Tried to save myself but myself keeps slipping away

Не сумасшествие, нет. Сумасшествие — грязное слово, полное хаоса и жестокости. Боль, бесконтрольный ужас, страх и ярость. Когда Скиталец использует перенос на Артуре, это значительно отличается от переноса в неживую куклу. В тех нет ничего кроме пустоты и темноты, ни остатка той былой злости, ни воспоминаний, банального сгустка энергии не сохранилось. Все угасло в пепелище Старой Войны. Артур же нечто не поддающееся описанию. Он глубок, сложен, необычен, но это вовсе не те слова, что могли бы в точности передать всю его суть. Когда Скиталец погружается в его разум, его дух перехватывает, то ли от восхищения, то ли от испуга, от чего точно — он не знал. Но Артур живой. У него есть чувства, мысли, воспоминания. Он полноценный человек, и, пожалуй, с ним сложнее. Сначала он убегал: бежал по дорогам, выложенным из золота, спотыкался о целое ничего и падал. Отрывки воспоминаний мучали его. Он слышал свои крики, вопли тех, кто пал от его руки, голос заразы, разумную жизнь в его мозгу, непреодолимую ярость, удушение, нехватку воздуха, паралич. Но ни за что не давался Скитальцу, который хотел только избавить от мучений, выбить из головы пережитые ужасы и заставить забыть их. Артур же хотел убить паразита, ударить, отпугнуть, но тот крепко обвился за его подсознание и медленно пожирал. Скитальца нельзя было назвать опытным «Оператором»: то, что практиковал его «брат» годами, далось ему резко и без предупреждения. Он все еще ужасно небрежен, груб, но старается быть мягче. Он даже не Тэнно. Он не заключил сделку с демоном Бездны, хотя и дрейфовал в ней долгие годы. Он пропитан ею, но не имеет той сокрушительной силы, что имеет любой Тэнно. За его поступью остаются следы, словно у эйдолона, которые тут же испаряются в воздухе. Был бы он сильнее, он бы выжег все, на что ступает. И это страшно заманчиво. Но сжечь итак хрупкого Артура он не желал. Его второй варфрейм — живой человек, ему может быть больно, и он может иметь свое мнение. Скиталец прекрасно понимает это, но подстроиться полностью не в силах. Да, действительно паразит — живет в чужом разуме и ставит свои правила. Хотя связь с Артуром ужасно хрупкая. Когда он пытается использовать перенос, он делает это с титаническим трудом, будто держится за скользкий трос во время урагана. Артуру больно, потому что Скиталец впивается в него когтями и зубами. Он извивается, как уж, отбиваясь, но его клыки впиваются ему глубоко в душу. Они встретились под золотым деревом в тот раз. Артур на краю пропасти и готовится упасть, а Скиталец — за его спиной. Шаг вперед, и один все еще под кроной дерева, а другой потерялся в безумии. Артур не боится за себя, а Скитальцу страшно видеть угасающую душу. Скиталец открывает рот, чтобы сказать что-то, но не издает ни звука. И пугается. Зато Артур прекрасно слышит неслышимое, чувствует панический испуг, но не шевелится. Когда Скиталец приближается, золотистая трава под его ногами шепчет что-то неразборчивое. Руки касаются железных боков, проскальзывают к груди, а после все тело Скитальца прислоняется к спине Артура. Он утыкается ему в шею, двигая руками по торсу. Правая рука проходится от груди до ключиц, а левая спускается к животу и обхватывает пояс. Артур не двигается неизвестное количество времени. Он не может посчитать, сколько это длится. Эта реальность где-то за гранью понимания. Где-то одновременно внутри него и снаружи. Он боится сдасться, ступить в неизвестную чернь. Его пугает небытие, которого он так жаждет. Он кладет руку Скитальцу на ладонь. Вторая пальцами проскальзывает между его костяшек. Его голова ложится на чужую голову.  Скиталец вжимается в спину Артура и ощущает, как проникает внутрь. Он не прозрачный, не бесформенный, Скиталец лишь научился гармонии, взаимном сосуществовании, и Артур ответил ему.  Артур впервые чувствует спокойствие. Безмолвие голосов в его голове не пугает. Легкость заставляет представить, что его расщепляет на кварки. Блестящие частицы, некогда бывшие его телом, оседают на ладонях Скитальца толстым слоем. А потом он сам растворяется в пространстве и исчезает. Теперь они — одно целое, растворенное друг в друге.