footnote

Черт его за язык тянул. Скарамучча по ощущениям протрезвел за считанные минуты, пока сбегал от Казухи, его растерянного лица и дурацкой надежды в глазах. Надежды на то, что Скарамучча не был серьезен. Конечно, ему могло показаться в моменте и не стоило давать деру, как только свалил свою ношу, но что ему еще оставалось? Сидеть ждать, пока Казуха со скоростью двести выражений лиц в секунду будет проходить все стадии принятия? Да он умер бы от нервов. Сейчас Скарамучче не легче, но заниматься самокопанием наедине куда проще, чем когда в тесной комнате все внимание обращено на его несчастную голову. Дверь на пожарную лестницу скрипнула. Что ж, уже не наедине, все-таки курящих в универских общежитиях не меньше тараканов. Скарамучча стряхнул пепел и боковым зрением скользнул по лишившему приватности человеку. Появилось невероятное желание помочь тому сделать сальто с четвертого этажа. — Сгинь. — Балкон — не твоя собственность, — Итер тем не менее увеличил дистанцию между ними на один шаг. — И я жду благодарности. — Чего, блять? За какие такие заслуги я тебе спасибо говорить должен? — Скарамучча развернулся к нему корпусом, демонстрируя искаженное злостью лицо и стоящие в глазах слезы. — Я теперь ему даже в глаза посмотреть не смогу, о дружбе и речи идти не может. Ахуенное тебе спасибо, Итер. Из трусов выпрыгиваю — так счастлив потерять дорогого мне человека. — Как будто ты меньше страдал от молчания. — С чего бы тебе вдруг не насрать? — Скарамучча отвернулся, дрожащей рукой поднося сигарету к губам. Это конец. Ему убиться о стену хотелось, лишь бы вернуть все к моменту, где никому кроме Тартальи не было известно о его чувствах к Казухе. — Потому что ты — это я, — Итер впервые смотрел не с насмешкой, а с чем-то смутно напоминающим понимание. Скарамучча протер слезящиеся глаза и глянул на него в недоумении. — У меня такая же тупиковая ситуация с Сяо. Ну ты слышал, ему нравится наш третий сосед, а на меня глубоко насрать. Еще и не повезло второй год в одной комнате с ним быть, черт, — Итер замолчал на время, чтобы прикурить, и после продолжил. — Только вот разница между нами в том, что у тебя есть шанс, а у меня его изначально не было. — О каком шансе ты говоришь, — Скарамучча усмехнулся. — Для Казухи я друг, даже намека нет на что-то большее. Понимаешь, — он агрессивно потер онемевшее от алкоголя лицо руками, — когда ты нравишься человеку, тебе не нужно задумываться о том, а действительно ли он тебя любит, потому что, поверь мне, он обязательно даст об этом знать. Тем более если это Казуха. Для меня он никогда из кожи вон не лез так, как делал это с другими парнями. Уже просто надеяться на гипотетическую симпатию Казухи ко мне — самоубийство. Скарамучча глубоко затянулся и стал нервно жевать ноготь на большом пальце. Нужно срочно придумывать, что делать. Он не готов был потерять все вот так. — Тебя никто за язык не тянул, — Итер повернулся лицом к Скарамучче, однако тот продолжал бездумно сверлить взглядом черт знает что в далеке. — Тем более не такие уж мы бухие были, чтобы соображалка не соображала. Мог меня на хуй послать и не говорить ничего. — Завались, — Скарамучча кинул в него зажигалкой. — Как хочешь, но я знаю каково тебе, — от зажигалки Итер увернулся, а вот от пинка тяжелым ботинком под колени нет. От неожиданного удара ноги подкосились, и он неловко упал за задницу. — Я просто пытался помочь. — Да кто тебя вообще просил об этом? Идиот, блять. Скарамучча снова отвернулся, поджав губы. В нулину они пьяными не были, это правда, однако выпили достаточно, чтобы без вопросов согласиться на сомнительную авантюру типа той, что предложил Итер. В моменте Скарамучче показалось, что ничего страшного не будет, что жить даже проще станет, если наконец скажет то, что на языке вертелось долгое время. В итоге он почти сразу пожалел об этом. — Что будешь делать? — Итер встал с пола и стал отряхиваться. — Не твоего ума дело. Стой молча и не кошмарь меня или съеби. Скарамучча просто понятия не имел, что делать. Какова вероятность, что Казуха примет это за пьяный бред? Он ведь очевидных намеков не понимает, наверняка сейчас подумал, что Скарамучча просто угарнуть решил. Раньше ведь все нормально было, никаких подозрений и причин для внезапного признания в любви. Скарамучча сматерился под нос. У Казухи со зрением проблемы, но дураком он никогда не был. На что он надеется? Надо просто пойти сейчас и сказать, чтобы Казуха забыл о тех словах, что они ничего не значат. Скарамучча затушил сигарету и кинул ее в пачку. Позже докурит. Он ничего не сказал Итеру, когда развернулся и открыл дверь, собираясь уйти, но у того видимо все еще были намерения повлиять на дальнейшие действия Скарамуччи. — Ссыкло. — Занимайся своей жизнью, Итер, и не лезь в мою, — Скарамучча наконец избавил себя от компании хвостатого чудика, зайдя обратно в общагу, и сразу направился в сторону нужной комнаты. Сердце до сих пор страшно колотилось, и Скарамучча как мог заставлял себя подавлять чувство тревоги. Ему нужно было продержаться хотя бы до момента, пока он не свалит домой и не вывалит Кошке, как тупо он облажался уже дважды за этот вечер. Нужная комната находилась практически в конце правого крыла, но белый кривоватый хвостик Казухи Скарамучча увидел даже будучи в другом конце коридора. Казуха только вышел из комнаты и стал оглядываться по сторонам, как будто пытался найти что-то. Или кого-то. Скарамучча нервно сглотнул, когда тот зацепился за него взглядом и неуверенно помахал рукой, подзывая к себе. Желание сжаться в крошечный комок и спрятаться там, где никто не найдет и не достанет, было настолько сильным, что руками он невольно обнял себя и низко опустил голову. Господи, в какое дерьмо он влип. — Скара! — Казуха неожиданно оказался прямо напротив и аккуратно сжал его плечи, чуть тряхнув. — Ты как? Почему так резко ушел? Даже сквозь ткань одежды Скарамучча чувствовал какие у Казухи ледяные ладони. Он поднял взгляд на встревоженное лицо перед собой и виновато закусил губу. Скарамучча своим признанием и побегом заставил Казуху переживать, еще и оставил без малейших объяснений. От осознания этого становилось только хуже. Чем больше Скарамучча пересчитывал в голове последствия озвученных чувств, тем больше ненавидел то, что десять минут назад решил открыть рот. — Не молчи, пожалуйста, — Казуха умоляюще сжал его плечи и беспокойно заерзал на месте. — То, что ты сказал — правда? Я имею в виду, я не сомневаюсь, но мы все пьяны, возможно, ты не был серьезен. К тому же это совсем на тебя не похоже, поэтому, пожалуйста, скажи мне, как это понимать? Скарамучча отвернулся и пустым взглядом уставился на ближайшую стену. Ему потребовалась еще пара секунд, чтобы сошкребсти себя в целостную соображающую кучу, и после он аккуратно снял ладони Казухи с плеч, но из рук не выпустил, чтобы немного согреть озябшие пальцы. У Казухи всегда ладони холодные, когда он сильно волнуется. Грей или нет — это не пройдет, пока не почувствует себя лучше, но Скарамучча все равно сжал их покрепче, в надежде хотя бы этим частично загладить вину за потревоженное спокойствие. Он поднял взгляд, натыкаясь на ярко красные радужки, и натянул улыбку. У него почти получилось сделать так, чтобы смешок не показался грустным. — Ты слишком распереживался, – Скарамучча сжал зубы. Слова произносить было почти так же тяжело, как идти по вязкой грязи. — Ты мой друг, само собой я тебя люблю. — А, — тот моргнул. Скарамучча едва сдержался, чтобы не скривить лицо, когда во взгляде Казухи промелькнуло облегчение, — так ты это имел в виду. — Да-а, а ты паники нагнал. — Это ты король драмы, а не я! Наговорил странных вещей и сбежал, — Казуха, кажется, все еще был немного не в себе после выпитого. Он отстранился, складывая руки на груди. — И вообще, что тогда значило это твое «это только моя проблема»? Скарамучча открыл рот, собираясь сказать очередную лживую отговорку, однако его отвлек несущийся к ним на всех скоростях Тарталья. Он обнял его, и от неожиданности Скарамучча запутался в собственных ногах, однако рыжий совсем не обратил на это внимания, крепче прижимая к себе. — Господи, ну наконец-то ты сказал, — Тарталья взял его лицо в руки и звонко чмокнул в спрятанный под ровной челкой лоб. — Больше никаких тайн. Знаете, как паршиво я чувствовал себя, когда один тупит, другой ссыт проговориться, а мне нельзя открывать рот на эту тему вообще? — Он повернулся к Казухе. — Только не пугай его, ладно? Он пиздецки долго боялся сказать о том, что сохнет по тебе, и сейчас наверняка ужасно нервничает. Ну, ты заметил. — Тарт, заткнись, а, — тон Скарамуччи звучал убийственно, несмотря на сплюснутые щеки. Он сбросил с себя руки и зашуганно глянул на Казуху. По одному его взгляду стало ясно, что оправдываться было поздно. Тарталья обронил тихое «упс», видимо, осознав, что только что разрушил последнюю надежду Скарамуччи вернуть все так как было. — Так это все-таки… — Казуха впился ногтями в нижнюю губу. — Тогда зачем ты сказал, что я неправильно понял? — Я изначально не должен был говорить тебе ничего, — Скарамучча отвернулся, снова обнимая себя руками. — И проблема эта должна была оставаться со мной, а теперь она уже наша общая. — Почему ты продолжаешь называть свои чувства проблемой? — Потому что они все портят, — Скарамучча сжался. — Из-за них наша дружба разрушится к чертям. Казуха хотел было опровергнуть это, однако в последний момент признал его правоту. Он не испытывал тех же чувств, любил его безусловно, но только как друга, и с этим ничего нельзя было поделать. Продолжать общаться, зная это — огромная тяжесть. Теперь, будучи в курсе, Казуха чувствовал себя ужасно виноватым, хотя и не мог ни на что повлиять. Он был уверен, что будет готов к такому повороту событий, когда наконец получит ответ на свои подозрения, однако ни черта он оказался не готов. Скарамучча перед ним стоял до жути напуганный и беззащитный, от его привычного спокойствия ничего не осталось. Он не выглядел как тот человек, на поддержку и заботу которого Казуха всегда мог рассчитывать, сейчас Скарамучча сам страшно нуждался в этом, но после его признания любое действие Казухи по отношению к нему казалось жестокостью. Он был причиной бесконечной тоски Скарамуччи и не имел права усугублять это. Последнее, чего Казухе хотелось — это делать больно Скарамучче. — Мне очень жаль, но ты все еще дорогой мне человек, ты мой близкий друг, — Казуха помотал головой, глаза стояли на мокром месте, когда он поднял их на Скарамуччу, — и я не хочу терять тебя. Тот скривился, услышав, как надломился чужой голос. — Виноват только я. — Да в чем, господи, — Тарталья неодобрительно нахмурился. Он не собирался влезать, однако позволить Скарамучче продолжать заниматься самобичеванием в его и без того подвешенном состоянии не мог. — Ты говоришь Казухе не винить себя в том, что он не способен повлиять на свои чувства, но ты ничем не отличаешься. Хватит искать поводы ненавидеть себя. — Но именно из-за меня мы все сейчас в этой заднице! — Скарамучча развел руки в стороны, после резко опуская их болтаться вдоль туловища. — Мне насрать, что ты там будешь говорить и как будешь оправдывать меня. Факт остается фактом — я все к хуям испортил. Он ушел, не имея больше сил держать себя в руках. Стоит позже извиниться перед Тартальей, он не хотел повышать на него голос. А с Казухой стоило нормально объясниться и убедить того не чувствовать себя монстром, но все это позже. На сегодня достаточно потрясений. *** Все воскресенье Скарамучча лежал зубами к стенке, слушал мерное мурлыканье Кошки у себя над головой и думал о том, как все безнадежно складывается. Понедельник прошел аналогично, поскольку из-за своей трусости перед Казухой он побоялся идти в университет. Тарталья писал ему, но все сообщения остались без ответа. Грубость Скарамуччи тот проглотил, понимая и принимая шаткие в моменте нервы друга, но вот игнор рыжий терпеть не стал и в какой-то момент объявился перед чужой дверью, бесконечно тыкая в звонок. Терпения Скарамуччи хватило ровно на десять минут, прежде чем он, дерганый, открыл дверь рыжему чудовищу. За это время он успел пожалеть о том, что когда-то дал тому свой адрес, и мысленно извинился перед соседями. Стены в нынешних новостройках делали из картона. Все было настолько плохо, что иногда, восседая на белом троне, Скарамучча мог слышать, как по ту стену дзюрчит сосед. — Ты выбрал путь затворничества? — Тарталья скинул с себя обувь и куртку, отправляя все в одну кучу. — Я принес нам лазанью. Была бы горячей, открой ты дверь сразу, но теперь придется есть еле теплой. — Прибить бы тебя, но жалко, заразу — Скарамучча удобнее устроил растекшуюся на руках Кошку и пошлепал обратно в комнату. — Как Казуха? — Видел когда-нибудь человека, которому в любви признался лучший друг? — Хреново значит, — Скарамучча тяжело вздохнул, залезая на кровать. Он сложил ноги бабочкой и пристроил в образовавшуюся впадину пушистую сплюху. — Гребаный Итер. — Так он это специально? — Тарталья оккупировал другую часть кровати, начиная доставать из пакета своеобразные лекарства от уныния: магазинская лазанья, пара бутылок апельсинового сока и, о, куда же без коробки пончиков. Глядя на рыжего совсем не скажешь, что уминает их в неадекватных количествах. Повезло гаду, мало того, что долговязый, так еще и метаболизм шустрее, чем у уток. Хотя от диабета это его все равно не спасет. — Сказал, что помочь хотел. Я рот ебал его помощь. — Когда ты ушел, они с Казухой поругались. Ну, точнее, Итер начал гнать, когда вернулся в комнату и обнаружил, что не хватает тебя. Сказал типа яиц у тебя нет и что сырость на пустом месте развел. Так Казуха ему такую взбучку устроил! — Тарталья был явно восхищен проявлением характера друга. — Пристыдил его короче, но мне кажется Итер больше расстроился, когда Сяо назвал его дебилом. — Ты же в курсе, что он Итера отшил когда-то, да? Тарталья с набитыми щеками активно замотал головой. — Поэтому и заткнулся чудик. Скарамучча кивнул удовлетворенно и взялся за лазанью. В душе комом стояло тревожное и в то же время приятное чувство. То, что Казуха защитил его не могло не будоражить, и все же Скарамучча не обманывался. То, что он признался ему в любви не умножало на ноль всю их дружбу, и поставить кого-то на место за наезды в сторону бро — само собой разумеющееся. — Казуха переживает за тебя, — Тарталья разлохматил чужую прическу и оперся локтями на подогнутые колени. — Мы вчера много болтали с ним, но выступать в качестве сломанного телефона я не хочу, поэтому поговорите тет-а-тет. Вам это обоим нужно. — Да знаю я. Просто мне ссыкотно. — Какого хрена, Скар? Попробуй найди кого-то безобиднее Казухи, и я, так и быть, стану твоим личным шофером. — Дело не в том, что я боюсь его. — Попизди мне, — Тарталья закатил глаза и взялся открывать сок. — Просто имей в виду: ты второй человек, который ему в любви признался, к тому же его лучший друг. Он сейчас боится не меньше твоего, но не тебя конкретно, а того факта, что может ранить тебя. Ты уже давно смирился, но для Казухи твое признание — как кирпич в лицо, шаришь? Я не обесцениваю твои переживания, просто подумай и о нем. Он вчера разрыдался просто от осознания того, как долго тебе приходилось наблюдать за всеми его интрижками, — Тарталья приложил указательный палец к чужому носу в немой просьбе не суетиться, когда лицо Скарамуччи приняло виноватое выражение. — Скар, это все еще Казуха, вы не стали чужими друг другу людьми. — Знаю. Просто он не заслуживает чувствовать себя хреново. — Как и ты. *** Несмотря на взятое с него Тартальей обещание, подходить к Казухе Скарамучча не спешил. Он с опозданием зашел в аудиторию и его предположительное место рядом с друзьями было кем-то занято. На то и рассчитано. На потоковых лекциях редко находится свободное место, где никто не дышал бы рядом помойкой изо рта, поэтому пришлось садиться возле рандома из хер пойми какой группы. Отстрадав первую пару, он с ручеечком студентов вышел в коридор, оставшись незамеченным. И так продолжалось вплоть до окна между третьей и пятой парами. К этому времени он успел кучу раз настроить себя на предстоящий разговор, передумать, отругать за трусость и в итоге в смятениях шел по коридору одиннадцатого этажа в поисках Казухи. Он спросил у рыжего в личных сообщениях, где они сейчас лазили, однако бесполезный ответ «я в магаз ушел, а где Казуха в душе не ебу, сказал историк ему нужен и убежал» помог слабо. К счастью, ему удалось выловить старосту. В прошлый раз именно она информировала Казуху о местонахождении преподавателя, поэтому Скарамучча предположил, что и в этот раз тот обратился за помощью именно к ней. Одногруппница назвала ему нужный этаж и аудиторию, но не обещала, что препод будет на месте. Скарамуччу старый хрыч не интересовал, ему нужен был Казуха и в идеале ноль свидетелей. — Лабиринт сраный. Он смачно сматерился, спотыкаясь о кусок оторванного линолеума, и удержал равновесие на повороте только благодаря тому, что кто-то придержал его за локоть. Первое, на что наткнулся взгляд, когда он выпрямился, — чья-то худощавая фигура. Потом он увидел и остальное: светлый свитер Казухи, его небрежный пучок и напряженное лицо. Повисла самая неловкая за все время тишина. Так неуютно не было даже в начале их общения. Скарамуччу это убивало. Казуху, судя по тому, как резко он отнял руку и расстроенно поджал губы, тоже. Странно было стоять сейчас перед Казухой в полушаге и чувствовать при этом расстояние размером с тихоокеанскую тектоническую плиту. Тарталья сказал, что между ними ничего не изменилось, однако Скарамучча четко понимал, что теперь не имеет права делать по отношению к Казухе даже минимума из того, что позволял себе раньше. — Тоже к историку пришел? — Казуха постарался сказать это как можно более непринужденно. Скарамучча отрицательно помотал головой. — Вообще-то к тебе, — он обошел его, залезая с ногами на подоконник. — Поговорить хотел. — Я тоже, — Казуха занял место около него, но остался стоять внизу. Он запнулся, подбирая слова, и стал беспокойно разминать руки. Скарамучча не торопил его, потому что сам был без понятия, с чего начать. — И как давно? — Почти с самого начала, — Скарамучча тяжело выдохнул, наблюдая за тем, как сокрушенно сгорбился Казуха. — Послушай, это ничего не меняет… — Ничего не меняет, ха, — Казуха отвернулся, прикрывая рот ладонью, — Почему ты ничего не говорил? — А смысл? Что тогда, что сейчас ты не почувствовал бы ко мне того же с нихуя. — Ты не можешь знать наверняка. — Ты тогда мутил с тем челом из журфака, поэтому могу. Казуха взял свое лицо в лодочку из ладоней, пальцами потирая глаза под очками. Часто стал предпочитать их линзам в последнее время. У него голова разрывалась от всего, что свалилось за несчастные несколько дней. — Я не знаю, что делать, — Казуха опустился на корточки. — Перестать себя винить для начала, — Скарамучча поймал чужой несчастный взгляд и улыбнулся. — Казуха, ты буквально ничего плохого не сделал, понимаешь? Ты просто есть, и просто так случилось. Я не говорил, потому что мы оказались бы там, где находимся сейчас. — Хорошо, но разве мы можем закончить вот так? Я не хочу заставлять тебя продолжать быть моим другом, это было бы слишком жестоко по отношению к тебе. — Давай просто будем игнорировать тот факт, что пару раз в день у меня возникает желание поцеловать тебя, — Скарамучча на изумленный взгляд пожал плечами. — Я уже привык. — Не шути так. — Так я и не клоунадничаю. Почему нет? Казуха усмехнулся нервно. Он был без понятия, что на это ответить. Скарамучча упрямо продолжал игнорировать тот факт, что его чувства — не пустое место. Казуху бесконечно печалило то, что Скарамучча просто привык к ним и воспринимал теперь как порезанный консервой палец — мешает и болит, но в целом жить можно. Как будто такое отношение к себе — норма. Он готов был продолжать закапывать себя ради их общения, но Казухе не нужна была дружба ценой его страданий. Скарамучча и без того провел несколько лет так, Казуха не может позволить ему продолжать издеваться над собой. Еще бы он знал, что вообще можно провернуть в их случае. Скарамучче будет плохо, продолжат они общаться или нет, и совесть Казухи не даст ему закрывать глаза на тот факт, что Скарамучча в него влюблен. Это буквально худший из возможных сценариев, потому сам Казуха чувствует к нему только то, что ограничивается дружбой. — Как ты можешь так хреново относиться к себе? Еще и меня подбить на это пытаешься. — Как будто у нас выбор есть, — Скарамучча невесело ухмыльнулся. Прямо сейчас они сидели обсуждали, как собираются спасать их дружбу. Это такой абсурд. И все из-за его дурацкой влюбленности. Казуха поджал губы, отворачиваясь. — Не надо с собой так. — Казуха, я изначально не самый хороший человек, не надо так трястись надо мной, ладно? Это не смертельная болезнь, я не умру, если мы вернем все так, как было до субботы. — Зато я умру, — Казуха вскинул руки. — Тебя любят так много людей, как ты можешь считать себя плохим? Я не смогу игнорировать это, потому что в отличие от тебя мне не все равно на то, что ты чувствуешь. — Тогда что ты предлагаешь? — Скарамучча отвернулся, пристыженный его словами. И тем не менее он негодовал, потому предложил единственный ходовой в их ситуации вариант, но Казуха все равно упрямился. — Не знаю, пока не знаю. Скарамучча чувствовал подступающий ком. Они ни к чему не пришли. Этот разговор был абсолютно бесполезен. Скарамучча хотел бы услышать альтернативы, раз его идеи Казуху не устраивают. Хотя и не винил его за чрезмерную озабоченность. В конце концов они были очень близки. Разговор зашел в тупик, поэтому он сполз с подоконника и встал около поникшего друга. — Скоро пара, — сказал он, чтобы Казуха тоже начал шевелиться. — Пока не придумаем чего-то, оставим как есть, ладно? Мне в любом случае будет больнее от того, что ты винишь себя. Казуха собирался что-то сказать, однако передумал, тряхнув головой. Стоило пожаловаться Тарталье. У него всегда лучше получалось переубеждать Скарамуччу в силу того, что он не был мягким и всегда давил прямолинейностью. Хотелось надеяться, что хотя бы рыжему удастся повлиять на него. *** Скарамучча начал понимать, что «как прежде» вернуть не получится уже на следующий день после их с Казухой бестолкового разговора. Наверное, он изначально знал это, просто до последнего не хотел принимать неизбежные последствия. Изменения не проявлялись открыто, только в каких-то отдельных ситуациях, но этого было достаточно с головой. Казуха слишком осторожничал в тех вещах, на которых раньше совсем не акцентировал внимание. Теперь он подбирал слова и очевидно обдумывал все, что собирался сказать, стал меньше касаться его и постоянно смотрел на Скарамуччу со вселенской грустью в глазах. И все это, чтобы случайно не стриггерить Скарамуччу. Он только раз попытался остановить эту излишнюю заботу, однако Казуха снова начал гнуть свое о том, что тот слишком хреново к себе относится. В итоге их разговор практически полностью дублировал тот, что случился во вторник. Единственное различие было в том, что Казуха, не выдержав упрямости Скарамуччи, бросил рассерженое «хватит ненавидеть себя» и ушел. Тарталья, наблюдавший за их небольшой перепалкой, оставил комментарии при себе. Но по одному его взгляду было понятно, что тот во всем солидарен с Казухой. Скарамучча теперь, помимо прочего букета чувств, начал испытывать стыд. Из-за него их идиллия рушилась. Казуха извинился перед ним за несдержанность позже, но Скарамучча больше не мог избавится от чернющего противного чувства стыда за то, что влюблен. В их с Казухой общении теперь было столько неловкости, что хоть вешайся. Скарамучча не винил его, но винил себя за раздражение, возникающее моментами, потому что искренне не понимал, почему Казуха упрямится забить хер на его влюбленность. Проведя неделю в этом адском котле, Скарамучча чувствовал себя едва живым, но желание поддерживать хотя бы имитацию их прежней дружбы спихивало усталость на задний план. Поэтому он, отправив Тарталью куда подальше, после пятой пары свернул в противоположную дому сторону. Он знал об изменениях в графике Казухи и надеялся, что за эту неделю все осталось на своих местах. Поднявшись на нужный этаж и дойдя до нужного магазинчика, Скарамучча чуть помялся на входе, прежде чем зайти внутрь. Лайлы на привычном месте за кассой не было, поэтому он решил пройтись между рядов. Будет очень неловко, если девушка сместила свои смены, хотя и странно. Казуха как-то рассказал, что с Лайлой они всегда выходили в одинаковые дни, потому что девушка на нюх не переносила других сменщиков. Говорила, что по ощущениям работает только она одна, пусть на смене и два человека. С Казухой таких проблем не возникало. Его сомнения развеялись, стоило наткнуться на два пышных хвоста с замудренными кудряшками возле стенда с фигурками фанко поп. Лайла разбиралась с последствиями нашествия подростков, поправляя коробочки и расставляя персонажей по их вселенным. — Привет? — Скарамучча моментально зажмурился из-за неформального обращения. Они друг друга едва по имени знают, и то это было заслугой Казухи. Лайла обернулась с недоуменно выгнутой бровью. Хамоватых покупателей она повстречала достаточно и тем не менее удивляться наглости не переставала. Однако ее лицо моментально расслабилось, стоило ей увидеть знакомый горшок. — А ты чего сегодня тут? — удивилась она. — Приветик. — К Казухе как обычно. Где он, кстати? — А ты не знаешь? — Лайла едва не выронила из рук фигурки железного человека, благо успела зафиксировать неустойчивую конструкцию подбородком. — Он выклянчил у менеджера выходной. Что-то там у деда его стряслось, и ему срочно нужно было к нему съездить. Странно, что ты не в курсе. Он еще позавчера звонил старшей. — С дедулей что-то? — Скарамучча тупо моргал глазами. Казуха в первую очередь всегда говорил им с Тартальей, если с его единственным живым родственником что-то приключалось. — Он не говорил мне ничего об этом. — Вы, ребята, поссорились? Скарамучча ее не слушал, он шустро вышел из магазина, на ходу роясь в контактной книге, чтобы набрать Тарталью. Тот ответил почти сразу. — Что с дедушкой? — сходу спросил Скарамучча. — Казуха не сказал тебе разве? — Я буквально только что от Лайлы узнал. — Ты что, на работу к нему поперся? Он выходной взял, говорил же. — Сказал походу всем, кроме меня. Ну что там с дедушкой, Тарт, — потребовал ответа Скарамучча. — В больничку попал, ничего серьезного вроде. Знаешь же стариков, у них давление прыгает даже от погоды. — Почему Казуха мне не сказал в таком случае… — Без понятия, детка, может не хотел тебя тревожить лишний раз. Не кипишуй там только. — Тарт, я влюблен в него, а не болен. Или он просто больше не доверяет мне? — Еще чего придумаешь? Казуха просто не хочет создавать тебе еще больше проблем. Заканчивай накручивать себя и чухай домой, уже поздно. — В каком смысле еще больше? С каких пор он мне проблемы создает? — Ты сам называл свои чувства проблемой. Даже я запомнил, Казуха так вообще, наверное, просыпается с этой мыслью, — Тарталья засмеялся. — Он это не чтобы насолить тебе, я уверен, просто слишком сердобольный. Скарамучча сделал глубокий вдох, затем выдохнул. Сперва Казуха осторожничает в словах, затем решает не рассказывать о том, что происходит в его жизни, чтобы якобы меньше проблем доставить. Дальше что? Совсем говорить со Скарамуччей перестанет, чтобы свести дэмедж к минимуму? Скарамучче такое и задаром не надо было. Был ли предел у этих последствий? Или кран стоп. Скарамучча не хотел видеть, к какому дну они в итоге придут.