footnote

— В термосе горячий чай с травками, парацетамол я оставил на кровати, вода там же, — Скарамучча, как самый неравнодушный и заботливый друг, подпихивал одеяло под Казуху, а тот лежал послушно и только глазами хлопал. — В целом этого должно быть достаточно, главное жидкости побольше пей, и через пару дней попустит. Мне зайти вечером? Он выпрямился, отлипая от кровати, и тут же почувствовал себя неловко. К чему он последнее ляпнул? Снова ведет себя как мама квочка. Казуха кивнул и неуверенно отвел взгляд. Скарамучча проследил за выражением его лица и почувствовал себя еще более тупо за чрезмерную заботу. Наверное, друг в его компании не нуждается и согласился из вежливости. Однако прежде чем он успел надумать еще больше лишнего, Казуха совсем тихо промямлил: — А покушать принесешь? — А? — У меня только блинчики с творогом магазинские остались, пару штук в морозилке. Помимо этого из съедобного только кошачий корм, — он приоткрыл один глаз, чтобы проверить обстановку. — В общем, было бы неплохо, принеси ты чего-то вкусненького поужинать. Скарамучча хлопнул себя ладонью по лбу и затрясся от смеха. Ну разумеется. Еще немного – и он с ума начнет сходить от нервозности рядом с Казухой. Стоит быть аккуратнее, он и так достаточно палится со своей заботой. Друзья бы отправили домой со словами «очухивайся давай там, бро» (по крайней мере так сделал Тарталья), и на этом все. Не стали бы провожать до дома, рыться в аптечке, поить чаем и кутать в одеяло. Окей, может кто-то и стал бы, но для Скарамуччи такие действия равнялись особому отношению. Он мог бы все спихнуть на чрезмерную обеспокоенность чужим здоровьем, но, опять же, когда Тарталья валялся с пневмонией, он не делал того же, и не потому, что ему плевать на здоровье друга. Сидеть поправлять одеялко Тарталье, пока тот слишком громко, как для человека с больным горлом, жалуется на то, как ему херово, в глазах Скарамуччи выглядело как минимум странно. Он заходил проведать его только в свободное от других дел время, заносил сигареты, клубничные пончики и уходил шустро, объясняя это тем, что заболеть не хочет. А сейчас он сидит с больным непойми чем Казухой вместо того, чтобы сидеть на парах. Разве это не противоречит его действиям? Казуха пусть и не особо внимательный, однако даже он сможет заметить разницу между тем, как Скарамучча относится к нему и как – к Тарталье. — Без проблем. Напиши потом, как родишь чего хочешь, иначе принесу что-нибудь овощное, — пригрозил он, будучи в курсе, что Казуха терпеть не может овощи. Скарамучча поднял с пола рюкзак и, закинув его на плечо, пошел в сторону выхода из комнаты. — Все, давай, не болей, — и в привычной манере приподнял руку в прощальном жесте, не оборачиваясь. — Стой, стой, Скара, принеси Окурка, пожалуйста, — Казуха мог бы и сам встать за котом, однако скованный в движениях одеялом только глазами хлопал виновато. — Ла-адно.

***

Как только захлопнулась входная дверь, Казуха тяжело вздохнул. Он глянул на кота, доверчиво мурчащего у него на животе, и заерзал аккуратно, чтобы вынуть руки из-под одеяла. Подтянув Окурка ближе, Казуха зарылся носом в его светлую шерсть и стал почесывать пальцами под мордочкой. Кот и ухом не повел, ему все равно как, кто и где, лишь бы потискали да пожамкали. В голове было ноль идей, чем ему развлекаться все то время, пока он болеет, так еще и не работает. Куратор, конечно, говорила, что пропускать учебу они имеют право только если при смерти, и оценивая свое состояние, Казуха решил, что под описание не подходит и в целом мог бы отсидеть четыре пары, однако Скарамучча его домой прогонит быстрее, чем он успеет на территорию университета зайти. — Паникер. Казуха полежал так еще какое-то время, читая групповой чат, а затем, соорудив из одеяла гнездышко для Окурка, встал и пошлепал босыми ногами в сторону шкафчика с химией, швабрами и прочей ерундой для уборки. У него мозг взрывался от того, что ему нужно лежать в кровати и втыкать в мобильник весь день, когда он мог переделать кучу полезных дел. Уборка для него была равноценна сеансу психотерапии. Вместо совершения убийств Казуха елозил микрофиброй по самым высоким полкам и в одиночку пыхтел по четверти часа, чтобы сдвинуть диван и вымести оттуда столько кошачьей шерсти, что хватило бы подушку набить. Вот и сейчас, расчехлив свой набор Мистера Пропера, он начал потихоньку убираться. Рассыпанные блестки все еще сверкали на полу. Не имело значения сколько раз Казуха перемывал квартиру, ламинат не переставал сиять. Кто ж знал, что Окурок окажется врединой и скинет блестящую баночку в ведро с моющим, что так удачно стояло впритык к рабочему столу. Из-за пены Казуха не заметил подвоха, глаза на лоб полезли, только когда пол просох. После двух часов натирания поверхностей тут и там, он наконец-то добрался до кухни. Прежде чем приступить к уборке, Казуха достал размораживаться блинчики и вместе с тем вспомнил утреннюю стычку с Хейзо. Возможно, тот всегда был грубоват и заносчив, просто Казуха предпочитал закрывать на это глаза. Все, что ему нужно от потенциального партнера – это капелька внимания и заботы. И поскольку у Казухи не все в порядке с самооценкой, такой базы, как вопросы о самочувствии, похвала его рукодельных штучек и фоток кота, хватило, чтобы он не то чтобы влюбился по уши, однако в подтверждение очевидной симпатии розовел и смущался. Было бы куда менее ублюдочно со стороны Хейзо, не води он за нос Казуху на протяжении нескольких месяцев. Возможно, тот не слег бы сейчас с температурой после той ужасной ночной подработки и не кривился каждый раз, замечая коробочку из ювелирного. Казухе было жаль выкидывать вещь, на которую он угробил свое время и здоровье, даже несмотря на то, что триггерило каждый раз, когда он проходил мимо полки в прихожей. Стоило засунуть ее куда подальше, где не найдет и не вспомнит, однако с такой любовью к уборке как у него, толку от этого не будет. Казуха прокашлялся крепко, морщась от боли в раздраженном горле. Наверное, уборку кухни он не осилит. Тело потряхивало и дико ломило. Жаропонижающее, которым он закинулся утром, понемногу сдавало позиции. Стоило проверить температуру, покушать и выпить чаю. Скарамучча его пожурил бы сейчас за халатное отношение к здоровью. И как раз такое искреннее беспокойство Казуха искал в каждом парне, что ему приглядывался. Однако идеально под этот критерий вставал только Скарамучча, который заботился о нем и не ждал ничего в ответ. Не будь тот его другом, Казуха вполне возможно положил бы на него глаз и ныл Тарталье о том, как тяжело ему бедненькому быть влюбленным в Скарамуччу, который утверждает, что в отношениях не нуждается и даже не заглядывается ни на кого. Да у Казухи и шанса не было бы! — Ну и чушь, — Казуха хихикнул, скидывая мусор из совка в урну. Хотя, если сопоставить разговор друзей в машине и то, что Скарамучча делает для него, возможно, творится что-то странное. Но пока Казуха не услышит от друга подтверждения или отрицания своим глупым выводам, ничего утверждать он не будет. Еще бы смелости набраться спросить. Услышать «да, ты прав» кажется приговором. Казуха только сейчас, в теории и с температурой тридцать девять, может размышлять о чем-то настолько странном, как возможные отношения с другом. Прежде чем покинуть кухню, он закинул блинчики обратно в морозильную камеру. Спать хотелось намного больше, чем кушать, поэтому он вернулся в спальню, где пристроился рядом с котом, предварительно накинув на себя сверху плед, и моментально вырубился.

***

Разлепив глаза спустя неопределенное количество часов, Казуха заметил, что за окнами уже стемнело, но благодаря тусклому свету ночника в комнате не стояла непроглядная темень. Он едва успел удивиться и начать переживать, потому что не мог вспомнить, когда успел его включить, однако стрельнувшая в висках боль заставила опустить тяжелую голову обратно на подушку. Как же плохо он себя чувствовал. Спустя пару минут ему снова удалось открыть глаза, и, повертев головой, он обнаружил рядом с собой Тарталью. Его вытянутые ноги были закинуты на быльцу кровати, а сам он играл в какую-то игру с карточным режимом, успевая при этом чесать пузо растекшемуся лужей у него под боком Окурку. Казуха не был уверен, стоит ли спрашивать, как тому удалось попасть в его запертую квартиру. Или это те самые бредовые сны при температуре сорок два, которыми запугивал Скарамучча? Шмыгнув носом, Казуха протянул руку, чтобы тоже погладить кота. Тарталья отреагировал моментально. — О, проснулся наконец, — он заблокировал экран и откинул телефон куда-то в сторону. — Как себя чувствуешь? Казуха промычал что-то невнятное ему в ответ и спрятал лицо в прохладную часть подушки. К его величайшему разочарованию от головной боли это совсем не помогло. — Бедняжка, — Тарталья потрепал его по голове, а затем полез шуршать пластинками. — Вот, Скара сказал дать тебе пилюлю, когда проснешься. Казуха присел на кровати, завернувшись в плед, и без вопросов принял таблетку и бутылку воды. — Спасибо. — Чувствуешь прилив сил? — Тарталья принялся освобождать руку от спящего кота. — Чувствую боль во всем теле, — пожаловался Казуха. — Исправлять надо, — Тарталья важно покачал головой. — Идем на кухню, там Скарамучча рагу забабахал афигенное. Казуха с мучительным стоном откинулся на спинку кровати. Да он при всем желании не написал бы, чего на ужин хочет, потому что спал, а Скарамучче только повод дай накормить его мерзкой спаржей и баклажанами. Вот же вредный! — Да ладно тебе страдать, Казуха. Овощи не кусаются, — Тарталья важно встал посреди комнаты и натянул ткань стрейчевой футболки на вздутый живот. Выглядел как беременный гвоздь. — Гляди, во мне две пиалки уже. — Поздравляю с двойней? — Казуха все же встал с кровати и стал обматывать себя пледом так, чтобы по полу не волочился. — Щас тройня будет. — Надеюсь, ты заберешь мою порцию, а Скара даст мне съесть блинчики. Тарталья засмеялся и первым вышел в коридор. — Не надейся на поблажки только потому, что он относится к тебе по-особенному. — По-особенному — это травить меня брюссельской капустой? — Ты драматизируешь. Казуха скорчил свое самое недовольное лицо и пошлепал вперед Тартальи на кухню. — Какого ты вообще у меня забыл? — Так я на хавчик халявный пришел, — сказал Тарталья так, будто это было очевидно. — Скарамучча же кашеварит. Казуха мог только вздохнуть на это. Он уже приготовился увидеть стоящего у плиты Скарамуччу, с подогнутой как у цапли ногой, или сидящего на стуле с опущенной над пепельницей сигаретой в одной руке и телефоном с тиктоками в другой. Какого угодно, в общем, но только не спящего лицом на клавиатуре собственного ноутбука. Казуха так и замер с удивленно распахнутыми глазами у самого входа в кухню. Скарамучча сидел за обеденным столом спиной к нему перед экраном с открытым редактором, его голова была опущена на клавиатуру, из-за чего текст документа продолжал пополняться набором рандомных букв, переходящих из лапслока в капс, а сам он еле слышно сопел. Опомнившись, Казуха ринулся закрывать рот Тарталье в попытке остановить конский ржач последнего, однако запутался в пледе, что дало рыжему фору. Тот несдержанно засмеялся, как только увидел, в какой позе заснул друг. Казуха влепил ему затрещину, однако ничем это не помогло — Скарамучча уже проснулся и теперь сверлил Тарталью ненавистным взглядом. — Придурок, хули хохочешь как припадочный? — заспанный, он выглядел даже более угрюмо, чем обычно. Тарталья бы поспорил, поскольку его накрыло второй волной смеха, когда он увидел след от клавиш на чужой щеке. — Неадекватный, — Скарамучча кинул в него полотенцем и обернулся на Казуху. — Привет, как самочувствие? — Живой, — Казуха шмыгнул носом и сел на соседний стул. — Ты устал? Это универское что-то или по работе? — кивнул он в сторону бардака в тексте. Скарамучча вернул взгляд на экран ноутбука и тяжело вздохнул. Что ж, это не первый раз, когда он вырубался вот так. Если бы не история изменений, он расшибся бы о стену, потому что переделывать правки в пятидесяти страницах текста из-за собственной тупости было выше его сил. — Работа. Я не устал, просто текст оказался слишком нудным. Кому вообще будет интересно читать о поведении пингвинов в разные поры года? У них же там что зима, что лето — один хуй. — Териологам? — предположил Тарталья. Он уже успокоился и сейчас стукал дверцами тумбочек в поисках чистых тарелок. — Пингвины птицы, а не млекопитающие, невежда, — Скарамучча закатил глаза и осуждающе покачал головой. — Позор не знать такие вещи. — Зато я знаю как послать человека на хуй на шести разных языках, — попытался отстоять свою честь рыжий. — Будешь умничать — станешь моей первой жертвой. — Специально запарюсь, чтобы найти толпу орнитологов, и попрошу их натравить на тебя стаю голодных птиц. — Птицы не едят человечину, иди перечитывай свою статью, умник. — Допиздишься, рыжий. Казуха, уставший слушать их препирательства, вдруг громко хлопнул ладонями по столу. — Замолчите оба, — он встал из-за стола и пошел доставать из морозилки несчастные блины. — Хуже вас орут только дотеры. У меня голова болит. Скарамучча тут же послушно замолчал, возвращаясь к попытке вернуть текст в прежнее состояние, но Тарталья, кажется, оскорбился, услышав сравнение. Он упер занятые столовыми приборами и тарелками руки в боки и гордо задрал подбородок. — Вообще-то… Казуха поднял на него выжидающе-убийственный взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы Тарталья резко потерял весь запал и вернулся к своему занятию. Он открыл крышку кастрюли, и по кухне тут же расползся запах специй и томатной пасты. Желудок Казухи позорно заурчал. Он глянул на блины у себя в руке, а затем на то, чем Тарталья заполняет свою тарелку. В итоге блины снова оказались закинуты в морозилку. Ничего, Казуха доберется до них обязательно, просто игнорировать еду Скарамуччи весьма сложно. Даже если это ненавистные овощи. — Мне тоже накладывай. Тарталья улыбнулся самодовольно, словно это рагу он готовил, и взял вторую тарелку. — Скара, ты слышал? — Скарамучча промычал вопросительно. Погруженный в работу, он не вслушивался в разговор друзей все это время. — Казуха добровольно согласился на овощи. — Ну само собой, — он улыбнулся и заерзал на стуле. — Я же пиздец старался. Скарамучча всегда так забавно реагирует на похвалу: его уши и щеки становятся румяными, а сам он беспокойно дергается из стороны в сторону, при этом пытаясь делать вид, что чужие слова не произвели никакого эффекта. Скарамучча очаровательный. Эта мысль всплыла в голове Казухи и так и осталась висеть там весь вечер аж до ухода друзей. Это ничего не меняло, просто сложилось впечатление, будто он смотрел на Скарамуччу впервые, и мелочи в его поведении, мимике и словах стали заметнее. А может, в очках он просто видит лучше. Стоило записаться к окулисту и проверить, все ли в порядке с рецептом линз. Даже если на тот момент ни линз, ни очков на нем не было. — Вот, кстати, в куртке нашел, — Скарамучча протянул Казухе пачку сигарет, которые он прикарманил себе в день, когда они нашли Кошку. Тарталья уже вышел в подъезд, чтобы успеть первее друга вызвать себе лифт, и сейчас бегал по ступенькам вверх, после скатываясь вниз по перилам. — О, да оставил бы себе, — Казуха, накормленный и напоенный чаем, почти спал. Вопреки словам он забрал пачку из чужой руки. — Спасибо. — Не кури много, — Скарамучча неловко спрятал руки в карманы и вышел в подъезд. Казуха даже непричесанный и замученный выглядел так, что хоть на стены лезь. — Знаю. Было так неловко, что аж страшно. Казуха думал, как бы спросить друга о своих догадках так, чтобы не выглядеть как последний идиот. Он сомневался, потому что жить в неведении как будто было бы проще, чем если он услышит положительный ответ. Казуха безумно хотел спросить, но медлил, с сомнением глядя в глаза Скарамуччи, который снова смотрел с тоской. И что ему делать? Тарталья, с грохотом растянувшийся на лестнице, решил за него. — Ладно, мы пойдем, — Скарамучча вздохнул. — Рыжий придурок, ты время видел? Люди отдыхают уже. — Да я случайно! — В лифт иди давай, чучело, — Скарамучча за шкирку поднял его и подтолкнул в нужную сторону. — Давай, Казуха, хорошо поспи. — Поправляйся! — Доброй ночи, — Казуха улыбнулся и закрыл дверь. Он ручеечком стек по стене вниз и стряхнул пачку врученных Скарамуччей сигарет. Внутри что-то тяжелое ударилось о стенки, и Казуха, приятно удивленный наличием зажигалки, открыл пачку. Вопреки его ожиданиям, внутри не осталось ни одной сигареты, зажигалки тоже не было, однако на самом дне лежала крошечная фигурка динозавра. Казуха достал его и тупо сверлил взглядом с минуту, после чего тихо засмеялся. Очередной жест заботы от Скарамуччи или стеб? Казуха уже начал уставать от этой неопределенности. Он сгреб фигурку в кулак и прижал к груди. По неизвестным ему самому причинам хотелось, чтобы это была именно забота. Даже если это будет некрасиво по отношению к Скарамучче, и ничего кроме чувства нужности Казухе от него не нужно, разве это делает его злодеем?