Защитница рода.

Шли месяцы. Я видела что с родителями что-то происходит. Они стали сильно ругаться, чего раньше за ними не водилось. Страх перед отцом рос в геометрической прогрессии. Страха перед мамой не было, а вот уважение к ней стало пропадать. Я стала всё чаще видеть их пьяными — они теперь покупали дешёвое разливное пиво трёхлитровыми банками. А мне, крошечной семилетней девочке, казалось, что я попала в какой-то страшный фильм. По ночам иной раз слышала странные звуки и злую ругань отца. Порой же это были шорохи и звуки, похожие на шаги. Но шаги — чужие, никто из членов семьи так не ходил… А ещё я стала замечать, что пропадает канцелярская мелочь, всякие ластики да карандаши. И, как не искала, не могла потом найти пропавшие вещи. Папа же с завидной регулярностью, особенно после очередного скандала с мамой или после того как отругает меня, просыпался с непонятными синяками на шее. С мамой они эти синяки обсуждали, но мне, как бы не спрашивала, ничего не объясняли.

***

Той осенней ночью я проснулась от смутного чувства тревоги. Как будто произошло что-то нехорошее. Слушая мирное сопение спящей рядом сестрички, я тщетно ворочалась с боку на бок в попытках уснуть, но так и не могла. Вдруг послышался совсем тихий звук приоткрывшейся входной двери и донеслись крадущиеся шаги. Так же тихо дверь закрылась, глухо щелкнув замком. Кто-то зажёг на кухне свет и очень осторожно закрыл дверь, ведущую из кухни в зал. Мне стало любопытно и, убедив себя, что ужасно хочу в туалет, я спрыгнула с кровати и покралась на кухню. Через зал шла вообще на цыпочках, боясь разбудить пьяного отца, дрыхнувшего на диване, чтобы не получить нагоняй за то, что «топаю как слон». Дверь в зал и правда оказалась закрыта, а на кухне горел свет. Приложив некоторые усилия я постаралась максимально тихо открыть дверь. На кухне моему взору предстала весьма странная картина: на плите стоял чайник, а матушка мыла грязные ноги в тазу. Было видно что она сильно продрогла. Мама подняла испуганный взгляд, но с облегчением выдохнула, увидев меня.  — Мамочка, а что происходит? — шепотом спросила я, с удивлением наблюдая представшую картину и пытаясь тихонько прикрыть за собой дверь.  — Да ничего, Женечка, я просто ходила по нужде на улицу, — так же шепотом мне ответила матушка. — Иди-ка спать. Её слова меня очень удивили. Ведь мы больше не в деревне, у нас теперь есть туалет дома, на кухне, пусть и отгороженный шторкой. И зачем идти в одной ночной сорочке, да ещё и босиком, на улицу, посреди ночи холодной промозглой осенью? Видимо вопрос отразился на моём лице. Мамочка вздохнула и сказала: — Я просто до конца не проснулась, вот и ушла в туалет на улицу по привычке. — Босиком? — продолжала искренне по-детски недоумевать я. Матушка нервно пожала плечами: — Я же сказала, что до конца не проснулась, вот и забыла обуться. Ситуация казалась очень странной, но от звуков маминого голоса чувство тревоги ушло, а вот желание сходить в туалет по настоящему появилось. Что я и сделала, и ушла спать, а мама осталась на кухне мыть ноги и пить горячий чай. Через несколько дней вновь изрядно набравшиеся пивом родители поругались из-за этого случая. Папа снова обвинил маму в измене, но в этот раз хотя бы не подрались. А на утро снова щеголял иссиня-чёрной шеей. Выглядело очень жутко.

***

Наступила зима. Город стал белым и холодным. В школе я всё так же была изгоем и девочкой для издёвок. А дома наблюдала как ругаются и постепенно спиваются мои родители. Младшая сестрёнка теперь жила, в основном, по родственникам. И в этом ей сильно повезло, ведь она не видела тех кошмаров, что творились в нашем доме. А я всё больше замыкалась в себе и начинала ненавидеть весь этот мир и людей вокруг. Однажды к родителям пришли гости. Мама накрыла стол на кухне, а дверь в зал закрыла, но я всё равно слышала весь разговор взрослых. Моим любимым занятием тогда было рисовать и разукрашивать. И тем вечером, я как всегда, сидела за столом в зале и рисовала. И, даже если бы не хотела подслушивать чужие застольные беседы, всё равно отчетливо слышала каждое слово. Ведь, подвыпив, родители уже не следили за тем, насколько громко разговаривают. — Вер, а вот у тебя папа умер. Что случилось, ведь он ещё не старый был? Это спросила тетя Лена, мамина подруга, когда мужчины вышли во двор покурить. — Ох, Ленка, кто бы знал что там случилось на самом деле… страсти какие! Ты же помнишь, он у нас работал на ферме сторожем? — Ну да. А вроде ещё сельским пастухом подрабатывал, — поддакнула тётя Лена. — Да, и такое было… Ну так ушёл он на работу в положенное время, а утром его доярки нашли повесившимся в сторожке, — тут мамочка всхлипнула от печальных воспоминаний. — Пришли, а он висит. — Ужас-то какой! — заохала в ответ мамина подруга. — Не знала! А расследование было! Милиция-то что говорит?! — Да что там наш деревенский участковый может сказать. Написали, что самоубийство, бумажки оформили, и делу конец. — Ох, ты ж, боже мой! Да не может этого быть! Это ж грех какой на душу, он же у вас крещёный! — возмутилась тётя Лена. — Вот и мы в семье не верим. Ни мама, ни братья мои, и ни сёстры… люди поговаривают, что он в тот вечер с кем-то из тамошних работников выпивал. И что в ту же ночь пропало с фермы несколько мешков комбикорма. — Да неужто человека порешили из-за этого распроклятого комбикорма?! — ужаснулась тётя Лена. — …и ты знаешь, Лен, на шее у него отметины были не только от верёвки. Будто его сначала задушили руками, а уже потом повесили. — Господи Боже мой, помилуй нас грешных, — ужасалась мамина подруга. — Но это ещё не всё! Когда он лежал в гробу, словно вздрогнул и пена кровавая у него изо рта пошла. И вот я всё думаю, это что же он с теми упырями такого выпил, что после смерти полезло наружу? Может отравить хотели, а когда отрава сразу не подействовала, то и задушили? — Мамочка под конец уже в голос всхлипывала. — Ну не плачь, Вер. Я думала ты уже свыклась. Времени то уже прошло сколько. Ну прости что спросила. Ну я же не знала, ну прости… — Ленка, и это ещё не всё! Он же мне ночами повадился сниться, мы с ним будто разговариваем. А тут по осени вообще с собой позвал, за руку взял. Ну я и пошла! — Ты совсем дура что ли, Верка?! — взвыла тётя Лена. — Покойники ведь с собой забирают на тот свет! Рано тебе, у тебя же ещё дочки за подол держатся! Ты о них подумала?! — Ленка, так я проснулась тогда! И знаешь где? Он меня до угла нашей улицы довёл, прямо до рынка. Представляешь? Проснулась — стою на улице, босая, в одной сорочке. Замёрзла ужасно. Развернулась и бегом домой. Ванька мой мне потом такой скандал закатил. Не поверил, сказал что блядовать ходила, чуть не избил. — Ох, беда-беда с вами, одна бедовей другой. Ну ты сама посуди, как такое можно неверующему мужику говорить?! Наврала бы чего-нибудь. — Лен, верит он или нет, но с тех пор, как мы сюда переехали, чертовщина какая то творится. И последний раз, когда отец снился, вроде и не отец это был вовсе, а чёрт самый настоящий! Снилось мне, что мы на кухне сидим, разговариваем и чай пьём. А я ложечку чайную уронила и наклонилась за ней. Смотрю, а под столом не ноги, а копыта. Глаза поднимаю, а за столом уже и нет никого… опомнилась и сижу за столом с ложкой в руках. — Вер, это же батюшку надо, чтобы отчитал и окропил водой святой, ты не звала? — видимо мамочка отрицательно покачала головой, ведь ответа я не услышала. — Нет, ну так быстрее зови! Это уже и правда чертовщина какая-то! А дальше я услышала как в дом вошли мужчины, оживлённо разговаривая. — И ты прямо уверен, что тебя домовой душит? Может ты по пьяни как-то, а?  — Виталь, а ты на шею мою посмотри повнимательнее. Я теперь спать боюсь. Как только с Веркой побрешемся, так приходит, поганец, душить. Да сильный такой и тяжёлый, что еле с себя скидываю… Судя по скрипу стульев мужчины заняли свои места. —… я не верил во всю твою чертовщину, да вот как переехали в этот дом такое твориться стало, что прям жуть берёт. Домовой меня выживает. Как с бабой побрешемся или ребенка отругаю за проказы, так приходит ночью, поганец, на грудь садиться и душит. Не веришь, вот, смотри! Видимо папа шею показал с синяками, так как я услышала потрясенный возглас тёти Лены: — Ужас то какой! А как выглядит-то домовой твой? — На дедочка похож, бородатый и лохматый. Тяжёлый очень. Как на грудь усядется, будто камень неподъёмный лежит. Сказав это, отец тяжело вздохнул и замолчал. — Вер, а не может быть это всё связано с твоей семьёй? — Обратилась тётя Лена к маме. — У вас ведь в роду со странностями, мама твоя вон тоже. Может и тебе передалось?