Врата из преисподней

      В аду очень холодно даже демонам. Лава крови, покалывая, замедляется в венах. На километры вокруг всё пепел: земля и небесная даль. Птицы заперты в безоблачной клетке, приколоты, как гвоздями. Закрывая глаза, я слышу, как они кричат, и кричат, и кричат, словно желают — до самого края вселенной. Золой крошатся их жёсткие крылья. И долгой, бесцветной, бессмысленной ночи не будет конца.       Здесь адский огонь грешникам уже не разжигают: надоело. Поджаривать души, как на вертеле, работа неблагодарная. Начальства нет: командиры ушли в Долину скорби и построили там санаторий. Без твёрдой руки все расслабились, бросили плети, мечи, ядовитые стрелы. Нам совсем не смешно. Больше не весело играть в злодеев.       Люцифер сказал, что устал, и предался забвению, рассеявшись в звёздную пыль. Стало пусто. Неправильно. Одиноко. Ангелы на том, другом, небе суетились, строчили в газетах скандальные заголовки. А потом стало тихо. Наскучило. Невдомёк им, белым, что у нас проблема. У нас катастрофа важней порванных струн их арф и неотполированных перьев.       Как без утренней звезды искать нам рассвета?       Я смотрю на вяло опадающий с неба пепел, оседающий в волосах, скользко щекочущий губы. А у тебя все мышцы сводит от болезненной, колкой жажды тепла и кости — будто бы лёд просочился сквозь плоть, свернулся червём. В твоих чёрных глазах тает последний осколок дряблого света.       Я обнимаю тебя, словно застывшую. Твои веки дрожат. Пальцы кажутся не моими, ласково путаясь в растрёпанных прядях, но я продолжаю держать. На минуту закрыть тебя от всего — кто закроет меня от опаляющего дыхания у щеки? Ты вцепляешься в гладкость свободно прилегающей ко мне ткани — на спине загораются эфемерные следы от когтей.       Я не согрею тебя изнутри, когда немеют суставы. А ты хочешь яркие импульсы прямо в сердце, прикосновенья без привкуса стали. Ты жаждешь, будто и не родилась демоницей, того самого слова, жутко заезженного и пустого, вязнущего в горле приторно-сладко.       Эта ночь и впрямь тянется непростительно долго — посмотри, родная, что с нами сделалось. Разве мы были такими слабыми?       Бесполезную, не сопротивляющуюся, ты ведёшь меня вверх среди серых камней.       Я не помню твоего имени. В общем-то, своего тоже. Но какая разница, если у нас на двоих одна цель?       Ты берёшь аметистовый кинжал, идеально опускающийся в ладонь, вечно томимый тёмной, мучительной жаждой, чтобы резать небо со шпиля самой высокой башни. Я держу твои бёдра, чтобы избавить песок от последствий обрушения бренного тела. Небосвод оттягивается, нехотя трещит по швам, ноет, как северный ветер. Наконец по клинку стекает смола, вьётся дорожками до локтей. Твои кисти устали — я отмечаю очевидную их нетвёрдость. Кинжал падает наземь, ты — на меня. Балансировать на краю не становится приятней от того, что на тебе виснет лучшая в преисподней дева. Небо быстро срастается. Ты рычишь от горечи неудачи, и во мне отдаётся вибрация твоей грудной клетки.       Где-то должен быть выход даже из ада.       Ты хочешь постоянно касаться, словно кто-то из нас рискует рассеяться дымкой, словно только это помогает двигаться.       Мы пробуем волшебные, мерцающие изнутри камни, глубины Озера слёз и пустоту тяжёлого воздуха в надежде открыть врата. На этом празднике жизни мы оказались лишними. Никто не поможет спастись. Но я не зря копила в себе эту злость. Я перерываю тонну подгнивших свитков.       Пройдя мимо стражников, мы перемещаемся лабиринтами мраморного дворца, темнеющего над бездной, куда повелитель временами любил скидывать с балкона души. Факелы чадят, вспыхивая от мысленного приказа. Тени плотные, как живые, тянутся к лодыжкам длинными щупальцами. Затерянные в веках вопли призраками звуков сливаются в замогильную мелодию. Пламя качается в такт. Симфония зла убаюкивает, силясь прельстить фальшивым блаженством сна.       Я первой ступаю из тесноты коридора в просторный зал. А там болтается в петле безотчётный, оставленный страх. Сводчатый потолок уходит далеко в темноту. Огни послушно смыкаются на стенах кругом, оставляя обугленность мрака в центре. Я спешу по ступенькам, ожидая твоего участия. Единственный путь в верхний мир был надёжно выведен из строя, закупорив нас всех, как в консервной банке.       Ты равняешься со мной и встаёшь напротив, откидывая непослушные чернильные волосы. Я расстёгиваю несколько пуговиц на твоей белоснежной рубашке, не сводя с лица взгляд, стягиваю край, обнажая угол плеча. Твоя кожа бархатная, созданная то ли для безудержного насилия, то ли для пронзительной нежности, легко поддаётся, лопается кровью, когда я медленно касаюсь когтем под ключицой. Ты прикусываешь губу и едва заметно выгибаешь спину, когда я прижимаю подушечку пальца, отстраняясь, чтобы начертить руну. Знаки не без труда расползаются на полу багровым, и я тянусь, царапаюсь выхватить больше столь важной жидкости. Крупная капля стекает, теряется под твоей рубашкой прямо посередине. Ты криво ухмыляешься мне сверху вниз, не спеша залечивать раны.       Стараясь не нарушить комбинацию ногами, я возвращаюсь, чтобы позволить тебе начертить свою часть, и ты цепко впиваешься в моё запястье, поправляя закатанный рукав, гладишь вдоль вен подушечкой большого пальца, а потом резко пронзаешь, получая своё — ноготь тонет до середины. Лучшие ритуальные чернила — те, что всегда с собой.       Ты справляешься быстро, доплетая рунное кружево, снова и снова возвращаясь к моему запястью. Выпрямляешься во весь рост, а потом склоняешься, подтягивая к себе, и влажно ведёшь по надрезу языком, прикрыв глаза. И на миг мне хочется расслабиться в твоей хватке.       Соединяя наши ладони, лицом к лицу, мы говорим на древнем дьявольском наречье. Слова отлепляются от губ и капают на руны. Почти перехватывает дыхание. Грудь сжимает невидимое давление, будто побуждая остановиться, разорвать круг. Звучащее в голосе отчаянье твоё или моё собственное? Тени скручиваются в спирали, псами жмутся к ногам, втекают в трещины на полу, вызывая безумную тряску, пробуждая волшебный проход ото сна.       — Вот так просто? — растерянно говоришь, оглядываясь вокруг, не разрывая тактильный контакт.       В арке в паре шагов от нас поднимается мутный, перламутровый, нездешне-сверкающий туман.       Я нехотя соглашаюсь:       — Слишком просто.       Гулкий топот бегущих ног эхом разлетается по коридору. Становится ближе с каждой секундой. Едва ли хватает времени, чтобы думать. Ты подхватываешь меня повыше локтя, тревожно окидывая взглядом, подталкивая за собой к порталу.       Мир взрывается какофонией звуков, дисгармонией цвета и тонкого звона. Из-под ног исчезает опора. Всё вращается водоворотом. Твоя жёсткая хватка — единственное, в чём я уверена.       Ты продолжаешь меня держать, даже когда подошвы запылённых ботинок встречают твёрдую землю, покрытую травами. Дышится так легко, что голова кругом. Под ногами осталась чернота подпалин. Впереди важно уходит в горизонт долина цветов. Небо ясное, высокое, того радостного оттенка, которого я не видела прежде. Солнце — разлитое жидкое золото — жжёт зрачки. Ты поворачиваешься, чтобы уткнуться лбом мне в плечо.       — Я не знаю, что сказать, я… — Взволнованно смотришь мне в лицо, несмело касаясь щеки. — Скажи, что я не сплю.       — Тебе может сниться что-то, кроме насилия и эротики? — говорю я, выгнув бровь.       И ты с облегчением заливаешься нервным смехом, заправляя за ухо прядь моих алых волос.       В милом коттедже в тихой деревне, который мы быстро находим, жизнь и правда кажется почти сном. Наконец, как всегда мечтала, ты позволяешь себе носить платья из воздушных полупрозрачных тканей, слоями струящихся прямо до пола. Твоя кожа тёплая, как июньский рассвет, и пахнет теперь не болью и тленом, а дивными розовыми маслами. Мерцающие в лунном сиянии маленькие рога совсем не портят и, вопреки ожиданиям, даже не приводят в ужас мирных жителей — один из местных кавалеров посмел положить на тебя глаз.       Он приходит в это блаженное летнее утро с охапкою свежих цветов, будто такие не растут примерно в половине здешних дворов. Улыбается во все зубы. Ты выходишь неспешно, бодрая, изящная. Актриса. Томно вздыхаешь, прислонив ладонь ко лбу.       — О, даже не знаю, мой мальчик, — будто извиняясь, протягиваешь, скоро косясь в сторону дома. — Как бы моя невеста не взревновала и не пустила тебя на корм червям, вырвав твои рёбра одно за другим.       Под его тупое, непонимающее выражение физиономии я лениво спускаюсь с крыльца, чтобы застыть у тебя за плечом.       — Дорогая, что это за нахал? — улыбаюсь самой милой, самой искусственной из своих улыбок.       Мужчина бледнеет, словно увидел саму смерть, безуспешно пытаясь спрятать букет за спиной.       — Да я так… это… — бормочет, пятясь назад.       Я закатываю глаза, когда он сбегает, не жалея ног.       — Как невежливо.       Ты смеёшься, чтобы слышали все соседки.       — А мне начинает нравиться быть доброй, — заявляешь, захлопывая калитку, оставляя нас снова вдвоём.       Свадьба состоится совсем скоро. Твоё бледное тело восхитительно впишется в белое платье. Ты продолжаешь хотеть запрещённого демонам даже теперь.       Дивный, столь желанный мир, как обещание лучшей жизни. Светлые дни, одеяла, что кажутся более мягкими, чем там, откуда мы родом. Сад вокруг дома — все лучшие оттенки. Ни жара, ни боли, ни ужаса, пронизывающего тьму. Бессмертие с завоёванной свободой.       Так легко было бы представить, что и нет никакой преисподней.       И вот — последняя суббота августа. Ты выходишь к алтарю, изгибая выкрашенные в багровый губы. Свет льётся из витражных окон прямо к твоим туфлям, к твоей неприкрытой царственности. Громкие ноты органа взмывают торжественно. Почему на языке горькой правдой осел привкус пепла?       Ты кружишься, позволив взметнуться пышным юбкам, приближаясь. Скоро на губах растают хрупкие клятвы, соединяя наши новые земные имена.       Мы не в аду. Но истина ехидно застывает даже в кончиках пальцев: я держу твою руку и совсем ничего не чувствую.