Смолвуд

Озорной луч утреннего солнца проскользнул сквозь высокое оконное стекло, упал на ряды деревянных скамеек и, едва опомнившись, уверенно пополз дальше, пока не добрался до лица растянувшегося на одной из скамеек человека и попытался заглянуть ему в глаза: сделать этого не удалось, веки были опущены, а человек мирно спал. Потревоженные светом, тонкие розовые веки нервно задёргались, спящий поморщился и лениво закинул на лицо руку, утыкаясь носом в тёмную жесткую ткань на сгибе локтя. Пара напряжённых секунд как будто бы задержанного дыхания — и вот грудь человека вздымается и опускается с прежней спокойной частотой. Луч, однако, не сдаётся, а зовёт на помощь собратьев. Солнце поднимается всё выше, всё ярче становятся витражные стёкла, жадно ловящие в себя свет и превращающие их в цветные отблески, сверкающие ярко, живо, завораживающе. Воздух весь наполняется этим светом: свет оказывается почти осязаем. Это больше не тонкий лучик, это согревающая, накрывающая с головой волна. Игнорировать её уже не представляется возможным — спящему человеку становится жарко, он убирает руку и сразу сильнее хмурится от ослепляющего сияния. Простонав, он пытается перекатиться в сторону, спрятать лицо и — падает на твёрдый каменный пол. Гулкий грохот проносится по всей церкви и растворяется в воздухе. — Хорошо, хорошо… Пять минут, и я снова весь в Твоём распоряжении, договорились? — хрипло шепчет человек, которым, разумеется, оказывается не явившийся к завтраку блудный Отец. Он чуть двигается, складывает руки на груди, закрывает глаза и остаётся неподвижно лежать на прохладном пыльном полу, в тени скамеек с высокими спинками. Как заядлый выносливый марафонщик, он несколько раз за ночь оббежал все посещённые накануне места и даже парочку тех, что в список не попали: чем сильнее Эшли погружался в отчаяние, тем больше сомневался, что видел потерянную вещь вчерашним днём или утром. Что, если она пропала ещё в субботу? Пятницу? У Эшли была давняя привычка прятать руку в карман и сжимать там в пальцах успокаивающий холод металла. Делалось это настолько неосознанно и произвольно, что он не мог сказать наверняка, насколько часто это происходило. Он даже пожалел, что не сохранил контакты пытавшейся с ним познакомиться девушки в баре: вдруг именно там осталась пропажа? Не зря ему казалась неудачной идея отправиться в бар в ночь, в которую он обычно никогда дома не покидал! Звериное чутьё, должно быть, всё-таки ещё живо и готово помочь... Перед глазами всплыло тонкое бледное лицо с испуганными чёрными глазами, глядящими не мигая. Эшли резко проснулся и сел, чуть не стукнувшись лбом о подставку для песенников. Нет, чутьё наоборот и подсказало ему выйти. Выйти, чтобы встретить сородича. Как бы Эшли ни пытался приструнить зверя, он всегда найдёт лазейку. Эшли со злостью сжал челюсти. Он подобрал ноги под себя, решительно становясь на колени в проходе между скамьями. Бросив отчаянный взгляд на алтарь, на висевшее над ним распятие с измученной, сломленной фигурой Христа, он смиренно склонил голову, перекрестился и быстро зашептал молитву. Ночные поиски сильно вымотали его, но паника и гнетущая печаль, поселившиеся в его сердце, не позволяли усталости обратиться сонливостью: обнаружив, что дверь в дом Ноттингем заперта, он, недолго думая, отправился в церковь, но и там не мог найти покоя, нервно ворочаясь на твёрдой скамье на протяжении нескольких часов. Он то проваливался в небытие, то вдруг просыпался, и чем чаще это происходило, тем страннее и волнительнее становились образы, являвшиеся ему в полусне. Ему виделись люди, которых он знал, люди, встреча с которыми подобна была кошмару: они бередили старые раны, вскрывали уже давно похороненное и оставленное позади. Одни смотрели на него враждебно, другие — ласково, но от каждого веяло холодом мертвеца. Они не раскрывали ртов, лишь смотрели своими кукольными, стеклянными глазами — неотрывно, беспощадно — но Эшли всё равно слышал их голоса, проносившиеся эхом воспоминаний в его голове. Сквозь их неразборчивый шёпот, радостные возгласы, яростные вскрики и бессмысленное бормотание пробивался монотонный гул молитв. Гул нарастал, заглушая остальные звуки, превращался в жужжащий рой, Эшли дёргался во сне, пытаясь сбежать от шума, но не мог, лишь погружаясь глубже в заученные наизусть строки, давно превратившиеся в заклинания, чары от любых побочных мыслей — и чувств. Он и сам непроизвольно начинал повторять слова за голосами хора, его тихий, дрожащий голос сливался с их голосами, тонул в общем потоке, заставляя забыть лица являвшихся людей. Осталось лишь одно, суровое, непроницаемое, нахмуренное. Человек возвышался над ним, как айсберг перед рыбацкой лодкой. Эшли, как и всегда, робел перед этим ледяным взглядом прозрачно-голубых глаз. Он сбился с такта молитвы, заволновался, с ужасом поняв, что забыл слова. Лицо перед ним стало ещё строже, губы сжались в одну тонкую линию осуждения. Таким могло быть лицо Господа, пронеслось у Эшли в голове перед тем, как он наконец перестал видеть и ощущать что-либо — вплоть до пробуждения. Он вздохнул, поднял голову и снова взглянул на большое деревянное распятие, нависшее над алтарём скорее предостерегающей тенью, нежели ободряющим знамением. Тело Спасителя, обречённого предвечно умирать, вытянутое, как у подростка, и худое, как скелет, обтянутый кожей, всегда вызывало в Эшли неизбывную жалость — жалость человека к человеку, но не человека к Богу. Ещё в далёком детстве Эшли, знавшему о евангельских событиях только по детской Библии со странноватыми несуразными картинками, показалась чудовищно несправедливой идея принесения Богом в жертву собственного сына. Эшли не смел утверждать наверняка, понимает ли он верно единство ипостасей Троицы даже сейчас, после пяти лет обучения в семинарии и трёх лет непосредственного служения, а маленькому ребёнку эта мысль и вовсе недоступна: он видит лишь жестокого отца-тирана и невинного сына-агнца, умирать которому, должно быть, вовсе не хотелось. Но мог ли он пойти против воли родителя? Маленький Эшли боялся отца куда больше, чем следовало бы бояться Бога, а потому покорность Христа не вызывала в нём сопротивления — только тоску и симпатию. На воскресных проповедях он осторожно скашивал взгляд в сторону отца, следил за его всегда неулыбчивым, серым выражением лица и пытался узнать, что тот думает о поступке Бога-Отца. Всецело поддерживает? Или, может быть — хотя бы капельку! — не согласен с ним? Выбрал бы отец Эшли, находись на другой чаше весов всё человечество? Брови отца хмурились сильнее, словно он слышал мысли сына, кадык напряжённо поднимался и опускался, а Эшли быстро отдёргивался от него, отводя уже не только взгляд, но отворачивая всю голову. С другого бока чья-то тёплая мягкая рука успокаивающе касалась пальцев Эшли, и он уже не чувствовал такого сильного страха, как прежде. Он наполнялся уверенностью, с силой сжимая руку ещё совершенно по-детски пухлыми пальчиками, и вновь бросал взгляд на отца, более решительный, вызывающий. Пока она рядом, пока Эшли ощущает её ладонь своею, ничего страшного произойти не может, пусть даже отец и выберет его своей жертвой. Эшли опять вздыхает. Он по привычке опускает руку в карман, но сразу вытаскивает, вспоминая, что ничего там не найдет. Его сердце сжимается, он словно снова оказывается в детстве, в церкви на воскресной мессе. Слева неприступный отец, справа… Эшли смотрит в сторону. Проход пуст, в воздухе витает искрящаяся на солнце пыль. — Никого, — говорит Эшли сам себе внезапно охрипшим голосом, горько усмехается и добавляет чуть слышно, — теперь уже точно. Он сбрасывает с себя навалившееся уныние и нехотя проверяет циферблат наручных часов: так и есть, разумеется, он нещадно пропустил утреню. Всё-таки хорошо, что Эшли направили в крошечный захолустный Смолвуд, до которого зоркий взор Папы ни за что не доберётся. Попади он в приход побольше, позначительней, его бы, пожалуй, и до рукоположения не допустили, а может, и вовсе выставили бы за дверь, дабы не смущал истинно верных. Восемь лет назад Эшли, лавировавший на грани помешательства, всерьёз планировал оставить всё и уйти в монашество. Эта идея неотрывно переплелась со стремлением отречься от мира, изолировать себя от человеческого общества, запереть навсегда где-нибудь в отдалении, но сильнее всего было желание наказать себя во что бы то ни было — ни о каком ревностном служении речи и не шло. Отец тогда не позволил этому случиться. Их с Эшли перепалки длились несколько месяцев перед тем, как Эшли наконец сдался, уступил и замкнулся в себе. Ещё чуть позднее он, по велению отца, поступил в семинарию и обучался там смиренно и безукоризненно, но безо всякого душевного рвения, последнее, впрочем, не было замечено преподавателями и священниками. Именно в то время взгляд его собственных голубых глаз точно побледнел и превратился в тот же самый ледяной, что был у его отца. Именно тогда он сковал цепью звериное в себе и приказал скрыться ему где-то глубоко в душе. Что сказать, священник из Эшли вышел не самый достойный, и он даже несколько благодарен был отцу за то, что тот не пустил его в монахи: это получилось бы у него ещё хуже. Он не спеша прошёл в переднюю часть церкви (при этом гулкое эхо от его собственных шагов звучало почти умиротворяюще), приблизился к старинному аналою из светлого дерева и пролистал лежавший там Бревиарий¹ до нужного места. Он стоял перед этой тяжёлой книгой с иссушёнными временем, пожелтевшими страницами, и вдруг почувствовал себя совершенно нелепым — без облачения, в пыльных туфлях, помятый, взлохмаченный, с глубокими тенями под уставшими глазами, с чуть заметной щетиной на щеках и — раздалось жалобное урчание — с пустым желудком. Он отвернулся от книги и небрежно провёл пальцами сквозь спутанные волосы. Всего один неудачный день, а он уже так глупо вышел из роли. Появление Девнет поставило Эшли подножку, а он, падая, схватился за занавес, сваливая заодно и все декорации. Зрители ахают, среди них шокированная миссис Ноттингем, застывшая с поднятыми руками, побледневная Нотти, укоризненно качающая головой, усмехающийся краснолицый Кевин и — стоящая в стороне — сама Девнет в облике оленя, с любопытством следящая за реакцией священника. Он смотрит на неё, она шевелит большими ушами, а в голове его проносятся грозные слова отца: — Оборотни — исчадия ада. Раздаётся скрип тяжёлой входной двери, вырывающий Эшли из видения и заставляющий вздрогнуть, по церкви разносятся радостные возгласы двоих вбежавших внутрь мальчишек лет десяти и перекидывающих по дороге друг другу мяч. За ними торопливо шагает их отец, прижимая к груди светло-серую шляпу. Он, кажется, пытается догнать сыновей, но в то же время надеется сохранить опрятный внешний вид и выглядеть респектабельно. Совмещать эти два намерения ему определённо не удаётся. Заметив Эшли у аналоя, мужчина вымученно улыбается, и брови его виновато сводятся. Эшли улыбается ему в ответ, ободряюще кивая. — Отец! — приветствует мужчина, сбавляя темп и восстанавливая дыхание. — Доброе утро, мистер Джеймс, — отвечает Эшли и смотрит на притормозивших в проходе детей, — Майкл, — мальчик повыше тушуется и прячет взгляд, а его брат, хихикнув, толкает его в бок, — Джесси, — Джесси получает мгновенный толчок от первого, — рад вас обоих видеть. Без вас на мессах было так уныло и грустно! Уши мальчиков синхронно краснеют, но сами они ничего не говорят, только переглядываются, довольные признанием своей значимости. — Они сегодня вдвоём вызвались Вам помогать, — объясняет отец мальчиков, устало вздыхая, — ужасно расстроились, что не успели ко вчерашней мессе. Мы только к двум после полуночи вернулись в город, не знаю, откуда в них столько энергии. — И правда загадка, — снова широко улыбается Эшли. Затем он опять обращается к детям, стараясь придать голосу как можно большего дружелюбия, — почему бы вам не сходить проверить свечи и поднос для евхаристии?  Майкл и Джесси дружно кивают и убегают наперегонки в ризницу, оставляя свой мяч забытым у скамеек. Мистер Джеймс хмурится, наклоняется, с шумом выдыхая, и поднимает его. Пару мгновений он вертит мяч в руках, словно впервые видит его, аккуратно кладёт на скамейку, прислонив его к спинке, а потом вновь обращает внимание к священнику. У мистера Джеймса крупное, круглое и очень доброе, открытое лицо, а выражение всегда как будто несколько растерянное, как у заблудившегося в толпе ребёнка. Он кажется невероятно искренним и одновременно — ранимым. Эшли представить себе не может, как этот мужчина один справляется с двумя неуловимыми сорванцами, и оттого уважает его лишь сильнее. Эшли знает, что Джеймсы поселились в Смолвуде сравнительно недавно, лет пять назад. Их приезд пришёлся на период, когда место настоятеля церкви пустовало, что порядком расстроило отца семейства, желавшего растить сыновей полноценно в католической вере. Впрочем, насколько Эшли мог судить по рассказам о своём ещё более сомнительном, чем он сам, предшественнике, с моментом Джеймсам скорее повезло, и юным Майклу с Джесси не пришлось разочаровываться в священнослужителях. Мальчики явились едва ли не на первую самостоятельную мессу Эшли с желанием служить министрантами: маловероятно, что это было их собственное решение, но несчастными они также не казались. Эшли полагал, что дети просто-напросто хотели доставить приятное отцу, который после смерти их матери стал совсем уж угасшим и притихшим. Они, должно быть, переживали и скорбели не меньше, но ободрялись тем, что по-прежнему оставались друг у друга — у отца же как будто не осталось никого. Пару месяцев спустя пыл мальчиков поубавился, и они перестали прислуживать на мессе вдвоём — одного, в их глазах, было достаточно для счастья отца. — Вы немного болезненно выглядите сегодня, — участливо заметил мистер Джеймс. Эшли сразу стало неуютно под его внимательным взглядом. Он заволновался, нервно сглотнул и понял, что не надел даже белый воротничок. Более того, он не был уверен, где вообще его оставил. В пиджаке? Не важно, возьмёт запасной из ризницы. — Тяжёлый день вчера выдался, сами знаете, — со смешком ответил Эшли, беспокойно пригладив волосы. Мистер Джеймс выглядел совершенно сбитым с толку. — Знаю?.. Эшли мысленно ударил себя по лбу: слухи, конечно, вездесущи, но мистер Джеймс всегда умудрялся оказаться в стороне от их всепоглощающего влияния, а потом стоять с озадаченным видом, оглядывая перешёптывающуюся толпу, и невинно хлопать глазами, ни о чём не догадываясь и надеясь, что кто-нибудь вспомнит о нём и придёт на помощь. Более того, вчера Джеймсов вовсе не было в городе — ни единого шанса узнать новости. — Ах, ничего особенно важного! — поспешил заверить его Эшли и, борясь с собственной неуклюжестью, постарался сразу поменять ход беседы, — как прошла ваша поездка? Кажется, вы собирались навестить родные края? Мистер Джеймс разом помрачнел, осунулся и стал как будто прозрачнее. Эшли тотчас пожалел, что выбрал эту тему, но сказанного было не вернуть. — Да, неплохо, — мужчина хрипло прокашлялся, словно слова душили его, — была… годовщина. Эшли молча кивнул, в душе проклиная себя и свой глупый язык. Мистер Джеймс неловко теребил пальцами тесьму на шляпе и пытался найти место своему погрустневшему взгляду, бродя им по всему убранству церкви и избегая смотреть на человека перед собой. Эшли ужасно хотелось подобрать наконец правильные слова, сказать, как он понимает мужчину, как глубоко сожалеет, а также, что он не одинок в своём чувстве. Конечно, Эшли не переживал утрату супруги, и именно это призывало его теперь промолчать, но зато ему наверняка знакома боль Джесси и Майкла. Невысказанное копилось в нём, сбивалось в комки, подступало волнами тошноты, но так и не произносилось, обжигая грудь и царапая горло. Он судорожно выдохнул, готовый в очередной раз сдаться.  — Знаете, неправду говорят, будто время лечит, — сказал неожиданно мистер Джеймс, так и не глядя на Эшли, — Горе никуда не уходит. Его просто присыпает. Сначала пеплом — или землёй. Потом пылью и палыми листьями, затем он покрывается коркой льда. Сверху — снегом. А после… — А после приходит весна, — говорит Эшли сдавленно, — и всё размывается по новой. Мистер Джеймс уверенно кивает, должно быть, Эшли всё же уловил его мысль. — Как нам пережить весну, Отец? — мистер Джеймс наконец поднимает взгляд, и в его тёмных глазах Эшли видит самого себя, беспомощного и слабого. Он вспоминает, как стоял в одиночестве заплаканный перед большим зеркалом в прихожей их дома, одетый во всё чёрное, всхлипывал и клялся никогда больше не носить этого цвета. Сгодился бы любой — красный, жёлтый, синий, розовый, белый - но не этот!.. Беспощадный, неумолимый, трагический, как точка в конце прощального письма, в конце завещания. Несколькими годами позднее Эшли стоял перед проклятым зеркалом вновь. Он уже не плакал — слёзы, кажется, успели закончиться — и костюм был другой, новый, но того же цвета скорби. Он уже ничего не обещал себе, боясь накликать беду опять, лишь задавался вопросом — таков ли был Божий замысел. Мистер Джеймс хочет сказать что-то ещё, его, похоже, взволновали покрасневшие глаза священника, но Эшли осаживает его взмахом руки: — Пойду-ка я приведу себя в порядок. Да и мальчики, наверное, уже заждались. *** Пытаясь выкинуть всё лишнее из головы и присмирить затосковавшее сердце, Эшли аккуратно оправляет сутану, распрямляя невидимые складки, поворачивает ровнее колоратку, затем кивает Джесси, стоящему рядом. В его вытянутых руках альба²: одеяние безукоризненно белоснежное, ещё сохранившее аромат после стирки в доме Ноттингем, и слишком длинное для держащего его десятилетнего мальчика. Джесси старается поднять его как можно выше, чтобы не запачкать, и тонкие руки ребёнка, высунувшиеся из рукавов, неистово дрожат. Эшли спешит избавить его от ноши, кидая при этом быстрое “спасибо”. Молитвы при облачении давно перестали быть необходимы, но Эшли чувствует, что сегодня без них обойтись не может: он прикрывает глаза, шепчет нужные строки, силой заставляет себя вернуться к образам Агнца и пролитой им крови. Заскучавший Майкл осторожно тянет его за рукав. Эшли открывает глаза, опуская недоумевающий взгляд на мальчика. Тот протягивает ему узкий пояс, похожий на верёвку. — Забыли, — говорит он несколько насмешливо. — Не забыл, — Эшли улыбается и, забирая у него пояс, обвязывает себя поверх альбы, — Просто кто-то чересчур нетерпеливый. Майкл обиженно супится, решив, что его не считают таким же полезным, как брата. Эшли только усмехается и снова оборачивается к Джесси, который уже приготовился к следующему этапу облачения и нервно топчется на месте, обкусывая губы. Эшли пригибается, чтобы мальчику было проще закинуть ему на шею столу³, потом выпрямляется и придирчиво проверяет, чтобы концы ленты висели на одинаковом уровне. Его взгляд цепляется за вышитые золотом узоры, линии и кресты, он проводит по ним подушечками пальцев: они плотные, жёсткие на ощупь. Одними губами он вновь шепчет молитву — быстрее, чтобы не утомить мальчиков — и наконец отходит к стене, где его ждёт висящий на вешалке и струящийся мягкими складками орнат⁴. На фоне приглушённых оттенков ризницы, в тускловатом освещении от единственной лампы зелёная ткань выделяется, как пламя в ночи, и будто сама распространяет свечение. Эшли каждый раз про себя отмечает, насколько чрезмерно ярким кажется ему этот и остальные цвета литургических облачений: кроваво-алый, ядовито-пурпурный и даже белоснежный с золотом, ощущавшийся слишком торжественным и броским. Бледный Эшли терялся в этих красках, сам для себя становясь как бы невидимым, несуществующим. С какой-то стороны ему даже нравилось это чувство: чувство, будто одеяние стирает его присутствие, но разум подсказывал ему также, что было в этом нечто неправильное. Эшли надевает мантию, завершает молитву и оглядывается на мальчиков. На них одинаковые препоясанные белые одеяния, заботливо подшитые миссис Ноттингем так, чтобы нельзя было споткнуться о подол. Оба стоят взволнованные, едва удерживающиеся на одном месте, переминаются с ноги на ногу. — Свечи? — Зажжены, — отвечает Майкл с готовностью и сразу добавляет, — Пора? Джесси шикает на него, Эшли спокойно улыбается. — Пора. *** Как и ожидалось, сплетни призвали в церковь неслыханное число людей: вероятно, их пришло даже больше, чем на воскресную мессу, единственную обязательную для прихожан, отчего Эшли не мог не цыкнуть про себя — любопытство, а вовсе не вера привела к нему народ. На скамьях оказались даже те, кто, наверное, ни разу в своей жизни не крестился. Шагая за своими юными старательными министрантами по центральному проходу, Эшли заметил в толпе довольное лицо Кевина, непосредственно приложившего руку, а вернее будет сказать язык, ко вчерашнему распространению слухов. Малый орган, находящийся слева от алтарной части, пустовал: будничные службы проходили без музыки, и шаги крошечной процессии разносились угрюмым эхом по всему залу. Тишина действовала на Эшли удручающе, она давила не меньше, чем бдительные взгляды со всех сторон. Он почувствовал себя идущим на заклание, беспомощной жертвой среди голодных хищников, ожидающих сигнала, чтобы наброситься. Возможно, эта мысль не была столь неожиданна: в конце концов, между овцами и оленями очевидно нашлась бы пара-другая общих черт. Решив так, Эшли вспомнил, как в детстве воспринимал метафоричность Агнца буквально и представлял Иисуса оборотнем, таким же, каким был сам. Он коротко хмыкнул, подавив смешок, и опустил глаза в пол. На возвышении, у алтаря, Эшли стало чуть комфортнее, к нему вернулась прежде увядшая уверенность. Когда он обвёл взглядом лица собравшихся, то с удовольствием отметил, что на многих из них застыла растерянность: эти люди, должно быть, наконец начали недоумевать, зачем явились, и ощущали себя не на своём месте. — Господь с вами. — И со духом твоим, — пронеслось по рядам невнятным, разнородным гулом. Эшли сдержал улыбку. Первое чтение и псалом были поручены Джеймсам: они читали с амвона не впервые, но по-прежнему при этом нервно втягивали головы в плечи, сбивались, проглатывали звуки, пытаясь прочесть как можно скорее, или наоборот невразумительно медленно мямлили, если слова оказывались слишком длинными и сложными. Эшли относился к этому с терпеливым пониманием и никогда не позволял себе отпускать неодобрительные комментарии после служб — напротив, силился найти хотя бы что-то, за что следовало похвалить: он чувствовал большую ответственность перед детьми и перед их отцом, доверившим священнику самое дорогое, что у него было. Этим сердцам нельзя было дать разбиться. Когда Джесси, весь раскрасневшийся от волнения, поклонился алтарю и вернулся на место, толпа в зале стала неохотно подниматься со скамеек в ожидании чтения Евангелия. Эшли, взошедший на помост с кафедрой, опять оглядел людей перед собой, оценивая их настрой. Среди них он не нашёл ни обеих Ноттингем, ни Девнет, только мистера Джеймса, глядящего на священника с тревогой: он явно не понимал, откуда в понедельник на мессе столько прихожан. Вдруг большая дверь в дальнем конце зала приоткрылась и впустила внутрь кого-то ещё. Вместе с вошедшим — вошедшей — в церковь ветерком ворвался свежий утренний воздух и волной пронёсся по проходу до самой кафедры с замершим за ней Эшли. По телу пробежали зябкие мурашки. Быстро осенив себя крестом и поклонившись сперва алтарю, а потом и статуе Богородицы, вошедшая стремительно двинулась вдоль рядов скамеек, не обращая внимания ни на что, кроме, кажется, остававшегося неподвижным Эшли. На её губах застыла сдержанная улыбка, спрятать которую женщина не посчитала нужным, но глаза не выражали никакой радости. Эшли никогда не удавалось прочесть этот взгляд, вызывавший в нём нечто близкое к онемению. Она наконец достигла первого ряда, перекинула через плечо блестящие чёрные локоны и встала у свободного места — её места, на которое не смел посягнуть никто другой даже в те дни, когда женщины в церкви не оказывалось. Приказав себе успокоиться, Эшли опустил глаза в книгу перед собой. Строчки расплывались. Смутившей его женщиной была Февриера Доннадьё, жена нынешнего лидера Стаи, являвшаяся также оборотнем-лисицей. Именно на последнее Эшли списывал свою реакцию: эти оборотни по природе исконно очаровательны, совершенно магически притягательны и манящи — это свойство лисиц оставило след во многих культурах обыкновенных людей, став частью их мифологии и легенд. Но даже если отставить красоту Февриеры в сторону, что на счастье удавалось Эшли с каждым годом всё лучше, она всё ещё оставалась оборотнем-хищницей, которая не могла не тревожить своим присутствием оборотня-оленя, видевшего в ней явственно очень реальную угрозу. Пару мгновений спустя разум все-таки возобладал над чувством. Эшли выразительно прочёл отрывок, притворяясь абсолютно хладнокровным и несколько преуспевая в убеждении самого себя в этом. — Слово Господне. —Слава Тебе, Христе, — ответили собравшиеся хором, и слух Эшли предательски выбрал среди голосов один, глубокий, уверенный: от этого он мысленно чертыхнулся и сразу же укорил себя — не на Святой же Мессе, в конце концов! *** — Уже можно идти? — спрашивает Майкл, плохо скрывая нетерпение. Мальчики уже переоделись и сложили — не так аккуратно, как стоило бы — свои альбы одна на другую, скрутив сверху в кольца верёвочные пояски. Эшли знал, что, как только он отпустит министрантов, к нему в ризницу осмелятся заглянуть посетители, всю мессу просидевшие в ожидании новых сплетен. От своего они точно не отступятся. Потому он медлил, убирая собственное облачение. Но больше медлить было нельзя. — Да, идите. Джеймсы весело выбегают прочь, и дверь хлопает, быстро возвращаясь на место. Эшли вздыхает и опускается на стул. Он ждёт. Минуту. Две. Ничего не происходит. Он на всякий случай проверяет часы — не застыл ли он во времени — но всё в порядке. Наконец он не выдерживает, отталкивается руками от колен, встаёт и проходит к выходу. Открывает дверь и видит Февриеру, лениво прислонившуюся бедром к спинке крайней скамьи. За ней расположились — кто стоя, кто сидя — остальные заинтересованные, бросающие на женщину нервные редкие взгляды, но не решающиеся пройти перед ней к ризнице. Февриера смотрит ему в глаза, на лице моментально рождается улыбка, может быть, и не самая искренняя, но почти наверняка хорошо отрепетированная, потому что действует она ничуть не хуже настоящей. — Отец, — говорит Февриера с чувством и наклоняет голову. Её волосы густой волной падают на сторону, затеняя один глаз и придавая взгляду ещё большей схожести с хищным, — прошу простить мне моё долгое отсутствие. “Лучше извинитесь за своё присутствие”, подумал Эшли с горечью. Даже мысленно он не находил в себе мужества обратиться к Февриере на “ты”. Стоит признать, теперь он способен держаться сравнительно стойко: иногда перед сном его до сих пор настигают воспоминания о времени, когда он явился в Смолвуд диаконом и сгорал от стыда всякий раз, когда Февриера склоняла перед ним голову и бросала притворно-послушный взгляд снизу вверх, ожидая получить причастие. Он нелепо бросал гостию в её раскрытые ладони и молился, чтобы та поскорее ушла, а Февриера делала вид, будто не понимает, что сделала не так. — Вы свободны? — спрашивает она, отстраняясь от скамьи и подходя ближе к Эшли. Тот едва не делает шаг назад в ризницу. — У Вас ко мне какой-то вопрос? — уклоняется он от ответа и надеется, что не выглядит уж слишком жалким. — Составите мне компанию? — парирует Февриера, наклоняя голову уже в другую сторону, словно гипнотизируя Эшли перекатившимися локонами. Он замечает, как люди за её спиной переводят взгляд то на него, то на неё, будто наблюдают за игрой в пинг-понг. Его это забавляет. — Разве пристало пастырю оставлять стадо без внимания? — отвечает он с иронией, кивая в сторону собравшихся. Февриера нехотя оборачивается, словно существование свидетелей их разговора оказывается для неё удручающей неожиданностью. — Если кому-то требуется пастырское наставление, я, разумеется, согласна подождать, — она замолкает и зорко оглядывает толпу. Люди робеют, опускают головы, ищут поддержки друг в друге и постепенно начинают расходиться. Обсуждение сплетен в обязанности слуги Бога точно не входит, и они готовы с этим смириться. Через пару минут у ризницы никого не остаётся. Февриера с восторгом возвращается к разговору, уголки её смеющихся глаз приподнимаются. — Отец, ну не чудо ли это! Вашей пастве одного Вашего взора достаточно для обретения внутреннего покоя! — её глаза хитро сверкают, — с Вашим приездом на Смолвуд воистину снизошло благословение. Эшли не выдерживает и раздражённо фыркает, торопливо направляясь к выходу из церкви. Там он замедляется, выходит и, придерживая дверь, пропускает Февриеру вперёд. Та легко проскальзывает мимо него, на секунду оказываясь настолько близко, что в ноздри ударяет терпкий аромат её духов. Эшли задерживает дыхание и делает вдох только тогда, когда оказывается на ступеньках крыльца. — Куда мы направляемся? Февриера перекидывает волосы за спину и поправляет завязанный на сторону алый шейный платок. Он завязан очень плотно и оставляет ключицы открытыми. Эшли отводит взгляд. — На небольшую прогулку, — она подходит, берёт Эшли под руку и заглядывает ему в лицо, заинтересованная реакцией, — не возражаете? — Разве мой выбор когда-то имел значение? Она довольно улыбается и начинает вести Эшли куда-то от церкви. Они идут в противоположную от дома Ноттингем сторону к симпатичной лесной тропе, огибающей город по кругу. Погода располагает: солнце ещё не вполне распалилось, стыдливо прячется за медленно плывущими облаками, выглядывая часто, но не надолго. Ветерка достаточно, чтобы чувствовать свежесть, но недостаточно, чтобы путать длинные волосы Февриеры — должно быть, даже он под её каблуком. Эшли шагает, глядя по сторонам, и пытается не вдыхать слишком глубоко. Вокруг лишь зелёные деревья, кустарники и цветы, воздух наполнен щебетанием птиц, но Эшли не может расслабиться: все его мышцы напряжены до предела, в любую секунду он готов броситься бегом прочь — возможно, даже обратившись оленем. Его сознание неожиданно пронзает мыслью: — Мы ведь тут не одни, да? — Я никогда не прихожу одна, Отец, — отвечает Февриера с прежним спокойствием, но уже не улыбается и не смотрит Эшли в глаза. Он внимательнее всматривается в силуэты зарослей и как будто различает в них какое-то движение. Он сглатывает, — Выйди я на встречу с молодым хорошеньким священнослужителем без сопровождения Стаи, что бы на это сказал Васарис? Васарис, муж Февриеры и лидер Стаи, был оборотнем-волком и пугал Эшли даже больше, чем его жена. Эшли ни разу не видел Васариса улыбавшимся. Эйк, однако, заявлял с уверенностью, что его босс — самый лучший и что он даже обнимается с ним при встрече, а объятия его крепкие и тёплые, как мех самоедской лайки. Проверять этого, честно говоря, не хотелось: Эшли ясно виделось, как переламывается его позвоночник и хрустят рёбра под руками огромного сурового мужчины. — Но Вам не о чем волноваться, — поспешила успокоить его Февриера, — мы ведь с Вами просто прогуливаемся, — её яркие губы растянулись в усмешке, — по крайней мере, сейчас. Они прошли через деревянный арочный мостик над канавкой с ручьём. — У Вас сегодня неподобающий вид, — заметила Февриера, обводя Эшли взглядом с ног до головы, — Ваши маленькие ночные приключения не идут Вам на пользу. Эшли не стал спрашивать, откуда ей известно о его перемещениях. — Конечно, Ваш грешок не идёт ни в какое сравнение с теми, что обнаружились у Отца Тома, — она укоризненно качает головой, — поистине разочаровывающий экземпляр. Эшли не выдерживает и спрашивает о том, что уже давно его тревожит: — Скажите, его действительно только перевели в другой приход? Февриера ухмыляется, глядя перед собой. — Повторю: Вам не о чем волноваться. Ответ не самый утешающий, но с этим приходится смириться. Они идут пару минут в тишине. Февриера, кажется, наслаждается прогулкой, Эшли же хмурится всё сильнее с каждым мгновением. — Как скоро меня “переведут”, узнай Стая обо мне что-нибудь неприглядное? Февриера смотрит на него с недоумением, как на ребёнка, задавшего чересчур взрослый вопрос. — Считаете, что в Стае недостаточно сведений о Вас? Эшли молчит, собираясь с духом. Он совершенно один в лесу, окружённый волками и идущий под руку с лисицей, но почему-то именно теперь он ощущает большую уверенность, чем на мессе, среди беззащитных. Возможно, он просто близок к отчаянию. Наконец он выдыхает и говорит: — Известно ли вам, что я привёл ночью девочку? Февриера на секунду теряется: похоже, сказанное застаёт её врасплох. — Это и есть Ваш “неприглядный” секрет? — она усмехается и поднимает бровь, словно ожидала от священника большего, — Хотя, должна признать, событие это довольно интересное. — Что Вы имеете в виду? — Оборотни-олени не так уж часто встречаются, — Эшли хмыкает, отмечая, что не сообщал ни о том, что Девнет оказалась оборотнем, ни о том, что она была именно оборотнем-оленем, — лично я встречала лишь троих, включая Вас, Отец, а оборотней я знаю предостаточно. Я и сама планировала спросить у Вас подробности, но если уж Вы сами начали… Что Вы о ней узнали? При ней ли документы? — Эшли смотрит на неё озадаченно, и Февриера, кажется, засчитывает это за ответ, — Раз уж Вы собрались играть роль попечителя, то нужно о многом позаботиться. Дело наверняка вызовет интерес полиции. Ваша легенда с родством делает всё только запутаннее. Стая ещё свяжется с Вами в дальнейшем, — говорит она и переводит взгляд к Эшли. Невероятно, но выражение её лица предельно серьёзно. — Я… — Вы не подумали, — соглашается Февриера, будто прочтя его мысли, — поэтому и ещё по нескольким причинам я по-прежнему считаю Вас слишком юным для становления священником. Понимаете, — она сделала паузу, подбирая подходящие слова, — у Вас недостаточно жизненного опыта. Остепенились Вы только внешне, а под коркой, — она в шутку ударяет Эшли кулачком по плечу, — всё та же бунтарская молодость. Бросаетесь в воду с головой, а выплыть не можете — не умеете. Если не протянуть Вам руку, Вы пойдёте ко дну со всеми своими крестами, цепями и дарохранительницами⁵. Эшли поперхнулся. — Так это Вы, значит, не даёте мне утонуть, — говорит он пылко, обводя фигуру Февриеры свободной рукой, — всем этим? Уголки глаз Февриеры снова приподнимаются. — Разумеется. А ещё проверяю Вас. Испытываю. — Четвёртый год подряд, — стонет Эшли, — Пощадите, — он чуть думает, перед тем как добавить, — и Васариса пощадите тоже. Февриера заливисто смеётся, и от этого смеха по телу Эшли разливается обезоруживающее тепло. — Васарис знал, на что шёл, — говорит она наконец, смаргивая показавшиеся от смеха слёзы, — и Вы тоже должны знать, — она прикрывает глаза и принимает сосредоточенный, как во время молитвы, вид, —  “Надейся на Господа, мужайся, и да укрепляется сердце твоё, и надейся на Господа⁶”. Впереди начинался город. Февриера остановилась, удерживая Эшли на месте тоже, а потом отпустила его руку. Стало сразу заметно прохладнее. — Не пригласите меня в гости посмотреть на Вашего нового питомца? — Не приглашу. Подростка в своём доме миссис Ноттингем мне ещё простит, но Вас — никогда, — резко отказывает Эшли, всё ещё чувствуя себя пристыженным за признание в слабости перед Февриерой. — Тогда здесь мы с Вами прощаемся, — говорит Февриера с мягкой улыбкой и игриво прокручивает локон пальцем. Эшли делает несколько нерешительных шагов в сторону домов, затем оборачивается: Февриера оставалась стоять неподвижно, словно ожидая от него чего-то. Его разум забился в судорожных попытках осознать, чего та ждала. — Никакого поцелуя на прощание? — спрашивает она, невинно моргая. Эшли дёргается в путь, но через несколько шагов опять останавливается и кидает через плечо: — И вовсе она не питомец. Февриера смеётся вслед.