то. Быстро, неуклюже, неловко. Движения смазанные, торопливые. Антон, откидывая домашние брюки отца, всё-таки задел штаниной бутылку с виски — та звонко свалилась боком на стол, но не разбилась. Легли, голые-голые, на бок, прижались кожа к коже, и гладили, и целовали всё, до чего дотягивались, и вертели друг друга как хотели, и пальцы скользили в сперме и слюне, солёные, скользкие, пачкали всё. Семя подсыхало на губах и между их тел. Чьё непонятно. Касания то застенчивые, то почти животные — скулёж, вой, рычание… и снова нежные ласки, мление, томность, затем опять страсть и жар.        Наслаждаясь друг другом, ощущали себя как никогда живыми, хоть и думать забыли, каково это, не знали даже, что всё это время могло быть ещё лучше.

Кромешна

      Комната тонула в искристых лучах зимнего солнца. Отражаясь от снежной шапки на ветках деревьев под окнами, они затопили собой каждый уголок и трещинку, прыгали зайчиками по стеклянным поверхностям и, ложась косыми чертами на пол, грели ковёр. Когда светло, комната казалась огромной, напоенной энергией.       Арсений пошевелился, не открывая глаз. Голова словно треснула пополам — такая громыхающая боль. Адовая. Он не чувствовал подобного десятки лет. Левая рука ужасно затекла, не сдвинуть, не согнуть: на ней, упоённый и осквернённый отцовской любовью, спал сын. Прижался тесно, обнимая обеими руками, закинув сверху ногу и уместив голову между шеей и плечом.       Несмотря на боль, отрывки воспоминаний о ночи грели заледеневшую душу, растапливая многолетние айсберги. Глыбы одиночества и пустоты почти ощутимо таяли. Слишком хорошо. Так, как не должно быть после ночи пьяного секса с родным сыном, о котором и не думалось в смелых мечтах, но где-то в подсознании — хотелось до безумия. Антон под боком тёплый и родной, усталый, податливый, мягкий и в то же время какой-то уязвимо-хрупкий, несмотря на сравнявшийся с отцом рост и длинные тонкие конечности.       Нажравшийся демон внутри, вот уже десять лет как голодный, сосущий его душу, сыто спал, не отравляя мысли и душу. Успокоился, а вместе с ним улеглась тревога. В конце концов, со смертью жены и матери они справились, а стать прежними отцом и сыном — только лишь ими и никем более — не смогли. Сдались своему одиночеству, стали любовниками. Арсений не жалел — он бы пережил минувшую восхитительную ночь снова и снова, может быть, уже трезвым, чтобы запомнить каждую мелочь, каждую складочку, родинку, волосок, чтобы навсегда сохранить запах кожи и её вкус…       Что ты натворил, ублюдок? Что ты наделал?..       Антон завозился. Обнял покрепче, потёрся носом о шею. В бедро упирался его нагой полутвёрдый член. Засохшая сперма наверняка склеила их между собой — какой там душ, они заснули на том же диване, не в силах сдвинуться с места. Арсений поцеловал сына в висок, осторожно вытащил из-под него одну руку, поменял позу. Антон придвинулся ещё ближе, не давая отстраниться. Арсений обнял его. Огладил подушечками пальцев худые плечи, бархатные щёки, тонкие веки. Поцеловал, невесомо касаясь губами приоткрытых губ. Закрыл глаза, и тут же размазанные штрихи воспоминаний заплясали единый хоровод:       В ванне с пока ещё тёплой водой вихрем кружились красные разводы. Лезвие, выпавшее из пальцев, плавно опустилось на дно. Больно, будто кто-то забрался под кожу запястья и тянул на себя жилы. Больно-больно-больно, вода всё розовее… Темнота… Дальше Арсений не помнил. Знал, что его спасло возвращение сына. Не рассчитал. Вообще ничего не рассчитал: было не до того. Спасли, а, может, зря?..       Арсений столько раз обещал сыну, что никогда его не бросит, но теперь-то Антон, который уже давно не ребёнок, сможет прожить без него? Да и можно ли всё это — их чувства, которые никогда не должны были родиться — назвать жизнью?