So I Embrace the Terror

В Мондштадте в глаза не смотрят — не принято, люди не приучены. Городок пусть и не огромен, зато достаточно суетлив. В его бесконечной спешке никто не заметит лишней радости в нежных девичьих глазах, или глубокой печали в почти остекленевших от старости и слепоты глазах старика; не уловит в них оттенки отцовской гордости за сына. Ровно так же, как не распознают из сотен бликов чёрные звёзды среди ясного дня. Кэйа вздыхает с еле различимым облегчением и прячет колкую ухмылку в ворохе белоснежного меха. Она отдаёт ядовитой сладостью с примесью метала — так даже лучше. Забытая цивилизация отзывается в нем пустотой и глухим потрескиванием коркой тающего льда — от скрежета изламывает кости. В памяти не остаётся ничего связанного с ней, лишь ещё один трофей для выродка Бездны — искаженный глаз. Когда-то давно Кэйа иронично счёл его ещё одним подарком для загнивающего безбожника. Он судорожно выдыхает тяжелый прохладный воздух — инеем оседает на собственных ресницах — слишком контрастный для многовековых стараний Анемо Архонта, и осторожно нащупывает повязку на глазу, стараясь не привлекать лишнего внимания. Родной глаз так давно находится в тени, что сам Кэйа начинает сомневаться, не выколол ли он его ненароком во время сражений бок о бок с путешественником, но проверять не спешит — отражение ненавидит так же сильно, как и раньше. Задумывается на пару секунд, чему бы обрадовался больше: останься Бездны память ещё на пару лет или не будь глаза и вовсе. Итэр рядом, кажется, слишком увлечён разговором. Его оживлённый голосок то и дело скачет по октавам, пересказывая недавнее пребывания на границе Монштадта. Мальчишка вскакивает на скамью и взмахивает мечом в воздухе, будто вспарывая брюхо хиличурлу. Перед глазами всполохами сразу же предстаёт картина, как забавно трепыхалась сравнительно маленькая тушка, испуская чёрный дым из раны. Тонкие губы кривятся в болезненной улыбке, больше напоминающей оскал, и Кэйа тонет глубже в вопросах: станет ли он однажды как другие — затерянные в обрывках истории и летописях жители; потеряет ли рассудок; будет ли его кровь чернее этих порождений? Взгляд скользит по острию наточенного до блеска меча — на нем ни грязи, ни капель засохшей крови нет, видимо, Итэр, очень бережно относится к оружию, похвально. Кэйа шумно втягивает воздух через плотно сжатые губы, когда блик солнца отражается о метал; мышцы тела сковывает спазмом — в сознании лезвие меча уже давно пронзает собственную грудную клетку и чужие пальцы победоносно вырывают дьявольское сердце. Голоса мерзотных городских пьянчуг — сравнительно старых искателей приключений, одобрительно ликуют. Можно ли их так назвать? Можно? Кэйа не знает. Судорожно вторит: «Определено.» Вот только из уважения не повернулся бы язык. И в голове продолжает разворачиваться багряный хаос. Итэр смеётся заливисто — над ним ли — и оборачивается, будто ожидает чужого одобрения; его глаза приятно переливаются кристаллами чужой земли — дивными ее украшениями. От этого взгляда внутренности сворачиваются гнилым узлом. Сменился бы его милостивый взгляд ненавистью, знай он в лицо разящую кровь отчаяния? Кэйа дергается, но покорно сжимает губы тонкой линией, чуть опускает голову в ленивом поклоне — больше напоминает шута, идеально для его роли. — Знаешь, — обрывает его размышления путешественник, и унылым взглядом скользит по каменистой дороге, — Я был бы рад, если бы ты составил мне компанию по дороге в Ли Юэ, — его интонация и голос практически не выдают ничего; блеск же глаз мягкий, скользит по лицу и обволакивает, подобно домашнему огню очага в осенний вечер. Кэйа хрипло смеётся, сдерживая почти выступившую слезу, и осторожно кладёт руку на чужое плечо — такое, казалось бы, хрупкое, но крепкое на ощупь. Кажется, благодарным горожанам всё-таки удалось позаботиться о питании и здоровье почетного рыцаря. Оставаться один на один — не безопасно — только не для себя; Покидать Монштандт в таком состоянии — равносильно самоубийству. Капитан кавалерии прикрывает глаз, и изо всех сил старается обворожительно улыбнуться: — Боюсь, я буду слишком занят, — выдавливает он из себя. Итэр замирает, и его лицо принимает гримасу огорчения. Но лишь на пару секунд. Мальчишка кивает, и Кэйа одергивает ладонь прежде чем тот успевает обернуться. Подушечки пальцев покалывает жгучими хрусталиками льда. «Неестественно для владельцев Крио» — замечает Кэйа. Родная стихия, что на вес легче птичьего пера, всегда плавно скользит прохладой между пальцев; сейчас же вгрызается сотнями игл в плоть и безудержно ее рвёт. Взгляд капитана точно такой же — без эмоций, без жизни — ледяной сталью вонзается в тонкую фигуру на мощёном мосту. Глаза режет: не то стеклом, не то сам лёд прорастает из его глазниц, остекленевший взгляд цепляется за собственные руки — кажутся на тон бледнее. Кэйа бы назвал себя живым мертвецом, Кэйа бы счел себя блеклым воспоминанием, смытых в дождь красок; и стирал бы колени до крови в молитвах безликим Архонтам, лишь бы оно так и было, но блаженным ветрам на священной земле не дано порождений слышать. Из горла вырывается лишь ехидный смешок, ядом которого можно травить сотни. О, разумеется, Джинн бы не одобрила такие методы борьбы с разбойниками. Тогда в страхе все горожане разом бы ополчились против подобного чудища. Альберих расплывается в оскале, все тело еле заметно трясёт — осколки тлеют чужеродным пламенем. И они стынут. Как остывает пригретая солнцем трава и крыши «родного» города, как в воспоминаниях остывает на глазах тело отца — все норовят стать надгробной плитой позади собора. Остывает и сам воздух после дневной жары, ныне солнце скрывается средь закатных облаков, насмешливо улыбается своим детям и чужаку, все ждёт его ошибки. И когда на вечернем патруле караульная стража любезно склоняет головы в знак уважении, капитан кавалерии с трудом сдерживает желание голыми руками вырвать себе внутренности от отвращения. «Чёрные, как смоль, от гнили,» — думает Альберих. В Мондштадте в глаза не смотрят, Кэйа выучил это правило наизусть одним из первых в своей жизни.