Электрический мальчик

      — Клянусь, я обязательно убью этого придурка, — электрические глаза Скарамуччи метают молнии, пока сам он чуть ли не бьёт от злости воздух, — почему я вынужден работать с такими уникумами?!       Казуха хотел бы успокоить юношу лёгким поглаживанием по голове, взять за руку, но боялся даже тронуть его сейчас — током точно сшибёт. Да так, что потом электрический ожог останется на мягкой коже. К Скарамучче тяжело подступиться, когда он находится в подобной агрессивной истерике, приходя домой после изматывающих вызовов на всевозможные расследования.       Лично Тарталью (идиота-без-тормозов) Казуха не знал, ну вот как-то не доводилось встречаться. К счастью, наверное. Потому что даже по поверхностным рассказам своего парня, Казуха страшился, что перед рыжим маска его напускной милости тут же слетит. А ведь стояла она для всех незнакомцев по умолчанию. Невыносимый, вызывающий, несносный, даже безумный — вот такой портрет складывался в голове.       Работать с ним в паре Скарамучча решительно не мог. А когда вынуждали обстоятельства, то «отходняк» был именно таким, как сейчас. Скарамучча в бешенстве, как бомба замедленного действия, по фитильку которой умело ходил, балансируя, Казуха. Да, юноша ещё не взорвался окончательно. Когда это произойдёт, можно молча собирать вещи и съезжать к матери на пару дней, давая злобному комочку, наконец, потухнуть.       Желательно всё же предотвратить страшное представление нецензурности и всеобъемлющего негодования.       — Блять, ну ты слушаешь меня? — развёл руками Скарамучча, приподнимая обе брови к переносице, не в гневе, но всё-таки в раздражении. А как же не слушать? Не внимать каждому слову — себе же беду нажить.       Внезапно грозовые тучи в помещении расходились сами по себе, точно так же гасли чужие аметистовые глаза. Читалась лишь усталость, запредельная заёбанность. Именно так.       Казуха плевал на светлые отголоски разума, стискивал возлюбленного в объятиях, пока тот лишь хмурился на шуршание своей болоньевой куртки. В тёплом пуховике обниматься неудобно, а ведь они до сих пор не ушли дальше порога своей квартиры.       Скарамучча уткнулся острым подбородком в такое же угловатое плечо блондина, мычал сдавленно и пялил в серую стену коридора.       — Ну почему я должен быть в паре с ним, ты не знаешь? — уже совершенно спокойно вопрошал у Казухи — или у стены, непонятно, — Скарамучча. — Какой-то вызов за город и вот, этот идиот проклятый материализуется рядом со мной. Довольный такой, лыба до ушей.       Тарталья и правда любил стебать всех вокруг, этого у него не отнять. Стебать, насмехаться, подшучивать — всё успешно практиковалось на коллеге, ведь реакция у него всегда была… бурная. Такая, которая и нужна подобным весельчакам. Клоунам — добавил бы Скарамучча, если бы умел читать чужие мысли.       — Ну хочешь я как-нибудь с ним это обговорю? — заботливо интересовался Каэдэхара, руками пробираясь под слой одежды. Буря миновала, значит в нынешней ситуации необходимо уличить момент и отвлечь Скарамуччу чем-то посторонним.       «Спасибо, мам, не нужно» — хотел съязвить грозовое облачко на входящее предложение, но угрюмо промолчал. Разгорячённые ладони на собственных боках и животе интересовали гораздо больше.       Казуха знал, как завладеть вниманием. И он знал, каким именно образом Скарамучча предпочитал снимать любой стресс.       Каэдэхара помог брюнету снять верхнюю одежду, параллельно целуясь с быстро заведённым парнем. Скарамучча налегал бессовестно и будто бы вседозволенно, решительно откинув негатив на какого-то там Чайльда Тарталью. Каким бы крутым он не показывал себя в детективном деле, его дома ждали визжащие братья и сёстры, а вовсе не терпеливый, миловидный возлюбленный в красном кухонном халате.       Казуха отказывал себе в желании прижать Скарамуччу прямо к ближайшей стене, трахнуть там же, но всё-таки комфорт очень важен. Хоть и видя эти красные щёки и припухшие губы, не скажешь, что Скарамуччу как-то сейчас заботило, где именно его возьмут. Но Казуха вёл их обоих в спальню, придерживая за талию.       Блондин сминал любимые персиковые губы в поцелуе, языком позволяя себе пройтись по чужим губам и даже юркнуть чуть глубже. Тонкие пальцы с нажимом вплетались в белёсые волосы, вызывая приятное жжение. Оба хотели и буквально горели от желания, знали, что через считанное время получат излюбленное наслаждение.       Прерывать поцелуй не хотелось совершенно, но Каэдэхаре пришлось. Он скинул с себя домашнюю одежду и этот идиотский фартук, который Эи подарила им на годовщину отношений. Вещи остались лежать на полу. Казуха завалился спиной на кровать, со смешком утягивая на себя Скарамуччу, который всё ещё почему-то не раздет. Исправить эту промашку не составляло труда, параллельно выцеловывая губы и кусаясь слегка, блондин освободил сверху сидящего Скарамуччу от лишнего.       Руки невольно тянулись к подтянутому телу, едва рельефному прессу, Казуха гладил любовно каждую линию, каждый участок кожи, заставляя Скарамуша краснеть пятнами в области ушей и щёк. Ведь мурашки по телу шли без остановки. И это мило, подмечал для себя в который раз Казуха. Чертовски мило.       Стоны Скарамуччи ласкали слух, даже удивительно, как этот парень мог быть таким абсолютно разным в промежутке десяти минувших минут. То способен наэлектризовать всё здание, то ёрзал неловко от любого прикосновения, как от лёгкого удара током. Казуха позволял себе заслушаться чужим голосом, понимая, что в скором времени сможет лишь вспоминать отрывки их уединения. Работа часто разлучала их на неопределённый срок. Но чем дольше этот самый срок, тем чувственней они отдавались друг другу потом.       Истекающим членом Скарамучча тёрся о вставший орган блондина, дразняще прикрытый нижним бельём. Фрикции о ткань не такие удовлетворяющие, как хотелось бы, Казуха вновь насмешливо давил в себе улыбку, видя тщетные попытки юноши доставить себе удовольствие. Засмеяться сейчас равнялось остаться без секса, да ещё, наверное, без живой подушки на ночь. Уже знаем, практиковали, больше Каэдэхара показушно хихикать не шибко хотел. Скарамучча так ладно сидел на его бёдрах, что тревожить идиллию совсем не хотелось, и всё же Казуха приподнялся чуть, стягивая последний элемент гардероба.       Касание разгорячённой плоти и чужого возбуждения вызывало маленькую искру, Казуха клянётся, что чувствовал.       Далее по заезженной системе Скарамучча опустился Казухе в ноги, вобрал губами орган сразу, не церемонясь с ласками. У них вообще особого разнообразия в сексе не было: как показал опыт, Скарамучча просто любил, когда его трахали, на его возбуждение не влияли ни поза, ни место. Разве что количество ласк перед самим процессом, да и те скорее влияли на раздражение, нежели на другие факторы. Хотя бывали дни, когда брюнет так и тянулся за каждым касанием, позволял одаривать себя поцелуями до бесконечности, пока сам не начинал жалобно скулить.       Казуха млел, его трясло под властью умелого рта. Скарамучча сосал бессовестно пошло, сам, наверное, не подозревал, как по-блядски выглядел в такие мгновения. Чёлка липла ко лбу, ресницы закрытых глаз дрожали, а губы так притягательно растягивались буквой «О», что хотелось заставить брать по самое горло. Посмотреть, как недовольный вечно Скарамучча давится крупным членом в попытках глотнуть немного воздуха. И брюнету бы понравилось быть униженным подобным образом, в этом Каэдэхара уверен на сто один процент. Просто самостоятельно он не стал бы вдавливать Скару носом в лобок, слишком любил. Слишком дорожил.       Заканчивая, Скарамучча подтёр губы и потянулся требовательно за новым мокрым поцелуем. Ощущать свой же вкус на языке другого человека донельзя странно. Нет. Приятно. Каэдэхаре стыдно даже.       Смазка, как и всегда, лежала в прикроватной тумбочке. Казуха поставил Скарамуччу в коленно-локтевую и даже как-то налюбоваться не успел, а уже проник внутрь скользкими от лубриканта пальцами по самые костяшки.       Брюнет промычал что-то невнятное в простыню, глушил стоны, засранец — понимал Казуха, ведь хотелось, чтобы кричал его имя и извивался. Поглаживающие, время от времени немного резкие движения внутри не доставляли дискомфорт, разве что твёрдый член войдёт куда приятней и глубже, до упора.       Кожа спины Скарамуччи чуть блестела от пота, вызывая желание облизать или даже прикусить мягкий бок. Казуха поцеловал загривок, вводя пальцы в нутро с особым остервенением, и от спектра чувств Скарамучча поджал пальчики ног и всё-таки сладко, протяжно простонал. В голос, как Казуха и любил.       Ждать больше бессмысленно, они оба на пределе, и если Казуха прямо сейчас не войдёт в эту податливую и тугую задницу, то, вероятно, сойдёт с ума от перевозбуждения.       — Ты сегодня как мышь тихий, — каким-то ну очень язвительным тоном подметил Казуха, размазывая сгустки смазки по покрасневшей дырочке. — Неужели Тарталья так над тобой удачно пошутил?       Теперь, когда разум Скары отключён подчистую и ждёт лишь ощущения заполненности и грубых толчков, можно и поиздеваться немного. Совсем чуть-чуть. Сам Скарамучча однажды признался, что раздражение во время дикого возбуждения — это «лучшее сочетание за всю его чёртову жизнь». Так что, почему нет?       — М-мх… Он опять о матери и сестре заладил, подонок, — Скарамучча и стонал, и шипел от подступившей злости. Казуха уже тёрся влажной головкой о вход, готовый в нужный момент войти целиком. — Говорит, мол, не нужен я ей совершенно, она даже тебя — моего парня — любит больше. И как мне, бляах-х-х, это ещё воспринимать? Он ещё шуточки такие тупые придумывает.       Скарамучча пытался самостоятельно насадиться на манящий член, слюна текла из уголка губ, но Казуха дразнил с каким-то детским ехидством, отстраняясь и вновь притираясь близко-близко, практически толкаясь вовнутрь.       — Он никогда не устаёт шутить на тему моей семьи, это вообще нормально? — чуть ли не хныкал брюнет то ли от обиды, то ли от тотального изнеможения. — А ещё мой рост волнует его не меньше! Блять, ну ему же двадцать четыре скоро, а он-       Договорить предложение не выходит, Казуха проникает до основания, не предупреждая, вырывая щекочущее низ живота, протяжное «Боже, да-а» у Скарамуччи, и затем гортанный стон сущего облегчения. И Тарталья вновь отошёл на второй план, когда Каэдэхара небрежно толкнулся ещё глубже, хотя казалось бы — это их предел. Скарамучча настолько влажный, пульсирующий и даже мягкий, что Казуха едва ли воздержался от грубой хватки на этих нежных идеальных ягодицах.       Вместо этого блондин поместил ладони на бока Скарамуччи, сжал — а как иначе? — и задал какой-то неопределённый темп, давая Скарамушу привыкнуть к размерам внутри. От поступающих движений тот грудью тёрся о простыни, колени разъежались и норовили подогнуться, а кто виноват, что Казуха так хорош во всём без исключений. Удивлённое «жёстче» слетело с губ быстрее, чем Скарамучча понял, что за бред он ляпнул. Но потом стало плевать, ведь Каэдэхаре дважды повторять не надо, он любую просьбу в постели мог исполнить. Член раз за разом выходил практически наполовину, но не успевал стонущий Скарамучча опомниться, как его тут же вгоняли обратно, погружая всецело с хлюпаньем смазки. Брюнет периодически сжимался на нём, от чего у Казухи звёзды из глаз. А юноша всё также продолжал сжимать стенки и подмахивать задницей, как самая настоящая шлюха, только вот Каэдэхара знал, что такой развратный вид всегда будет доставаться ему одному.       Захлёбывающийся в страсти, дёргающийся на крепком органе Скарамучча его, больше ничей. И этот парень до странного обожал ощущение, словно им грязно воспользовались.       Скарамучча не касался себя, зато отлично чувствовал, как текло уже с обеих сторон, пока из него нещадно выбивали воздух. Ему стыдно, он вновь краснел, ну что за прекрасное чувство. Когда Казуха заполнит его сзади спермой, он определённо будет смотреться восхитительно.       Соски болезненно натирались от застиранного хлопка, однако и это не мешало удовольствию, наслаждению порочным. Почему-то в голове всплыла православная табличка о семи смертных грехах, которую Скарамушу выдавали в школьные годы.       — Я сейчас кончу, Казуха, глубже!       Наверное, единственная просьба, которая будет не исполнена в этот раз, потому что Каэдэхара и так толкался настолько резко и глубоко, что в какой-то момент начал опасаться хромающей походки на завтрашнее утро и хмурого, заёбанного и теперь выебанного по самое не балуй темноволосого юношу.       Повисшее в воздухе желание не осталось, по всей видимости, неудовлетворённым. Оргазм обоих был сильнейшим и безумно приятным. У Казухи свело все мышцы разом, пока пульсирующий член отдавал всё семя внутрь дырочки Скарамуччи. Тот, кстати, всё же рухнул на кровать всем телом, и от его электрической ауры не осталось и следа. Сейчас он скорее жидкое облачко, не более того. Тем не менее звуки сладко кончающего Скарамуччи были лучшей музыкой даже для такого эстета, как Казуха.       «Тарталья неплохо морально подготавливает его к сексу» — думалось со смешинкой Казухе, пока тот менял простынь под обмякшей тушкой, расслабленно поглаживая бледные веснушчатые плечики. Возлюбленный по строгости классики уже в полудрёме, а Казуха скоро присоединится к нему, обнимет со спины и уснёт.       «И какое же счастье, что эти двое так ненавидят друг друга».