Где ты?

Ночной снег кружил у фонарного столба — единственного источника света на всю улицу — тускло мерцающего впереди. Кенни стянул с себя капюшон и вдохнул свежий воздух Южного Парка. Свежим он оказался всего на миг — парень тут же испортил его сигаретным дымом. Рядом прокашлялся Стэн и, обняв себя руками, мелко задрожал. — Разойдемся? — Тихо предлагает Маккормик, не решаясь нарушать ночные порядки города. Он ни разу ещё не повысил тона ни за этот день, ни за все предыдущие, когда наедине с Маршем оставаться стало потребностью. — Не. — Вяло отмахивается его друг, протягивает руку в немой просьбе зажигалки. Между его зубов тоже застрял фильтр, он только облизывал губы от сладковатого привкуса, ожидая минутного расслабления. — Я могу тебя провести. — Ты опять не хочешь домой? Кенни на мгновение виновато прячет глаза и, словно извиняясь за свою слабину, широко улыбается. Этой улыбке не хватало зуба, искренности и смелости, однако, Стэн мягко смеется в ответ. — Я хочу провести тебя, а не не идти домой. Мне без разницы, приятель, так что решай сам. Маршу тяжело найти ответ. Он шумно выдыхает облако пара, фонарь оказывается все ближе с каждым скрипучим шагом. Снега навалило много. Наверное, завтра они не пойдут на учебу. Может, оно и к лучшему, но проводить весь день в компании своего отца парню решительно не хотелось. Мысли и погода нагоняли тоску. Безмятежный, как и всегда, Кенни плелся по правую руку, покачиваясь на носках, точно летает над землёй или вот-вот полетит. Невольно Стэн засматривается на худой профиль. Синяк на шее скрыт меховой паркой и он знает, что снять её — жест доверия, означающий больше, чем признание, больше, чем любовь. Кенни считает себя уродом. Стэн не знает, как ему сказать, что Кенни — лучше, чем Венди. Он просто молча рассматривает нос с горбинкой, острые скулы на бледной коже, тонкую нить бровей и широкий разрез глаз. Ему приходилось выражать свои чувства ими, долгое, даже слишком долгое время, и, может потому они всегда казались Стэну самым родным в Кенни? Он не хочет сейчас думать об этом. Не хочет и чувствовать как шумно бьется сердце. На Маккормика падают снежинки, его светловолосая голова покрыта одеялом из них. Но другу будто бы и плевать. Фонарь остается позади, они входят во владения тьмы без страха и неловкости. Здесь Стэн Марш частый гость, а Кенни — завсегдатаей. Ветер бурно ударяет в лицо, Марш жмурится, прикрывая глаза рукавом. Когда мимолетный порыв остается где-то возле фонаря, Стэн вновь смотрит на Кенни. Он вернул капюшон скрывая и скулы, и горбинку, и одеяло снега. — Не пялься на меня, дружище. Я знаю, что я секси, но давай не сегодня. И Марш резко останавливается. В сердце как-то щемит, обветренные губы обсыхают чаще обычного, облизывать их приходится каждую секунду. — Кенни. — Серьезно начинает он, хмуря брови. — Ты же врешь. — Не-а, с чего ты взял? Его глаза закрыты волосами. Шторка золотых прядей почти доходит до кончика носа, исчезая за воротником. Стэн не знает ответа. Он неловко переступает с ноги на ногу. Показалось? Почувствовалось? Ложь очевидна, только не было ни одного доказательства. Доказательства вины Маккормика в том, что Стэну невозможно видеть его ненависть к самому себе. — Просто… Ты действительно привлекательный. Как бы ты там не считал. Я не гуру в вопросах красоты, но бро… Не прячься за волосами. Ну, хотя бы пока ты рядом со мной. — Это ты так мне в любви признаешься? — Слышится ехидный смешок. Стэн краснеет, но не от холода, а от будоражащих душу бабочек в животе. — Да. — Тихо отвечает Стэн, возобнавляя шаг. Теперь краской заливается Кенни. А Марш, замечая его растянутую улыбку, хлопает себя по голове, истерично вздыхая. Кенни красивый. И волосы у него тоже красивые. Потому что их раздувает ночной ветер и потому что похожи они на золотую пряжу звездного неба. И глаза у Кенни красивые. В них живое ещё не мертво, а только рождается. И живое это — чуткая, настороженная благодарность.