So I Embrace the Terror

Глаза всюду — людские — все глядят по сторонам и ныряют в душу, в самую ее далекую и запретную часть; и, заместо стержня, разбиваются морскими суднами о бушующие волны чёрного волокна и скалы густой тьмы. Тени любят подниматься с самого дна океана — хвататься за тонкие руки и ткани одежды; и тянуть, тянуть вниз. Кэйа сглатывает — глаза мерещатся ему в окружении: в ветках и коре деревьев, среди небольшого леса ароматного кедра, в вырезанных досках заборов и в разогретых на солнце камнях. Наверное, он правда сошёл с ума — сирены зовут его по имени шёпотом, завлекают в сети. Кэйа сгорает изнутри — не от страсти сражений и битвы, не от жажды информации; все от количества лжи в его густой крови. Лучше бы он встретился со своей смертью, чем продолжил шагать по землям архонтов. Хиличурлы существа забавные — то и дело развлекаются в плясках и подносят части забора к митачурлу. Существа шумные — урчат забавными голосами, все дергают длинными ушами, и, как кажется, слышат каждый шорох в радиусе нескольких миль. Они старательно возводят сооружение — сторожевую вышку почти у самой статуи Анемо Архонта. Подобраться к ним тихо — высшая заслуга. Альберих чертыхнулся. Они отгоняли прочь и убивали этих чудищ из раза в раз, стоило им приблизиться к стенам города или его окрестностей, но, кажется, для них самих это не имело значения. Кэйа сделал пару шагов вперёд и вынул меч из ножен. Одно из существ дёрнуло ухом и закопошилось. Остальные живо поднялись на ноги — хлипкие и темные — и бросили все детали строения: обрывки верёвок, тканей, и дерева на сухую землю протоптанную ими же тропинку. Одна из тушек рухнула самой первой — гулко ударилась о землю с тихим хлопком костей о поверхность. Бежевых мех окрасился красными пятнами крови, и через пару мгновений тельце стало растворяться в чёрном дымке. Митачурл взревел, и первым делом швырнул массивным куском бревна — дерево со свистом пролетело мимо лица, и Кэйа напрягся. Возможно, не стоило приходить себя одному. Но отступать было уже поздно. Кэйа сделал осторожный выпад вперёд, с шипящим звуком проскользнув по земле, и сделал пару режущих ударов по цели — точных и ровных, будто выписанных самым изысканным и аккуратным почерком. Горячая кровь брызнула ему на рукава рубашки, и существо махнуло тяжёлой рукой, опрокидывая человека на спину. Близлежащий камень с треском надломился под весом митачурла, и послужил следующим снарядом. Кэйа крутанулся вбок, пачкая одежду в земной почве и зелёном оттенке придавленной травы. Посторонний шорох со стороны заставил его напрячься — знакомые тихие смешки раздаивались, казалось, повсюду, и маг бездны оказался за его спиной. Не оглядываясь, Альберих бросил в него несколько ледяных осколков; и изрядно запыхавшись, не сразу заметил крио щит мага. Существо взмахнуло посохом, выбрасывая ледяные стрелы вокруг себя. Митачурл, услышавший явный приказ, рванул вперёд в надежде сбить человека деревянным щитом, и вместо этого сам нарвался на несколько стрел — густой чёрным мех пропитался кровью, и существо вновь взвыло диким волком в ночь кровавой луны, после чего несколько раз пошатнулось и рухнуло на землю. Крупицы почвы и песка на пару секунд взлетели в воздух, покрывая бледным осадком упавшее тело. Чёрный дым просочился и из него. — Я полагаю, пора отступать, — прошипел Кэйа, сжимая раненное плечо. Что-то и без того сдавливало его горло, и разбивало сознание на крупицы. С другой стороны, сейчас он мог наконец уйти, погибнуть мнимым для всех героем, до конца времён перед глазами прикручивая свои последние мысли сражения. Кэйа оскалился. Выстрел ледяного осколка был бы к месту. — С дороги, глупец, — рявкнул голос, и анемо энергия сбила его с ног. Кэйа рухнул на спину, и раненная рука предательски заныла — на пальцы просочились капли крови. Копьем Сяо вспахивал землю — его тяжёлые удары сотрясали землю, и щит Крио мага разбивался с каждым ударом на сотни частей. Лишившись защиты, существо отлетело в сторону от силы очередного удара, закряхтев. Крио маг Бездны издал хрип, должно быть, забавный, такой тонкий и мелодичный, и его небольшое тельце легко соскользнуло с выставленного вперед клинка на влажную траву. Маленькие конечности с хрустом согнулись в неестественной позе и вспыхнули плотным клубком дыма; кровь черная, похожа на густую отравленную смолу, тысячелетиями копившаяся в недрах земли. В ней не отражается ни видимые обычным людям в ночи звезды, ни блик полой Луны. Она всюду: забивается под ногти вместе с землей, пачкает руку и расшитые ткани, заливает глаза, просачивается в глотку. Кэйа истерически откашливается, в судорожных движениях ногтями оцарапывая кожу шеи, и стирает тыльной стороной ладони капли чёрной жидкости с уголков рта. На языке кислая горечь — безумно хочется вырвать себе гортань. Кровь порождений густая — упругими сгустками прилипает к подушечкам пальцев — от неё все внутренности сворачиваются комом. Его тело трясёт от скопившегося ужаса и отвращения, но вместо привычной тишины, со звонким щелчком что-то лопается прямо в ушах — с характерным мерзотным звуком, и Альберих под кожей иглами ощущает буравящий взгляд. Кэйа распрямляет спину, роняет окровавленный меч и оборачивается. Не составляет труда сделать пару лёгких шагов на почти онемевших ногах и натянуть дрожащую ухмылку, привычную, избитую каждым днём в Мондштадте, разве что, его брови и уголки губ чуть содрогаются. Он бы спросил, да, Кэйа бы спросил, спросил бы у последнего живого существа в поле его зрения, почему, почему он каждой клеточкой своего гнилого сознания остро чувствует ненависть. И почему это разрывает на части. Но вместо ответов гнетущая тишина, к которой привык ещё маленький мальчик, попавший в окружение заботливых горничных на винокурне, не заслуживающий и гроша заботы, не заслушивающий и права жить. Но получивший все. Лёгкие сдавливает, прочно обвивает терновыми шипами, затягивает до выцветших пятен под веками. Кэйа бы давно упал, да вот только стоит, каким-то чудом до сих пор стоит, как проклятый сорняк в райском саду. Хорошо, корней не дал; садовода жаль неимоверно. Его левое плечо горит неистово, жжется похлеще пламени в кузнице, колет острее десятков игл — у адепта хватка крепкая. Чужое лицо бледное, почти мертвое, больше похоже на живой камень, где из живого одни глаза — звериные. Вблизи гораздо проще рассмотреть. Но Альберих взгляд фокусирует только на взбитой прядке волос возле уха, кажется, чуть вытянутого, совсем не человеческого; руку тянет почти неосознанно и почти касается цели, как дыхание выбивает напрочь — иглами пробивает кисть руки. Кэйа еле сдерживает хрипа, поджимая губы, а каменный зверь смотрит, склоняет голову чуть на бок и сдавливает сильнее — в его взгляде ни жалости, ни жизни. Внутри все вскипает болью и ненавистью, родная стихия горит чужеродным пламенем, едкой болью оседает в глазницах. Альберих, наверное, сдаёт себя с потрохами, потому что ярче неба сияют только блики кристаллов среди чёрных звёзд. Сражаться за заведомо проигрышное дело, за что все равно придётся нести наказанье, даже если проступком была невинная жизнь — это его призвание. Но Кэйа безумец, Кэйа безбожник — даже Царица, даровавшая Глаз Бога не проронит и капли материнской слезы на последнем его вздохе. Остаётся надеяться, что ненужная стекляшка ещё сыграет кому-то злую шутку, как ее владелец из самой Бездны. Альберих отстранённо хмыкает себе под нос, давя улыбку — Кэйа всегда играет грязно — и резким движением мажет по чужим губам. И не проходит и секунды, как на его шее смыкаются каменными кандалами руки. Чужие пальцы мертвой хваткой сходятся на пульсирующей артерии; сдавливают до оглушающего звона в ушах, до сипящего хрипа, тихо доносящегося прямиком из лёгких. Кэйе смутно кажется, Кэйе мерещатся когти — длинные и острые, совершенно демонические, впивающиеся прямо в плоть. Густым туманом из ночного неба заволакивает взор — совсем понемногу, по чуть-чуть; все тянет вниз: и веки, и тело, вдавливает в поверхность земли. Перед глазами две безликие Луны — отсвечивают пряным золотом ушедшего дня — и в центре каждой заострённый венец чёрной звезды из самой Бездны. И Кэйа улыбается — диким оскалом на синеющих губах; на гнев отзываются крупицы льда, собираются на пальцах, ползут и обвивают по локоть колючим узором, подобно тем, что расцвели в одну из самых морозных и безжалостных зим, которую он удосужился повидать, пережить. Кэйа хватается за чужие кисти рук, прожигая искрящимся в безлунной ночи холодом через ткани перчаток: свои и чужие; и взгляд его — кристально чистый лед — трескающийся на миллион осколков каждую секунду. И Сяо отступает. С тихим рычанием убирает руки с чужой шеи и отходит поодаль, не спуская взгляда. На бледной коже не остаётся и следа от повреждений; по ткани перчаток медленно расползается остаточный иней и так же медленно исчезает дымкой. Частицы божественной энергии скользят по всему его телу, переливаются и искрятся, как хрупкие крылышки кристальных бабочек. Кэйа облегченно выдыхает и заваливается на сырую землю — думать сейчас об Архонтах нет сил — кожа шеи неприятно покалывает, а горло саднит. Кэйа наивно предполагал, что его существование закончится, возможно, сейчас, возможно, минутой позже, однако, вместо этого решила стихия. Вместо него решила его же стихия. Досадно. С усмешкой возвращается и мерзкое отчаяние — привычное, до отвратительного тошное — оно сдавливает собственное горло ничуть не легче чужих рук. Взгляд адепта по-прежнему бесчувственный, отрешенный; глядя на него вспоминаются только большие глазницы дикой полярной совы, с точно таким же нечитаемым взглядом: то ли застывшего в ужасе чучела, то ли хладнокровного ночного убийцы. На удивление лишённый чужеродной ненависти, но все такой же мёртвый — достаточно знакомый и привычный — Кэйа под таким же взглядом рос. И все же, Луны безжалостно и пытливо вспарывают ему тело. Сотнями осколков — отражением из его глаз. Могучее древо грохочет ветвями; опавшая листва вздымается с земли — порывы ветра уносят их прочь в дальние леса за мгновения. Отдышаться никак не выходит; ветер захлёстывает в грядущий шторм, колючим холодом пробирает до костей. В сгущающихся тучах просвета не видно — в пятнах перед глазами тоже. — Сэр! — окликает взволнованный голос, и Кэйа вскидывает голову резче, чем рассчитывал, — С Вами все хорошо? — голос у Хоффмана запыхавшийся, дробится на отрывки с шумом ветра. Он останавливается неподалёку, кажется, с лёгким опасением. Кэйа предпочитает промолчать. — Шторм надвигается, — Хоффман замирает, изучающим взглядом проскальзывая по брошенному клинку в высокой траве, но большего сказать себе не позволяет — молча протягивает раскрытую ладонь. Кэйа оглядывается — каменный выступ пуст, и поднимается одним рывком. На языке вертится колкость; в сознании лёгкое удивление: искренне ли было мнимое беспокойство? Впрочем, не так важно. Альберих делает осторожные шаги и поднимает меч — отражение в окровавленной стали искаженно до предела. Холодный металл все же честен; несколько синяков — точно отпечатки — отливают темным оттенком на смуглой коже. — Случилось что-то? — Кэйа раздраженно щурится и бросает взгляд через плечо — Хоффман замечает его не сразу, все вглядывается в осевшую чёрный пыль — и тут же смягчает образ, разбавляет привычной улыбкой. — Нет, сэр, — отвечает тот; и немой вопрос в его глазах наполняется сомнением.