Девушка с ехидными глазами

Пиздец какая костлявая блондинка в жутковатой маскарадной маске с заячьими ушами. забавно.. Барная стойка кажется слишком скользкой, но её хаотичные движения, скорее напоминающие запертую в клетке птицу, чем танцующую девушку, оказываются по-приятному уверенными и продуманными. Пропитанные спиртом мальчики смотрят — нравится. Тебе тоже — то, что она периодически поглядывает вниз, дабы не задеть твой телефон и высокий стакан. Примитивное мохито плещется под языком. скользит по горлу, оставляя лёгкую кислинку. щиплет. А идея проветриться, отвлечься от учебы и повседневного однообразия оказалась напрасной, и привела к разве что к раскалывающейся башке и ноющим ногам. Клуб пульсирует единым массивным организмом. В висках давит, а грудная клетка, кажется, уже разрывается пополам от давления долбящих битов, и сердце вот-вот выскочит, разорвав по швам лиф нового платья. Вот только всё стихает. Быстро-быстро, и свет тухнет так по-киношному, когда на платформе, излюбленной фривольными танцовщицами, проявляется мутный силуэт, контур которого старательно очерчивают слепящие прожекторы. Тебе удаётся разглядеть — это девушка с ехидными глазами, что молниеносно ловят в себя вспышки стробоскопов, беззаботно и с некой игривой непосредственностью изучая толпу, пока мелодия из колонок становится громче; зачаровывает, обволакивая зал, потрёпанный современными, чертовски безвкусными треками, и беснующиеся люди все как один замирают, уставившись на неё. Блондинка в заячьей маске пропала с барной стойки, словно её здесь и не было, а невыносимое перенапряжение обхватывает тебя так крепко, что живот по-странному сводит, а пред глазами всё плывёт пёстрыми огнями. Тебе бы на воздух. А лучше — в постель. Загипнотизированные тела просачиваются ближе к сцене, ты — напролом, против системы, в обратном направлении и не без чувства, что тебя словно течением уносит всё дальше от выхода. Но к твоему удивлению, клубок змей выпускает тебя из своей хватки уж слишком быстро. Мелодия кажется гипнотизирующей, слишком глубокой и дикой, чтобы потрёпанный мозг смог ей поддаться, а до коридора, ведущего прямиком к выходу, оказывается пара шагов. Ты видишь насыщенно-синий лоскут неба в проёме открывшейся двери. А после — девушка с ехидными глазами начинает петь. И тебя парализует. Крышка захлопывается под стать входной двери, перекрывая приток кислорода, а вечно колотящееся сердце то послушно успокаивается, то вновь начинает интенсивно качать кровь. Может, это не привыкший организм даёт реакцию на казалось бы незначительную порцию алкоголя.. Знобит. А до одури слащавый голос разворачивает тебя медленно, на 180, и кажется, не собирается отпускать. Она похожа на египетскую царицу: чёрные, как мазута, волосы обрываются строгой линией, не касаясь плеч, острые черты лица и ровный строптивый взгляд, прожигающий пустоту. И тонкая линия губ в паре сантиметров от микрофона. Неподдельно прокуренный, но патологически сахарный голос льётся мёдом прямо по ушам, лёгкой дрожью, едва касаясь. Вакуум. и адски жарко, как внутри полиэтиленовой плёнки в тридцатиградусную. Как в выжженной солнцем Сахаре. И по-странному дурно, когда ноги гнутся пластилином, затягивая тебя всё ближе к сцене, в вязкую бездну околдованных тел. и ты тонешь. в этих запахах дешёвых одеколонов, пота и алкоголя, словно в зыбучих песках. Она выпускает мутную дымку из под своих ресниц: та расслаивается, заполоняет собой пространство, пробирается в лёгкие и впитываясь в них намертво. Тесно. и так горячо. Лёгкий арабский акцент добавляет общему туману чего-то особенно запутанного и неразгаданного, а набор слов, слетающий с её губ, сливался в единое заклинание. В проклятие, сотни лет назад зарытое глубоко под пустынными песками, найдёшь — всё человечество ждёт катастрофа, хаос, стихийное бедствие. И ты видишь — по искрам в абсентно-зелёных глазах — у неё точно есть координаты. И от неё веет бешеной независимостью. Свободой. Анархией. Как от богини, спустившейся на землю — посмотреть на простых смертных. Обернувшись, тебе становится не по себе от одинаково неестественного блеска десятков пар стеклянных глаз, устремлённых на неё. Наверное, истинная зависимость, захватывающая рассудки, выглядит именно так. В придурковатой ветровке с натянутым на затылок капюшоном и бесформенных брюках с какими-то подростковыми кроссовками в придачу. С до чёртиков игривым взглядом и одержимой ухмылкой. Песня, тянувшаяся долго, неторопливо растягиваясь липкой жвачкой, обрывается неожиданно быстро. Всё затихает. и снова гаснет свет. Она испаряется со сцены, стоит только зажмурится на несколько секунд, а десятки глаз мгновенно становятся осознаннее и живее — люди вновь возвращаются на землю откуда-то с небес, и хаотичной россыпью рассеиваются по залу… К чёрту. Хочется дышать. сильно. «Интересно, а как она пахнет…» Летние ночи не такие дружелюбные, какими могут казаться, и мгновенно проявившиеся мурашки — явные тому свидетели. Позади остаётся кипящий поток голосов, сливающихся с криками из колонок, и вязкое чувство наполненности, стремительно сменившееся привычной горьковатой пустотой. А в твоей съемной в двух минутах отсюда мягкая-мягкая постель и новый чай с чабрецом ждёт на верхней полке. До нужной улицы — поворот направо и всего квартал до узкой арки. Вот только внезапно проснувшаяся надежда тянет за угол, и обходя здание клуба внезапно понимаешь — тебе прямо. сегодня и всегда. Вечно мутное и невзрачное небо впервые вмещает в себя миллиарды почему-то мерцающих разными оттенками звёзд. Ты почти придумала, какое желание загадать, вот только как назло — ни одна не падает. Они похожи на мигалки полицейских машин, окружающих возможное место преступления. Холодные и горячие. Красные и синие. К черту звёзды… Телефон садится, а пару часов назад мама в подробностях рассказала все последние новости, уместив их в широкие окошки сообщений. Глаза бегают, цепляясь за слова о том, что сестра «ну совсем не слушается, и вместо уроков гуляет с мальчиками», что «тебе бы кушать побольше, а то совсем худая», что «главное тебе сейчас заниматься учёбой и поменьше смотреть свои сериалы». Она, как и обычно, интересовалась, чем ты занимаешься. «Да ничем особенным, мам, вот сижу на заднем дворе клуба посреди ночи, с раскалывающейся головой и надеждой в последний раз увидеть странноватую девушку, которая своим мистическим голосом заставила меня забыть, как дышать.» Это ты, конечно, не отправляешь. В окнах соседних зданий периодически загораются и тухнут тёплые огни — люди здесь слишком любят ночь, спать ложатся только под утро. А пока чьи-то звонкие шаги приближаются к выходу, сердце — к последней станции. чтобы сойти. выскочить, приблизившись к остановке. Но пульс возвращаются к привычному, а костлявая блондинка (с барной стойки) в невзрачных шмотках, параллельных её «рабочим», с трудом справляется с тяжеленной скрипящей дверью и мельком оценивает тебя взглядом. — Тухло сегодня, я так загнусь скоро, — она скорее по инерции протягивает банку то ли пива, то ли джин-тоника (ты не замечаешь), а на неловкое, отрицательное кивание реагирует с каким-то ироническим смешком и взмахом руки, из серии «ну, как знаешь», — чтоб ты понимала, у нас мало того, что зарплату урезали, так ещё и безоговорочно по 80% с чаевых начальству, и вот нахер оно надо, скажи? — Тхах, ну… я не знаю… — щелчок открывшейся банки нарушает неловкую для тебя тишину, успеваешь отметить — без заячьей маски она куда интереснее. И ты права: у неё довольно неплохое личико, но безвкусные перманентные губы и болезненные мешки под глазами всю малину портят. Чувствуешь себя до ужаса некомфортно в подобной «компании», но не без ноты отчаяния понимаешь: в её плевках на высушенный асфальт безрассудства да вольности больше, чем во всей твоей жизни, где самое интересное за последний год — это сломанный мизинец об дверной косяк и поступление в нормальный такой, престижный вуз Европы. Мама до ужаса гордится. сестра — до пизды завидует. а тебе бы повеситься.. а лучше — пожить… — Слушай, я тут подумала, — она как-то внезапно приближается, вырывая из мыслей о том, как бы покультурнее отмазаться от этого диалога, — а ты миленькая.. не, я серьезно. Может прогуляемся? Я тебе один бар покажу, получше этого, там хоть есть, на что посмотреть, — она крутит меж пальцев твои натуральные светлые волосы, намного более симпатичные, чем её, высушенные дешёвым оксидом. Ты не привыкла к такому вниманию. Растерянность прижимает за глотку, пока она дышит горьким, тошнотворным спиртом прямо в губы, а тебе бы провалиться сквозь землю, вот только… — Зайка, слушай, иди повиляй своей задницей в другом месте, ты щас девчонку до белой горячки доведёшь, — скрипучая дверь с грохотом закрывается, выпустив девушку с ехидными глазами из облака спёртых запахов прямо сюда, на свободу, уместившуюся в ограждённом решетчатым забором дворе с мусорными баками около кирпичной стены, и звёздным куском неба, торчащим между невысокими крышами, — ты же видишь, она не лесбиянка.. А причиной белой горячки если и становится, то не блондинка, уходящая за угол со смачным факом ей в ответ, а змеиный взгляд, сканирующий тебя с ног до головы скорее от скуки, чем из интереса. Без заминки сев на пыльный асфальт и подогнув под себя ноги, она щёлкает зажигалкой, поднося её к зажатой в губах цигарке как-то по-детски забавно, и эта манерная инфантильность мгновенно располагает, слегка приглушая бившийся под кожей мандраж. — Ты чего так улыбаешься? — Извини, ничего не подумай, но ты похожа на молоденькую девочку, которая впервые пробует украденные сигареты тайком от родителей.. — Кто бы говорил… — возникшая улыбка мгновенно растворяется, а колючие глаза, прячущие в себе песчаные бури, рассыпают под твоим платьем кучу мурашек. — Ты младше меня лет на 15, и выглядишь невинной овечкой, которая впервые за пару прожитых десятков выбралась в место, где люди курят бяку, говорят запрещённые слова и лезут друг к другу под юбки. Ее севший голос шершавой наждачкой проходится по ушам, слетая с тонкой линии губ вместе с полупрозрачной дымкой. Прикусываешь язык, пока руки непроизвольно скрещиваются на груди, а она улыбается по-противному самодовольно и миленько, слегка пожав плечами. Где-то в грудной клетке вспыхивает пожар. а её смешок с заметной издёвкой — как порция бензина. — И вообще, что ты тут делаешь? Библиотека чуть дальше… — Что ты хочешь от меня? — Хочу задеть тебя, подколоть, зацепить, разве не очевидно? — Зачем?.. — Да скучно мне.. — так легко и невзначай, словно в этом и не было никакого смысла. Она, сквозь тяжело поднимающиеся ресницы, смотрит куда-то в космос, отражающий её наигранную стервозную непосредственность. Ты медленно закипаешь; ты бы никогда не назвала себя хорошей девочкой, но миловидная внешность и вечная стеснительность на протяжении всей жизни делали своё дело — окружающие видели тебя именно такой. У неё уголки губ подскакивают вверх. У тебя — зубы скрипят. «Ну давай, девочка, удиви меня…» Глаза загораются. Рамки трескаются. Ты — в каком-то глупом порыве кипящей злости и желания что-то доказать — оказываешься более чем близко, и, выдернув из её пальцев тонкую папироску, подносишь к губам. Делаешь вдох. На выдохе — вроде дышишь, и совсем не кашляешь. а хочется. В глотке — сухо и горячо, а твоё нарочито серьезное лицо едва ли не превращается в совсем другое, наполненное отвращением и дрожащей между пальцами тревогой от чего-то безоговорочно запретного, от чего-то, что ты никогда не хотела пробовать. от чего-то, что оказывается в твоём организме, оставляя отпечаток. — Впечатляет, — она встаёт с асфальта, оказываясь с тобой на одном уровне, пока в ее голосе пробегает едва сдерживаемая ирония, — вот только ты, я смотрю, даже не думала зажать край, а я не пользуюсь фильтрами, и теперь половина дряни в виде мелких крупинок табака осела на стеночках твоих девственно-чистых легких. Ты невольно морщишься. Она — обольстительно улыбается. Хоть и с насмешкой, но морщинки в уголках глаз говорят, что искренне. Ты почти веришь. «Да я шучу, господи…» Она молчит. До ужаса далёкая и невозможная, но каким-то образом оказывающаяся смертельно рядом. Не иллюзия. Не оазис среди мутной раскалённой пустыни. Колючая, но такая притягательная реальность. Яркая краска на сером полотне твоих дней, сплетённый в один сплошной, нескончаемый.. вечный. Чёрные волосы блестят под вспышкой блеклого фонаря, играясь в ветром. Ты хочешь стать им. Чтобы касаться её волос.. зачем-то…. Ловким щелчком её пальцы выбивают почти истлевшую папироску из твоих — она становится маленькой оранжевой точкой на бездонно-темном асфальте. Тебе становится холодно. а внутри — что-то плавится, мучительно медленно, невыносимо долго. — Не, ну знаешь, — змеиные зрачками ползут вдоль твоих губ, впервые за жизнь коснувшихся клубка дыма, — это было очень даже смело. Чем ещё удивишь? Она — чума. сбивает тебя с ног, как Европу в 46-м — безжалостно и дико. А тебе, похоже, есть, чем удивлять, и ты мгновенно понимаешь это, когда твои поддавшиеся импульсу пальцы аккуратно касаются её лица. Мираж не рассыпается на мелкие частички. Острые скулы и сжавшиеся губы электризуются, готовясь пустить по твоим рукам высоковольтный заряд. Дрожишь.. а скорпион, намертво запертый чернилами под кожу ее шеи, не пустит тебя не на сантиметр ближе. Слишком рискованно. Чрезвычайно опасно. Но твою — защищать некому. и она знает. Острые змеиные зрачки опутаны колючей проволокой. В твоих светло-голубых радужкам — нет защиты; они чисты и предсказуемы, ты знаешь. Как зеркала, отражающие в себе все возникающие мысли. Адреналин четким пульсом отдаётся в висках, пальцы немеют, а ноги приклеиваются к асфальту — ты мгновенно впадаешь в ступор — она мгновенно замечает. она приближается. Оставляя между вашими лицами невидимую грань в пару сантиметров. Нервный глоток кажется громче, чем ожидаешь. А от неё пахнет чем-то до ужаса нежным. От неё пахнет бергамотом, по-неприятному терпким табаком и свободой. Бешенством. Патологической потерей рассудка. Мимо проезжающий автомобиль обжигает фарами. А потом — она смеётся. Едко и сладко, разрезая окутанный ночным туманом двор, пока люди внутри внешне спокойного здания выбрасывают из себя скопившееся напряжение вместе с криками под пиздец какие безвкусные песни. Она делает пару двусмысленных шагов назад, поднимая руки вверх. Капитуляция. Белый флаг. «Я тебя не трону, не бойся». Чувство испарившийся возможности бьет чуть ниже горла. Ты ведь могла.. но ты испугалась. как и всегда. Она как-то неестественно невинно прикусывает ноготок и пробегает глазами по темному-темному небу. — Ладно, без обид, о’кей? Я не хотела над тобой шутить или что-то в этом роде, просто я.. у меня настроения нет.. — А у меня есть текила. И половина утренней пиццы в холодильнике.. хочешь?.. Смущенный кивок и быстрое, совсем детское хлопанье в ладоши никак не стыкуются с тёмным и чрезмерно бунтарским образом. Контраст режет глаза. Тебе, почему-то, нравится. — Считай, что я так извиняюсь.. — она хитро улыбается, накидывая на твои плечи ветровку, снятую со своих. Как-то по-странному заботливо, что ты мгновенно согреваешься. Но так не по себе, когда бабочки режут живот изнутри своими картонными крыльями, а эйфория растекается по телу необъяснимым теплом. Хочешь говорить обо всём — мгновенно забываешь слова. А мелкие звёздочки с интересом смотрят на вас откуда-то с высоты. Ты машинально щёлкаешь выключателем — лампочка, лишь едва походящая на скромненькую люстру за счёт узорчатого ободка, заметно так шумит и периодически мигает. Стены ободраны в нескольких углах, и совсем тонкие; там, на улице, нечастые автомобили проносятся звуковыми вспышками, визжат многолетними шинами на поворотах. Квадратных метров оказывается катастрофически мало — ты впервые приводишь кого-то в своё временное место жительства. Девушка с ехидными глазами разувается быстрее тебя, небрежно откидывая кроссовки куда-то в сторону, к твоим каблукам, и с ходу улетучивается к холодильнику за обещанной пиццей. Ты слышишь — она мечется по крохотной комнатке. Только лениво стягиваешь с плечей её ветровку, а на кухне уже топ-топ; хлопает дверь холодильника, топ-топ; микроволновка пикает и начинает гудеть, топ-топ-топ. Ночь оглядывает свои владения, пуская по улицам лёгкие взмахи ветров. А дома тёплый пол. Почти уютно. И микроволновка пищит долгих три раза. Не успеваешь сделать шага, а она внезапно высовывается из-за угла с широко-открытыми глазами и слишком большим куском пиццы во рту. — Ты же не против?.. Ты улыбаешься, отвечая, а она, так мило и по-детски очаровательно кивнув, скрывается за углом. Ты улыбаешься шире. Ещё шире. А вечно гудящая лампочка перестаёт мигать. Подливаешь дорогущую текилу в картонную упаковку апельсинового сока за 50 центов, она смеётся, громко-громко, ты тоже — совсем бесшумно — запаса кислорода перестаёт хватать, а твой мобильный поёт русским песнями про трамваи, забытый отрезок и вечное лето. Голова кружится, она — чёрной кошкой заполоняет собой скрипящий подоконник, как-то до ужаса бережно закручивает табак в тонкую бумажку, машинально проскальзывает по её краю языком. — Блять, у меня зажигалка в кармане ветровки, я забыла… — Принести? — Забей, — она соскакивает с подоконника так же быстро, как ты со слишком неловких тем, — иди ко мне… Всё оказывается до катастрофы банальным — она утягивает тебя танцевать, с будто обещанной дистанцией, соблюдая твои границы, которых нет. Про которые ты забыла.. которых не было. никогда. Ты подкрадываешься ближе, так, что её волосы, взъерошенные и непослушные, периодически касаются твоего лица. Так же, как ты — её плеч, когда она поворачивается спиной, запрокидывая голову вверх, окуная тебя в бесконечно чёрные пряди. Она двигается по-змеиному медленно и вязко, а у тебя темные точки перед глазами и низ живота упрямо тянет, как липкой жвачкой. и скорпион наблюдает с безмерным упрёком. Шум в ушах и красный свет в тот момент, когда ресницы опускаются вниз, и твои пальцы — тоже, по её бёдрам. Она оправдает тебя тем проклятым мартини. Ты — не оправдаешь себя никак. Смертельный приговор в зелёных глазах — она резко возвращает зрительный контакт, оплетая руками твоё тело, оставляя отпечатки, метки, десятки клеймо, и в голове миллионы салютов. и только сердце скачет, как на углях. и мурашки выбежали спросить «что случилось?» Музыка с твоего телефона кажется пиздец какой нелепой, по сравнению с тем, что ты слышала сегодня, когда египетская царица заполонила своей энергетикой душный-душный зал, дрожащий под неоновыми огнями. — Ты так красиво пела.. Подведённые насыщенным чёрным глаза выглядят неестественно скользкими и блестящими, по-животному дикими и совсем немного понятными. Совсем чуть-чуть. Но тебе хватает. Чтобы понять — они съедают тебя. Топят. Придушивают. А потом — она опускает подбородок, и густая челка прячет их, давая тебе отдышаться. «У тебя пара секунд, дорогая». Ты делаешь глоток. и они выстреливают. Задыхаешься (она накрывает тебя своим жаром, как приступом астмы в самый неподходящий) когда так хочется дышать, так хочется ощутить всё, до последнего. Абсентный скользкий взгляд волочится по твоей шее — ты чувствуешь — электрические заряды пробегают под кожей совсем по-настоящему. Её губы касаются твоего плеча, а тебя передергивает от ощущения, будто всё вокруг стало пустотой, скучной иллюзией, и есть только она — ленивые глаза с поволокой, пронизывающие насквозь, язык, скользящий по твоей покрывшейся мурашками шее, и завораживающий шёпот, горячими волнами обжигающий, режущий на части, на мелкие кусочки. как острыми ножницами. чик-чик. и всё. Челюсть сводит и мышцы хаотично подрагивают, а её величество похоть сжимает сознание в тиски, блокируя миллионы вариантов твоих действий, оставляя только один — истинный. Змеиные глаза вспыхивают, зрачки впиваются больно, ты почти веришь, — она почти случайно. Твои ноготки очерчивают контур до невозможности идеального лица. Текила — единственный шанс. И колючий ток ударяет в виски — её губы оказываются аномально сладкими, в ноздри врываются пряные, ядрёные сгустки запахов, до ужаса незнакомые и фантомные, будто выдуманные, — до того дурманят рассудок, заставляя его плавиться вязким воском и оседать по стенкам черепной коробки. Заставляя дрожать и не иметь возможности пошевелиться. и не хотеть этого. Именно таким представлялся тебе запах смерти. Теперь ты знаешь и вкус. Она впитывается в ослабленную душу, становясь въевшимся чёрным пятном на чём-то нетронутом, светлом. Не вывести. Ни одним отбеливателем. Лисьи повадки просматриваются в её касаниях: вязких, жадных, но чертовски уязвимых, и черт бы побрал эти пальцы, когда они скользят по тебе, ведя за собой очередную бурлящую волну мурашек, что осыпаются по поверхности бледной кожи. А тебе не хочется. Ничего, кроме как растянуть этот момент ровно до бесконечности; банально целоваться, поглощая друг друга, и ловить языком капли разбавленного сока с её пальцев, окунутых в стакан и поднесённых к твоим губам. Сок горчит — цитрусовая кислятина разъедает изнутри почти так же быстро, как утро подкрадывается к спящему городу в виде бежево-розовых облаков. А позднее, под утро, мама наверное, как обычно, расскажет кучу новостей, красочно расписав их в длинное сообщение. А потом девушка с ехидными глазами будет шептать в твои губы что-то умопомрачительно важное, долго-долго, растягивая вязкой песней с оттенками Египта, золотистого песка, старых-старых фараоновых гробниц. Что-то такое же мистическое и неразгаданное. — А знаешь, я столько всякой гадости за свою жизнь натворила, — подушка окажется чрезмерно подходящей, чтобы вместить вас обоих; её, выдыхающую белый дым, и тебя — ловящую его бордово-красными губами, — мне хочется надеяться, что Аллах простит мне мои грехи, и пошлёт за мной ангелов, что вознесут мою душу на небеса, к воротам рая.. — её голос призрачным эхом испарится под потолком, пока ты будешь долго-долго думать, что сказать. — Тебе так важно попасть туда? — Там будешь ты. — Не знаю… — ты посмотришь ей прямо глаза, мучительно пьяные и такие непонятные, — мы верим в разных богов, а значит, и наши места там, в раю, на небесах, будут совсем далеко друг от друга… В ответ незнакомые иероглифы проползут ровной линией позвонков по ее спине, где-то в мыслях ты будто читаешь — каждое слово, по слогам. По факту — ни черта не поймёшь. а так хочется... А потом — она испарится из твоей квартиры, как только тебе удастся уснуть. Солнце будет висеть ровно над сухими крышами, когда ты проснёшься, и таблетка аспирина с привкусом чужой сладкой-сладкой помады зашипит под языком. Она оставит от себя только свой пряный аромат, затуманенные мысли, резкое желание курить и пачку RAW*, в очередной раз открыв которую через пару тройку дней ты увидишь бледное «بناء منزل بالنسبة لي في الجنة بالقرب منك»**, выведенное простым карандашом на последней бумажке. Она знала, что ты начнёшь курить. Она знала всё. Но всё это — потом. А сейчас — за окном начинает светлеть. Лёгкая музыка до сих пор звучит из динамика, ты играешь с ее волосами — как ветер — легко и непринужденно. Огненно-красным сочится печальный рассвет. Земфира поёт про такого-же цвета любовь. А на телефоне ни одного сообщения — у мамы нет для тебя новостей.