Милый мальчик

      Кода в последний раз провел рукой по пушистой, длинноухой голове Ювая, и, вздохнув, посадил питомца-кролика в клетку. Встал с колен. Прошелся по комнате, прислушиваясь к доносящимся с первого этажа звукам очередной вечеринки. Сел за стол.       «Меня не позвали. – Широкий рот юноши сжался в полоску. Кода чуть опустил голову. – Ладно... Это часто бывает». Он знал про себя все: что нужно становиться общительнее, не бояться встревать в разговор... Мама всегда говорила ему быть посмелее. «Иначе каким же я стану героем?» – Молодой человек повесил голову. Да, можно было бы просто спуститься в гостиную. Просто присоединиться к веселью. Никто бы его не прогнал. Их класс был самым сплоченным и дружелюбным... Вот только Кода боялся совсем другого.       Юноша глубоко вдохнул и выдохнул медленно, сдавленно. На сердце было прохладно и тесно – как кролику в клетке. Он старался выпускать Ювая во двор так часто, как только мог, чтобы питомец пробежался по настоящей траве, копнул настоящую землю. Сердце, к сожалению, на прогулку не выпустишь. Вернее, так... «Я знаю, что бы облегчило мне душу, – подумал Кода, – но... вряд ли решусь хоть когда-нибудь!»       Вначале ему казалось: времени впереди еще много. Но вот уже середина второго учебного года, а ни одного шага так и не сделано.       Молодой человек потупился. Открыл выдвижной ящик стола. Среди тетрадей, скрепок и неизвестно как там оказавшихся кусочков сухого корма, лежала коробочка из-под кошелька. А внутри, под слоем папиросной бумаги с логотипами, была фотография. С замершим сердцем Кода достал ее и оперся кулаками на стол.       Прямоугольник бумаги казался таким крохотным в его неловких ладонях-ковшах. Осторожно, чтобы не помять, не заляпать отпечатками глянец, юноша положил бумажку на пластиковую столешницу. И подпер ладонью свой прямоугольный подбородок.       Кьёка была прекрасна. Камера запечатлела ее в случайный, неповторимый больше момент – кажется, она что-то говорила... Кому? Уж точно не Коде.       Она была такой удивительной. Волосы, темные, словно летняя ночь, и при этом как будто светящиеся неостановимой, электрической силой. Неявной, внутренней, но оттого еще более реальной.       Рассыпающаяся на примерно равные пряди дугообразная челка прикрывает почти весь лоб. Брови тонкие, нет, тончайшие, и очерченные с четкостью кири – традиционной резьбы по бумаге. Ресницы и тени, глубокие, антрацитовые – и глаза, умные, проницательные, сверкающие, столь потрясающе выразительные, опять же, не с виду, а по самой сути. Такие чисто-чувственные. Ей чужда была какая бы то ни было пошлость. Во всем облике девушки сквозила потаенная искренность, нежность – неосознанная, и настоящая, хрустальная женственность.       Кода опустил голову и зажмурился: «А ведь только подумать... когда-то я считал, что у меня еще есть шанс!» Юноша переплел пальцы, погружаясь в воспоминания.       Заметил он ее сразу, в первый же день – но, разумеется, не осмелился ничего сказать. Смущенно посматривал на нее в автобусе и переживал, что девушке досталось место рядом с орущим, взрывным хулиганом. «Как бы он не тронул ее!» – Беспокойство накатывало волнами, как прохладненький ветер. Кода еще думал, не окажутся ли они в одной паре на испытании битвой. «А если нам придется сражаться друг с другом?» – ежился молодой человек.       Но по-настоящему его сердце облилось жидким льдом лишь во время сражения в USJ. Кьёку забросило куда-то, Коды не было рядом. И именно тогда он осознал, что не вынес бы... Именно тогда почувствовал, каково это – радеть за кого-то больше, чем за себя самого. Люди, которых он мечтал защищать и ради которых хотел стать героем, до сих пор виделись какой-то абстрактной – добросердечной, славной, по-настоящему живой – но все-таки безликой группой. Кьёка же была такой яркой. Такой индивидуальной. И юноша понял вдруг, что хочет стать героем ради нее.       Ему даже казалось, что судьба благоволит им. На спортивном фестивале, во время второго этапа, Кода с Кьёкой оказались в одной команде. Даже держались за руки, пусть и неофициально: нужно было сделать подножку, опору для Тоору Хагакуре. Вместе они оказались приморожены к бетонной площадке. Вместе их жахнуло током.       А потом был экзамен. И Кода беспомощно смотрел, как его возлюбленная хватается за голову, как из ее ушей сочится кровь от громкого звука. Именно тогда она впервые к нему обратилась. Сердце у юноши запело бы от восторга, что этот чуть хриплый, немножко грудной и такой женственный голос зовет его – это было бы чудесным мгновением... Если бы в груди в тот момент все не разрывалось от сочувственной боли. И страха. Она кричала на него – грубовато и энергично. Это придало ему сил перебороть давнюю фобию. Выдержать вид насекомых – ползучих, кишащих, шуршащих, как масло на сковородке. Выдержать, и наклониться, и приказать им напугать Сущего Мика.       И, унося на руках хрупкую, легкую Кьёку, Кода чувствовал себя ее рыцарем. Ее великаном-защитником. Не сказал больше ни слова, но знал: она знает. Что он не немой. Что он способен быть героем. «Как бы только добавить... что ради нее!» – думал потом он.       И однажды решился. Перед культурным фестивалем, когда обсуждали, кто что будет делать, и Каминари упомянул про музыкальные увлечения Кьёки, Кода отбросил в сторону все опасения, все страхи, и поддержал, как мог. Срываясь, дрожа голосом, дающим нещадного петуха. А девушка согласилась. И пела, пела так много, так удивительно и красиво – на репетициях, а то и просто так, когда мало, кто слышал... И на фестивале. Кода, конечно, был слишком занят своей ролью, но даже сквозь предельную сосредоточенность чувствовал, что творится прекрасное. Звук ее голоса нес его, придавал сил, напоминал обо всем, через что пришлось пройти, без чего юноши бы здесь не было... Потом он сто раз пересматривал выступление в записи. И видел одну только Кьёку.       Открыв глаза, Кода еще раз взглянул на любимую. Привыкший молчать, юноша окинул взглядом ее румяные от смущения щеки. Ее аккуратный нос и тонкие губы. Задержался на подбородке, скользнул по шее, выпирающим ключицам. Поднялся обратно по изящному ушному штекеру. И утонул в ее прекрасных глазах, чистых, как драгоценные камни. С замиранием сердца оглядел ресницы и брови. Почти ощутил запах гладких, ровных волос, ниспадающих красотой звездной ночи.       Кода тяжко вздохнул и убрал фотографию. «Никогда нам не быть вместе, – чувствуя, как погибает, отметил он. – Я никогда не решусь!»

***

      – А теперь... – Каминари поднял палец под потолок в подражание Сущему Мику. И боком поднес микрофон ко рту. – ...Несомненно, самая яркая звезда Академии!.. – Он повернулся на пятках, картинно простирая руки: – Кьё?..       – ...Ка! Ву-ху! – поддержала его Урарака.       Виновница всего происходящего, заливаясь краской, поднялась с дивана. Действительно, очередь петь в караоке была именно ее. Волнение поднялось в груди грозовой волной, но Кьёка прогнала его широкой улыбкой. Полгода назад предложение вот так выступить вогнало бы ее в самый настоящий ступор, и она отмахнулась бы, и сидела бы весь вечер хмурой и молчаливой. Но не сейчас.       Каминари с неуклюжей галантностью протянул ей микрофон. Девушка едва успела коснуться пальцами черного пластика, как этот придурок попытался отколоть шутку и перебросить его в другую руку в самый последний момент. И, конечно же, уронил!       Отработанный многочисленными тренировками инстинкт сработал мгновенно: один ушной штекер обвился вокруг микрофона, а другой кольнул парня в брюхо.       – Аи-и! – Каминари отскочил на шаг. – Уж и приколоться нельзя?       Кьёка приоткрыла было рот, чтобы добавить вербальную колкость к физической, но лишь легонько склонила голову, улыбаясь своему дурачку губами, глазами, всем своим существом. Тот опять делал для нее самое важное. Девушка мотнула головой в сторону дивана, на котором устроились одноклассники: мол, иди!       Каминари сделал обиженную физиономию, весь искрясь от потаенной любви («Потаенной для него одного!» – со смесью отчаянного стыда и благодарности отметила Кьёка).       – Окей, окей, – вздохнул парень, возвращая игривую улыбку. И тут же поскользнулся на собственных шнурках под дружный, восторженный вой зрителей.       Не глядя на него больше, Кьёка вышла к экрану. Щелкнула переключателем микрофона. Песня должна была начаться не сразу, так как за обладание пультом сейчас боролись Ида и Бакуго. Староста и хулиган каждый имели собственное мнение насчет того, в чьих руках должна находиться власть регулировать звук и пропускать «скучные» песни.       – Сдавайся, четырехглазый!       – Разве это приличествует студентам Юэй?!       Девушка вздохнула с умилением и облегчением. Типичная вечеринка в общежитии. Каминари, уже добравшийся до дивана, примостился с краю и показал Кьёке оттопыренные большие пальцы обеих рук. Та нежно сощурилась. Кто случайно (как Ида и Бакуго), а кто (подозревала девушка) и специально помогал ей именно так, как она бы хотела. Так, как она только и могла принять: неявно и мягко.       Да, она больше не стеснялась петь – но мандраж перед выступлением никуда не девался. И чем меньше внимания доставалось ей до того, как начинала играть музыка, тем меньше дрожал ее голос, пылали щеки, подгибались ноги. Каминари с его артистичными, глупыми, такими милыми объявлениями, шутками и падениями смещал акцент на себя, принимал и подколки, и смех с довольной, нелепой улыбкой. И Кьёка думала, что он делает это не на сто процентов случайно.       «В отличие от вас», – едва не рассмеялась девушка: борьба за пульт наконец-то закончилась, и в этом раунде победил Ида.       – Джиро-сан! – Староста вскочил, прямой, как стрела. – Покажи нам настоящий энтузиазм Юэй!       – Ага! – Кьёка покрепче сжала микрофон.       Полилась музыка – пока что введение, инструментальное. Девушка набрала в грудь воздуха. И мысленно поцеловала своего Каминари.       – Far over the Misty Mountains cold... – начала она, и в гостиной установилась благоговейная тишина.       Она пела и смотрела на него. И старалась для него. Дарила свой голос – в первую очередь именно ему.       Потому что он такой солнечный. Волосы сияют, как апрельское солнце, как молнии летней грозой. Как золотые россыпи в пещерах из песни.       – The pines were roaring on the height, – вздохнула Кьёка со всем чувством, трепетавшим теперь в ее сердце, – the winds were mourning in the night...       А еще Каминари красивый, словно с картины – но только когда сидит неподвижно и смотрит куда-нибудь в сторону, а лучше в пол. Да только когда его на этом подловишь? «Вот, разве что, сейчас...» – У девушки перехватило дыхание, и она едва не забыла о том, что поет: ее любимый смежил веки, кивая в такт музыке с видом знатока и ценителя...       – The fire was red... – Кьёка дрогнула голосом, едва удерживаясь от смеха, и получилось внезапно лучше, чем даже задумывалось: этакий надлом, игра нотами.       Каминари чуть повернулся к ней, даже поджав губы. «Нашелся меломан!» – Хотелось подскочить к нему и огреть по башке микрофоном за самодовольство и глупость, и броситься к нему в руки, и целовать, целовать, целовать, оглохнув ко всему – к музыке даже, на время.       Едва совладав с собой, с щекочущим сердцем, Кьёка продолжила, румяная и отчаянная:       – The trees, like torches, blazed with light... The trees, like torches, blazed with light...       Солнечный. Красивый. Глупый, такой глупый, и такой родной, такой... свой. Ее. Такой непостоянный – как же она ревновала, когда он глядел на других! Как яростно колола в бок штекером! Как решительно обещала себе: игнорировать! Но не могла и полудня продержаться без того, чтобы не заговорить со своим единственным, бесподобным!..       – Ха! – Бакуго, спружинив, вложил всего себя в резкий рывок и выхватил пульт у разинувшего рот Иды.       «У тебя тут своя атмосфера?!» – Кьёка наблюдала происходящее словно в замедленной съемке, прекрасно представляя, что сейчас будет...       – Хватит лирики! – Парень уперся одной растопыренной ладонью в лицо старосты, отчаянно рвущегося отнять пульт, а во второй сжал долгожданную добычу. И переключил трек.       Взгляды Кьёки и Каминари встретились. Помощи было ждать неоткуда – парень разве что мог жахнуть всех присутствующих током; это, конечно, здорово отвлекло бы, но даже он понимал, что это не выход. Девушка прикусила губу. И поняла, что пора. Пора блеснуть самостоятельно. Как там он говорил? Про звезду Академии...       – We drink to our youth, for the days come and gone, – собрав всю свою выдержку, запела Кьёка под резко сменившуюся дорожку. Не моргнув глазом и без моральной подготовки.       «Неужели я так могу?» – Она чувствовала себя, словно в первый раз на скейтборде. Каминари пытался научить ее в мае. Девушка тогда еще упала ему в объятия, багровая от смущения, трепеща штекерами. А он почти чмокнул ее в щеку, но так и не смог.       – But this land is ours and we'll see it wiped clean, – от всей души, от всего сердца продолжила Кьёка, – of the scourge that has sullied our hopes and our dre-e-eams! – Она пела, подвергая испытанию свои голосовые связки и выходя за какие-либо пределы «Плюс Ультра» – ни разу не репетированная вокализация, чистые ноты: – Uh-hu-huh-huh-hu, uh-hu-huh-huh-hu!       – Уа-а! – Мина, со слезами восторга в глазах, сжала кулачки и потрясла ими.       – Ого, ква! – Цую чуть склонила голову на бок, постучала пальцем по подбородку.       Допев, девушка выдохнула и опустила микрофон. Сердце колотилось отчаянно, виски взмокли – а это была лишь одна песня! «Полторы», – поправилась Кьёка.       – Хмф. Не так уж и плохо. – Бакуго переплел руки на груди.       – Да-а! Еще! – загомонили все. – Давай еще что нибудь!       – Но что?       – Давай I See Fire!       – Не забывайте про очередь! – Это был Ида.       Кьёка уже хотела было ухватиться за эту возможность, но снова поймала взгляд Каминари. И не сдержалась, прыснула перед всеми, прикрывая губы ладонью: этот придурок, ее славный, любимый, самый-самый лучший, ухмылялся с видом гения, разыгравшего сложную комбинацию – будто все это было им запланировано!       «Но ты понял, что это было, и что это для меня значит», – напомнила себе Кьёка. Просмеявшись, она утерла глаза запястьем, протянула руку за пультом – а когда Бакуго воспротивился, молниеносным движением штекера похитила у него добычу, к радостным, удивленным воплям зрителей.       – О-о-о! Жарь!!!       Ее щеки розовели, дыхание прерывалось, из груди до сих пор рвался отчаянно подавляемый смех – то ли мордашка Каминари оказалась такой забавной, то ли девушка просто смущалась. Ей было уже все равно.       Набрав в грудь побольше воздуха, она щелкнула кнопкой, и зазвенела голосом, становясь музыкой:       – Fi-i-ire, fi-i-ire, feel the heat upon my skin!..       Сердце у нее пропустило удар: ее придурок вскочил, и поддержал, как мог:       – Fi-i-re, and I see fire, o-oh-o-oh-o-oh!..       «Может, бросить микрофон в конце?» – пришла Кьёке в голову безумная мысль. Но не успели отгреметь последние ноты, как одноклассники взвыли:       – Еще!!!       – Давай Immortals!

***

      – They say we are what we are, but we don't have to be... – Голос девушки, приглушенный расстоянием и закрытыми дверьми, донесся до ушей Коды.       Бедняга схватился за виски, опустил голову. Закрыл глаза. Можно было бы спуститься – и увидеть ее, и послушать. Быть может, даже собрать силы, собрать все свое мужество, и похлопать в ладоши. Улыбнуться любимой в конце выступления. Но юноша продолжал сидеть, втянув голову в плечи.       – I am the sand in the bottom half of the hourglass, – продолжала невидимая Кьёка.       «Еще есть время, – убеждал себя юноша. – Полтора семестра! Что-нибудь обязательно будет, все еще точно изменится... Случится, что я буду готов! Смогу, справлюсь...» Но, с другой стороны, прошло тоже полтора семестра...       – I try to picture me without you, but I can't!       Кода отчаянно сжал кулаки. «Ну надо же хотя бы попробовать?» – Он не знал, сколько сил потребуется для такого простого предположения. Мечтать о счастье было легко – а вот делать шаги ради его достижения... «Я справился с насекомыми!» – напомнил себе парень.       Ему представилось, что он снова держит Кьёку на руках, как принцессу. Только на этот раз она улыбается ему, а не сданному экзамену, не победе. Как бы Кода хотел увидеть этот взгляд, эти губы, брови, эти растрепанные ветром волосы!       – Live with me forever now... – вывела в этот момент девушка.       – Ювай! – Кода вскочил, хватаясь за край стола, задыхаясь. Даже не думая о том, что обратился к ручному кролику. – Ну я же должен!

***

      На следующее утро он встал с рассветом, в ранюшную рань, пока остальные еще спали. Пошатываясь с непривычки, добрел до ванной. Умылся, вздрагивая. Лицо жгло огнем и кололо от холода. Руки не слушались. Желудок крутило. Сто раз сказав себе, что идея плохая, и что надо от всего отказаться, Кода сжал губы, набросил на рубашку пиджак и выскользнул за дверь комнаты.       Он прокрался по лестнице на первый этаж. Стараясь не скрипеть половицами, миновал комнату учителя Айзавы. Опустился на лакированную скамейку в холле, чтобы обуться. Сглотнул. Еще раз пожалел о своем решении. И вышел из общежития.       Июль встретил его бодрящей прохладой, оставшейся с ночи. В воздухе витал немыслимый аромат мокрой земли, и травы, и коры, и тысяч листов, трепещущих на ветерке с моря. Вдохнув полной грудью, Кода поспешил по хрустящей гравиевой дорожке в парк Академии.       «Я могу вернуться, – говорил себе юноша. – Я не обязан этого делать!» Но в глубине души уже знал, что обманывается: обязательство он уже дал самому себе. Будущему себе. Своему счастью и сердцу.       Солнце как раз поднялось над деревьями и светило ярко и так удивительно. Как и положено в день признания. «Неужели я делаю это? Неужели... я?» – Кода дышал часто и глубоко. Все еще не веря, что все взаправду. Такие дела... принадлежали взрослым. Другим. Уверенным. Тем, кто хотел быть... с девушкой.       Кода шел и шел, отчаянно труся, но больше не рассматривая возможности повернуть. «Я уже начал. Я все сделаю...» – Он думал только о следующем действии. Только о нем.       «Достаточно далеко». – Остановившись, юноша оглянулся на общежитие. На таком расстоянии его бы никто не услышал. Закрыв глаза, он опустил голову. Сжал кулаки. Набрал полную грудь летнего воздуха. И позвал:       – Бабочки! Летите ко мне! У меня для вас есть задача!

***

      Кьёка застегнула форменный жилет поверх белой рубашки. Поправила алый галстук. Закинула пиджак на плечо, взяла в другую руку портфель. Было около семи – самое время собираться к главному корпусу. Девушка кашлянула: от вчерашнего пения горло было слегка наждачным. «Давно не практиковалась». – Она повернула ручку и закрыла за собой дверь комнаты.       Коридор встретил ее медово-солнечным светом. Паркет под ногами приятно звучал. Со стороны лестницы раздавались веселые голоса – Мина, Хагакуре, беззлобно отбрехивающийся от них Бакуго. Кьёка заулыбалась. Прекрасный летний день. Прекрасная возможность прогуляться с Каминари ближе к вечеру. Полюбоваться игрой солнца на его электрических волосах.       Щеки у нее зарумянились. Опустив голову, Кьёка подошла к концу коридора и вызвала лифт.       На первом этаже было еще оживленнее. Ребята носились туда-сюда, готовясь к учебному дню: Киришима был без рубашки, Сато хозяйничал на кухне, Цую и Урарака приманивали птиц к открытой двери, выходящей в сад.       – Перестаньте! – гремел утренний Ида. – Безответственное поведение! А если они залетят внутрь и не смогут найти выход?       – Они осторожные...       – Все равно! Мы – студенты Юэй... Пожалуйста, кормите птиц во дворе!       Кьёка выдохнула. Все было так, как и должно было быть. Поискав взглядом Каминари, она нигде его не нашла, и спросила у проходившего мимо Мидории.       – Э-э... – Юноша притормозил, буквально и фигурально. – А!.. Они с Серо уже пошли в главный корпус.       – Ну, тогда и я пойду! – кивнула Кьёка.       Надев обувь, она коснулась рукоятки выходной двери и толкнула ее от себя. Вышла на крыльцо, подставила лицо ласковому июльскому солнцу. Ступила на звонкие плитки мощеной дорожки – уже сухие, пусть ночи и были росистыми.       Вдруг прямо перед ней на землю уселась яркая бабочка.       – О... – Кьёка замерла. Огляделась по сторонам. И наклонилась, разглядывая чудесное насекомое.       У нее были изумрудные крылья с черными, как тени для ресниц, витражными жилками. Настоящее произведение искусства. Росчерки глубокого, благородного цвета в оправах из антрацита. Бабочка взмахнула крылышками, порхнула в воздух и закружилась вокруг девушки.       Кьёка прижала руку к груди, провожая красавицу взглядом. Любуясь. И вдруг заметила еще бабочек.       Они слетелись со стороны солнца, будто появляясь из его согревающего сияния, из голубой облачной пены и чистой утренней синевы. Их было много, и они все были самые разные – и желтые, и зеленые, и почти белые, и многоцветные!       Девушка ахнула: насекомые закружились вокруг нее, поднимая легкий ветерок взмахами крыльев. Воздух как будто пропитался пыльцой, миниатюрными цветными чешуйками. Невесомые, словно робкие поцелуи, движения воздуха растрепали Кьёке волосы, похолодили щеки, заставили трепетать ресницы.       Она не знала, что происходит, но натренированные геройские инстинкты подсказывали: только хорошее. Ярко-желтая бабочка задела крылом ее ушной штекер. А затем насекомые вдруг устремились вверх, и Кьёка подалась за ними, немая, сияющая от восторга, словно сама вдруг обрела крылья. Сердце потянулось за красотой. Она на мгновение обнаружила себя в центре разноцветной колонны, словно в оке невесомого урагана. Над ней сияло голубое небо, а по сторонам, вокруг, всюду – трепетали волшебные крылышки.       Девушка думала, что это все... Но бабочки снова спустились и сели на дорожку перед ней. Все вместе. Осмысленно и синхронно. Чуть потолкались, занимая нужное положение. А потом вдруг, как по команде, распахнули крылья – словно множество цветков распустилось. Кьёка моргнула. Перед ней сложились иероглифы.       «Я». «Тебя». «Люблю». «Прости».

***

      Они вспорхнули и разлетелись разноцветными стайками по своим июльским делам, а девушка еще долго стояла, опустив руки, прикусив губу. Затем она побрела в Академию, и на сердце у нее было непросто. В глаза словно попало немножко пыльцы – Кьёка даже успела потереть под носом проводком штекера. На лоб, по ощущениям, словно сползла широкая спортивная повязка: на брови как будто давило и стягивало.       «Контролировать животных и насекомых может только... как его?.. Кода!» – Девушка горько вздохнула, припоминая. Сжала руку в кулак и прижала к груди, будто оберегая что-то хрупкое и прекрасное. «Проявляет ко мне чувства. – Кьёка покачала головой. – Эх, Коджи, Коджи, ну что вот?.. Ну разве...» Щеки у нее заалели.       «Я никогда не рассчитывала ни на чей интерес, кроме как Каминари!» – Девушка огляделась по сторонам, вдохнула поглубже ароматный летний воздух. Дорожки на территории кампуса были обсажены клумбами, и ноздри щекотал свежий, пряный дух маргариток, бархатцев и львиного зева.       Кьёка залепила себе рот ладонью, чтобы укрыть от кого бы то ни было свое волнение, сдержать переживания, и заторопилась в сторону главного корпуса.

***

      «Я не должен был этого делать!» – Ноги Коды выбивали чечетку под партой. Крутя карандаш в толстых пальцах, парень вполуха слушал товарищескую болтовню и поглядывал на часы. Скоро должны были начаться занятия. Скоро должны были прийти остальные студенты...       – Всем привет! – Дверь в класс распахнулась, и на пороге возникла Урарака.       – К контрольной готовы? – спросил, заходя, Киришима. – Потому что я – нет!       – Не опаздываем! Все должны быть на своих местах за десять минут до начала! – распалялся Ида.       – За десять? Многовато!       – Мы студенты Юэй...       Как бы Кода ни готовился, как бы ни вздрагивал при появлении каждого одноклассника, появление Кьёки застало его врасплох. Она зашла в кабинет одной из последних. Юноша задержал дыхание и мысленно заметался: опустить глаза, как обычно? Или все же взглянуть на нее? «Ты признался!» – прикрикнул он на себя, и, собрав все силы, поднял взгляд.       Девушка села за парту, не посмотрев...       Сердце у Коды оледенело. Губы занемели. «К-как?.. – Он едва выдохнул. – Не увидела? Не поняла? Рассердилась? Возненавидела?..» Бедняга подошел бы к ней и заговорил – да, да, подошел и заговорил бы, настолько мучительно было ему в неизвестности. Но как раз в этот момент в класс зашел учитель Айзава, и началось занятие.

***

      Он ждал перемены, словно в тумане. Слова преподавателя доносились до Коды глухо, как сквозь толщу воды. По спине пробегал холодок. Рубашка прилипла к предплечьям. Часы на запястье жали.       Но вот прозвенел звонок, ребята повставали со своих мест, и юноша, сглотнув, тоже приподнялся на стуле... Кьёка же, как ни в чем не бывало, ткнула штекером в Каминари, и о чем-то заговорила. Румяная, немножко несобранная. «Чуть больше улыбается и чуть громче смеется», – отметил про себя Кода. Растерянно опустил руки. «Не сейчас!» – решил он.       Прошел еще один урок. «Давай же!» – Юноша, дождавшись звонка, вышел из-за парты. Мимо него прошел Сато, а за ним – Урарака. И Кьёка оказалась в компании любопытной подруги!       Еще одно занятие. И еще. Кода не находил себе места. Наконец, залился весельем звонок на большой перерыв. Прикусив язык, юноша двинулся к нужной парте. Кьёка как раз встала, и они пересеклись взглядами. Натолкнулись друг на друга в проходе между столами – не отвернешься, не обойдешь вниманием! Девушка вспыхнула, втянула голову в плечи. Кода так вообще весь оледенел. «Н-не могу!.. Ни слова...» – В груди стало тесно, захотелось убежать, спрятаться.       Кьёка посмотрела ему в глаза, приоткрыла рот. Затем поджала губу. «У нее такие красивые, тонкие губы», – с нежностью отметил Кода.       Они вышли из аудитории, прошли по гулким, оживленным коридорам, не смотря друг на друга. Их взгляды встретились вновь лишь тогда, когда позади хлопнула выходная дверь, а под ботинками зашуршала трава, все еще влажная от росы: они были в тени главного корпуса.       «Ну, вот! Надо что-то сказать... – Кода сжался. – Но что сказать? Мама!..»       – Коджи, – негромко, дрожащим голосом позвала Кьёка.       – А-а?       – Т-ты же не против, если я... буду так к тебе обращаться? – уточнила девушка, схватившись за штекеры и смущенно тыча их кончиками друг в друга.       – О-о... м-м-м! – Кода помотал головой.       «Я имею ввиду: нет, не против!» – Оставалось только надеяться, что она поймет правильно!       – Ладно... – Кьёка вздохнула. До боли сжала губы. И пробормотала: – Слушай... Коджи... ты... – Слова давались ей с трудом, голос едва слушался.       Юноша отступил на шаг. Тысячу раз он представлял себе этот момент. «В мыслях я вел себя более храбро!» – Бедняга потупился. Как он мечтал? Подойти к ней. Обнять, легко, обнадеживающе, изящно. Успокоить: «Я здесь для тебя!» А она бы прижалась виском к его груди и зажмурилась...       – Коджи... – Кьёка накрутила провод от штекера на указательный палец. – Ты очень милый маль... юноша. – Она опустила взгляд в землю.       Кода забыл, как дышать.       – ...Но я... ты... не знаешь, конечно же, не знаешь, я никому еще прямо не говорила... – Любимая и вправду зажмурилась, но не расслабленно, а наоборот, от отчаяния, решаясь. – Я... у меня... встречаюсь! Есть парень!.. С Каминари... Каминари... мой... – Она открыла глаза и посмотрела на него, румяная, беззащитная. – Прости! – губами, такими же немыми, неловкими, как и у самого Коды, попросила девушка.

***

      Он такое-то время стоял, не в силах вымолвить ни слова, даже если бы и захотел. А затем его лицо изменилось: уголки губ опустились, брови прогнулись. «Что я наделала?» – пронеслась мысль в голове девушки. Но что еще она могла сказать ему? Только правду.       – У-угу! – Юноша приподнял руки, разглядывая, как трясутся ладони. Извиняющеся взглянул на Кьёку.       Та вздрогнула: в глазах у бедняги стояли слезы. В них было столько боли и детского отчаяния, что девушка сделала шаг вперед. Остановилась, не зная, что сказать и что делать.       Кода кивнул. Кивнул еще раз. У него дрожали плечи и губы. Развернувшись, юноша поспешил прочь, чтобы скрыть слезы.       – Постой! – Кьёка бросилась следом.       «Что? Что я... – Ее тело двигалось само. – Не могу... не бежать!» Она поймала несчастного за руку и потянула, прося повернуться. Ухватила его за рукава и уставилась в лицо.       Кода плакал. Горькие, сдавленные рыдания сотрясали его. Задыхаясь, Кьёка взяла его голову в ладони, чувствуя, как пальцы намокают от слез, катящихся по щекам. Привстала на цыпочки, чтобы быть к нему ближе.       – Коджи... Коджи, посмотри на меня. – Она не знала, что способна на это. Не знала, что сомнения улетучатся. И стеснение тоже.       Прямо сейчас перед ней был не одноклассник, а пострадавший и нуждающийся в помощи. Нуждающийся в герое.       – Коджи, послушай... – Девушка мягко потянула его к себе. Опустилась вместе с ним на колени в мокрую траву. – Послушай, не нужно плакать... Ты обязательно найдешь себе...       Тот жалко сглотнул.       – Я...       Кьёка вздрогнула. Все-таки это было так непривычно – слышать его голос.       – ...Уже... – Борясь с собой, выдохнул Кода. – Уже!..       Лицо у девушки вспыхнуло жаром.       – Коджи, – почти попросила она, – я все понимаю... Все твои чувства! Поверь, мне так жаль!.. Но... разве ты хотел бы, чтобы я была с тобой из жалости?       Кьёка погладила его по щеке, а Кода накрыл ее ладонь своей, прижимая – задержать бы еще на один миг! Девушка повесила голову. Позволила ему это.       – Ты хороший, и добрый, и смелый, – продолжила она. – Да, смелый! И у тебя все будет хорошо. Тебе хочется плакать... Это правильно, я бы тоже... Ну, ну, Коджи, тс-с, тс-с, тише, все будет нормально...       Он всхлипнул, утирая слезы локтем свободной руки. Вздохнул и прошептал:       – Я знаю...       Кьёка взглянула на него, ловя каждое слово.       – Знаю, – повторил Кода. – С тобой... – Юноша погладил ее ладонь. Легонько сжал, чтобы отнять от щеки, и приложил пальцы к ее мягким подушечкам.       Его руки были такими большими. Девушка почувствовала свои игрушечными в сравнении.       – С тобой... уже... – Он говорил с трудом, заикаясь, мечась от неспособности высказаться.       Кьёка вспомнила вдруг себя. Сколько храбрости ей потребовалось, чтобы решиться – и показать другим, чем она живет. Что ей нравится. Девушка представила тот вечер, когда обсуждали культурный фестиваль. Вспомнила Каминари. И голос Коды.       – Ты... уже нашла... – выдохнул наконец юноша. – И... я счастлив. За тебя... Просто...       «Просто тебе все равно больно. Потому что ты чувствуешь настоящее...» – Кьёка легонько обвила его запястье ушным штекером. Ее сердце отчаянно колотилось.       – Т-ты... пойми... я... – Кода втянул голову в плечи. – ...Все равно же...       «Конечно. – Девушка тихонько кивнула. – Конечно же». Разве можно вот так взять – и отпустить что-то настолько прочувствованное? Распрощаться, отказаться за один миг? «Я бы на твоем месте упрямилась бы, пыталась... даже все зная! Отрицала бы, сколько могла... Потом злилась бы, и ходила мрачной – но ты не будешь. – Кьёка вздохнула. – Ты выше этого, Коджи. Ты очень хороший... – Она закрыла глаза. – Попытаешься отвлечься, как-то унять боль. Надо поговорить с ребятами: они помогут и примут... – Девушка похлопала Коду по тыльной стороне ладони, мягко и ободряюще. – И... я надеюсь, что ты забудешь...»       Ей вдруг стало жгуче-тесно. «Не хочу... – поняла Кьёка. – Эгоистично и глупо, но... не хочу, чтобы...» Что-то такое надежное, правильное было в том, чтобы знать: тебя любят так тихо, беззащитно, наивно. «Нет! – Девушка сжалась. – Нет, потому что я тоже тебя люблю... Я хочу, чтобы ты был счастлив и нашел ту, к кому правильно... Коджи, забудь поскорее!.. А лучше не забывай, просто устремись к той, счастливой...»       Она взглянула на него, и осознала вдруг: в том, чтобы всегда молчать, есть и свои плюсы. Учишься понимать без слов. Кода понял.