Противоположности притягиваются (ver 2.0)

      Пасмурный день сменился довольно ясным вечером. На Дерри медленно опустились сумерки. Джим Моррисон брел вдоль Уитчем-стрит, то и дело пиная ногой пустую банку из-под содовой. Несмотря на поздний час он не спешил — кому захочется торопиться на собственную головомойку? В том, что мать с него три шкуры спустит за опоздание к ужину, он не сомневался, такое уже случалось и не раз.       И ведь никак не объяснить ей, что невозможно уследить за временем, когда играешь с друзьями на Пустоши, вокруг столько всего интересного, а тебе всего восемь лет. Впрочем, подобные мысли не приходили Джиму в голову, точно так же, как не приходили мысли о несправедливом к себе отношении. Все, что он знал — сегодня он останется без ужина. И это в лучшем случае.       В очередной раз пнув банку и отправив ее в последний полет до канализационного стока, где та благополучно сгинула, Джим свернул с Уитчем-стрит на Джексон-стрит и слегка прибавил шаг, зябко поежившись. До дома оставалось идти всего ничего, меньше трех кварталов.       Вдруг, поддавшись некоему внутреннему порыву, Джим замер как вкопанный. Он и сам толком не мог понять, откуда тот взялся, и почему ему так сильно захотелось остановиться. Что-то вот-вот должно было произойти, что-то неизведанное, удивительное и волшебное. От охватившего нутро предвкушения, смешанного с тревогой, у него слегка задрожали руки.       — Джимми… — голос, высокий и нарочито писклявый, словно пытающийся пародировать детский, раздался из-за ближайших кустов. — Джимми, иди-ка сюда!       По спине Джима пробежал холодок, а руки покрылись мурашками. Ему одновременно захотелось посмотреть на хозяина этого голоса и броситься что есть духу куда глаза глядят. Пусть ему было только восемь, он все же понимал, что никто из взрослых в здравом уме в такой час не станет зазывать его из кустов.       Но этот голос так манил…       — Джимми, смелее, подойди ко мне, — теперь тембр голоса сменился, стал более мягким, размеренным и увещевающим. Таким тоном изредка, в самые хорошие дни, разговаривал с ним отец. — У меня для тебя столько всего припасено! Стоит ли дом и вечно недовольная мамочка этих нескольких минут? Нет, думаю я, совершенно не стоит.       Джим тяжело сглотнул. Ощущение неправильности, нереальности происходящего все еще давало о себе знать, но чем дольше говорил этот приятный и начавший отчего-то казаться знакомым голос, тем слабее оно становилось.       Его словно бы окутало тепло, вспомнились светлые утренние часы, когда отец собирался на работу и был трезв, когда наливал ему, Джиму, большую кружку какао, ласково трепал по непослушным светлым волосам и говорил, что любит своего крепыша.       На секунду Джиму даже показалось, что его нос уловил запах того самого какао — и это стало последней каплей. Он медленно сделал по направлению к кустам шаг, затем другой. Чем дальше, тем лучше слушались его ноги, а предвкушение чего-то волшебного становилось все сильнее.       Пробравшись сквозь кусты, Джим вновь замер, невольно приоткрыв от удивления рот.       Всего в нескольких шагах от него стоял самый настоящий клоун: высокий, в вычурном серебряном костюме с оранжевыми помпонами и огромной ярко-красной улыбкой на покрытом белилами лице. Большой, покатый лоб и торчащие во все стороны морковного цвета волосы завершали яркий, необычный образ.       — Приве-е-ет, Джимми! — радостно протянул клоун, широко улыбнулся, демонстрируя крупные, как у кролика, передние резцы, и тряхнул головой.       До ушей Джима донесся мелодичный перезвон бубенчиков, и он невольно улыбнулся в ответ. Клоун казался очень забавным, ярким, будто явившимся в этот мир из какого-нибудь мультфильма, и волшебно притягательным. Он контрастно выделялся в полумраке, словно каким-то чудесным образом подсвечивался изнутри.       — О, вижу тебе нравится волшебство, да, мой маленький друг? — клоун внимательно посмотрел на Джима, замер на несколько секунд, размышляя о чем-то, а затем протянул ему затянутую в атласную перчатку руку. — Тогда идем со мной! Танцующий клоун Пеннивайз отведет тебя в самую настоящую волшебную страну. Только тс-с-с. Это будет наш с тобой секрет.       Пеннивайз приложил указательный палец другой руки к губам и важно кивнул сам себе.       Джим несколько раз моргнул, взглянул на протянутую руку, на стоящего неестественно неподвижно клоуна, и сделал осторожный шаг назад. Все очарование и восторг стремительно исчезали.       — Я… я лучше пойду домой, — только сейчас Джим понял, что находится совсем один рядом с незнакомым мужчиной там, где их никто не сумеет увидеть.       — Домой? — выражение лица Пеннивайза сменилось на наигранно расстроенное. — К вечно пьяному отцу и постоянно орущей на тебя мамочке? А я-то думал тебе такое не по душе. Выходит, старина Пеннивайз ошибся? Подумай… В моей волшебной стране никто не будет на тебя кричать. Никто и пальцем тебя не тронет. А еще, — клоун наклонился вперед и заговорщически подмигнул замершему в нерешительности Джиму, — там ты будешь летать.       Джим все еще колебался. Чем дальше, тем более жутким казался ему Пеннивайз, но где-то в самой глубине души отчаянно скреблась крохотная надежда — а вдруг он не врет? Вдруг и правда есть эта самая волшебная страна, где никто не будет повышать на него голос, и где невероятное станет возможным.       Рука Джима дернулась, а затем сама по себе, будто кто-то посторонний дернул за невидимые ниточки, потянулась к клоуну.       Пеннивайз моментально сделал широкий шаг, оказываясь рядом, крепко обхватил пальцами тонкое запястье и торжествующе улыбнулся.       Все произошло в одно мгновенье — клоунская улыбка обратилась в жуткий оскал, серебряные раскосые глаза вспыхнули янтарным огнем и налились кровью, а белую ткань перчаток прорезали острые, черные когти.       Крик застрял в горле Джима, а разум его все никак не мог воспринять то, что видели глаза. Жуткий, отвратительный монстр держал его руку, монстр, которого попросту не могло быть в этом мире. Разве не могло?       Ты всегда знал, что он реален, не так ли Джим? Он все это время жил рядом с тобой, в темном уголке шкафа, в пыли под кроватью, а иногда и в глубине расфокусированных, затуманенных алкоголем отцовских глаз. И теперь он пришел по твою душу.       — Пора летать, Джимми… Пора летать… — хрипло прорычало чудовище, медленно и неумолимо подтягивая Джима к себе.       С длинных, желтых клыков капала отвратительно вязкая слюна. С внезапной ясностью Джим понял, что эта мерзкая, слюнявая пасть — последнее, что он увидит в своей жизни. Ужас пронзил все его существо ледяной иглой, слезы брызнули из глаз, туманя представшую перед глазами жуткую картину, а по ноге потекла теплая струйка мочи.       Одно мгновение, у него осталось всего одно мгновение…       Низкое, раскатистое рычание раздалось откуда-то сбоку, а в следующий миг кто-то сжал его руку выше локтя. Джим тонко, коротко вскрикнул и изо всех сил дернулся, широко распахнув заплаканные глаза. Страх еще заполнял все его существо, но больше не сковывал движения. В ушах пронзительно зазвенело, а в голове в один миг стало ясно и пусто, ни единой мысли, кроме одного всепоглощающего стремления — бежать.       Мир словно вспыхнул, наполнился новыми, яркими красками, все вокруг обрело невиданную четкость и контраст. Джим опустил глаза, невольно подмечая каждую мельчайшую деталь: собственную бледную кожу, небольшую родинку чуть ниже локтя, несколько оставленных когтями монстра-клоуна тонких алых полосок, на которых неровными бусинами набухали капли крови, слегка подрагивающие белые нити распоротых атласных перчаток. И две большие темные ладони, одна из которых сжимала его собственную руку, а другая перехватила руку Пеннивайза чуть выше запястья.       Время, казалось, замедлило ход, почти остановилось. Вновь послышалась утробное рычание, теперь уже над самой головой, куда более резкое, угрожающее, и на сей раз ему вторило раздраженное шипение Пеннивайза. Словно в замедленной съемке Джим увидел, как напряглись мускулы под темной тканью — если, конечно, это была ткань, а не шкура — и блеснули в свете то ли взошедшей луны, то ли зажегшегося фонаря длинные, острые когти. Хватка клоуна вдруг ослабла, а затем его пальцы и вовсе разжались.       Тут же некая сила потащила Джима назад, словно пушинку, ноги его оторвались от земли, а звон в ушах стал почти нестерпимо громким. Он еще успел заметить, как нечто гибкое, длинное, темное и шипастое с силой врезалось поперек туловища клоуна, отбрасывая того далеко в сторону.       А в следующее мгновение раздался треск ломаемых кустов. Их густые ветви сомкнулись над головой Джима Моррисона, скрывая от его глаз высокую, почти ничем не отличающуюся от человеческой фигуру, а затем его сознание окутала спасительная тьма.       Пеннивайз неуклюже поднялся с земли, не отрывая взгляда горящих бешенством янтарных глаз от наглеца, посмевшего помешать его охоте. Тот замер около кустов, в которые из-за чересчур сильного рывка улетел мальчишка, и отступать не собирался.       В наступающей темноте из-под низко надвинутого на лицо капюшона ярко светились алые глаза, полные суровой решимости защитить невинную жизнь. Темный, покрытый длинными шипами хвост угрожающе хлестал из стороны в сторону.       Пеннивайз оскалился, осторожно подавшись вперед, и тот, кто продолжал стоять между ним и его добычей, сделал то же самое. А оказавшись на расстоянии шага друг от друга, оба одновременно раздраженно прорычали:       — Снова ты за свое?!