Бананы, заколка и Элечка

Миха просто без ума от неё. Нет, конечно, он не говорит ей пошлых фразочек типа «Я люблю тебя, детка», или что-то в этом роде. Но если бы вы видели глаза этого парня, когда он глядит на Элечку, вы бы точно поняли, о чём я говорю. Можно сказать, я собственноручно вырыл себе яму, сведя с ней своего лучшего друга. Ничего мне теперь не светит, третий лишний, получается, для этой счастливой парочки. Не подумайте, что я наговариваю на неё, ревную или пытаюсь помешать им. Но какая же она невзрачная была, когда мы с Михой первый раз её увидели. Стояла себе в сторонке — одинокая, несчастная, потухшая. По всему, не надеялась, что кто-то на неё посмотрит. Никто и не смотрел. Кроме Михи. У того прямо руки-ноги затряслись, так взволновался. Я таким взбудораженным и не помню его. Разве что в тот день, когда мы, насквозь промокли под ливнем и прятались в беседке. Но всё же то было другое, ага. Миха не смотрел на меня, отворачивался, натягивал зачем-то футболку пониже на джинсы. А с ней вон не застеснялся — крылья расправил, подлетел коршуном. Потом уже, когда мы домой возвращались, схватил меня за плечи. Затряс так, что чуть башку не свернул, дурила: — Она непременно должна быть моей! Слышишь, Кот? Непременно! Поможешь ведь? Не откажешь? А я что, изверг какой, Михе отказывать, когда он так завелся? Там и помочь всего ничего надо было, пустяк. Ну как пустяк, отозвал свой депозит и перевёл ему на банковскую карту. Конечно, бери, хомутай свою ненаглядную. Котом меня сейчас только Миха называет. Кому ещё придет в голову обращаться так к человеку, который уже год как совершеннолетний. Дурацкая кличка из детства, по фамилии. Совсем мне не подходит. Какой из меня кот. Но когда Миха окликает, зловредное пушистое животное во мне готово мурчать. — Всё отдам, Кот, драгоценный ты мой! Обязательно отдам. Я только рукой махнул. Кому интересно, что копил на обучение. Ладно, не последний год живу, поступлю в следующем. А Миха не соврал, чертяка. В тот же день Элечка стала принадлежать ему безраздельно. И всё, финиш. Был пацан, и нет пацана. Пропал. Не дозовешься ни погулять, ни пива выпить. Неделя, вторая, месяц. У меня в душе словно стая волков поселилась и воет надсадно. Да как так? Сколько лет с ним не разлей вода, всё на двоих делили. Не привык я к одиночеству. Без Михи не привык. Миха добрый. Не ко всем, конечно, но ко мне — так точно. Большего и не надо. Веселый и безбашенный он, всегда таким был. С моста в речку прыгать или на велике выделываться — здесь Миха всегда первый. Хорошо нам было вдвоем, радостно. Всегда вместе, до того самого проклятого дня, пока он с Элечкой не связался. Теперь всё не то, и тоска такая взяла, что впору пойти к нему, да личико его смазливое разукрасить. Нельзя, нельзя оставлять друга своего зверем раненым скулить от тоски целый месяц. Сегодня наконец соизволил отписаться, пропаданец мой ненаглядный. И увед от банка пиликнул — сумма снова у меня на счёте. Что он там, олигарху в рабство продался, чтобы рассчитаться так быстро? Смотрите, идет, улыбается до ушей, светится медяшкой начищенной. Противно мне видеть его таким счастливым. Отворачиваюсь, чтобы не заметил моего перекошенного лица. Зубами скриплю, а сердце от радости выпрыгнуть готово и помчаться круги вокруг Михи нарезать, хвостом виляя и визгом захлебываясь. Эдакой мелкой орущей собачонкой. Мог бы, сам себе поджопник бы отвесил. — Здоров, Котяндрий! Пойдём скорей, познакомлю вас поближе, — по спине хлопает, тискает, мнёт в лапищах так, что рёбра трещат. Зачем я только, спрашивается, идиот, таскал ему в детстве из дома пирожки с печёнкой. Самые большие выбирал. Ой, дура-а-к! Гляди какой лось вымахал. Ходит, мышцами играет. Тренером в качалку устроился. Лучше б сам жрал побольше. Глядишь, не дышал бы сейчас ему в подбородок. А я дышу. Очень неровно дышу, прерывисто. Он и не замечает, как трясет меня, как перековеркивает. Как все мои девять кошачьих душ сквозь тело мечутся — шурх, шурх — как карты в колоде при перетасовке. Как от того, что внутри меня происходит, я с моста готов сигануть, как в детстве. Вниз головой. И чтобы без речки. Шампунем банановым несёт, аж тошно. Сколько раз говорил, терпеть не могу бананы. А он их мне всё одно постоянно подсовывает, угощает. Ладно, бананы я люблю. Мне нервно, когда Миха смотрит, как я их ем. Неловко делается. — Чего я там не видел? — бурчу недовольно, а сам не могу противиться и нехотя начинаю улыбаться. Никогда не мог отказать ему. До сих пор он словно пацан малолетний, что бы ни делал — такой искренний, непосредственный. Лучистый изнутри. Как такому откажешь? Один всего раз, наверное, я взбрыкнул. Нет, а зачем было мне, парню, заколку для волос дарить? Ну нравилось мне в шестнадцать патлатым ходить, что с того? Тоже повод нашёл издеваться. Шикарная, конечно, заколка. С драконом. Да не девка я, с хвостиком ходить. Зашвырнул её в сердцах в кусты, а Миха стоит и ржёт. Ясно же, что ради хохмы всё затеял. Я тогда пошёл и почти налысо остригся. Потом полночи с фонариком по кустам шарил, заколку искал. Нашёл. Жалко же, чумовая вещь. А как руку расцарапал о ветку, так и понял, что я к Михе чувствую. Вот так же сердце ноет, как рука. Только сильнее и не заживает. Храню заколку с тех пор. Наколку на плече набил с тем драконом. Миха долго так на неё смотрел. — Чего, — говорю, — уставился? Дракона не видел? — Ничего, — отвечает. — Видел. Зачётный дракон. Нравится. И ржёт, придурок. Заходим мы, значит, в гараж его батька — и тут у меня натурально способность внятно изъясняться пропала. Только и мог, что стоять, как истукан, рот раззявив. Не знаю, что он с ней делал эту неделю, только Элечку не узнать стало. Такая красавица из неё вышла. На что я равнодушен к подобному, и то слова против сказать не смог. — Ого, — говорю. — Конечно. Чего уж тут, — говорю. — Потому как, оно да. Красноречием я никогда особенно не отличался, но Миха меня и без слов всегда понимал. — Не бойся. Подойди поближе. Не кусается она, — смеется, руки на плечи положил и подталкивает в её сторону. Но я, будь она хоть трижды раскрасавица, не хочу никаких дел иметь с этой разлучницей. А Миха… Этот, мать его, Миха берёт мою руку и ладонью прямо к боку Элечки притискивает. Та только качнулась слегка. Под ладонью прохлада, а сверху, от руки Майки — жар, словно мотор в нём какой работает. Сглатываю. Дышать пытаюсь, жить пытаюсь. Хреново получается, если честно, потому что Миха совсем близко. Руку не отпускает, на шее дыхание его чувствуется. У меня в спине костлявой все позвонки, сколько их там есть — каждый нервный отросточек к Михе тянется, прислониться к нему хочет. А перед глазами — она, Элечка, зазноба его ненаглядная. И тут Миха делает странное. Разворачивает меня лицом к себе и подхватывает прямо под задницу на руки. Миха сильный, но и я не пёрышко. От неожиданности вцепляюсь в его плечи, ногами бедра обхватываю, чтобы не упасть — и молчу. И он молчит. Стоим и пялимся друг на друга, как два дурня. То есть, стоит только он, а я вишу на нем, как коала. Ну и Элечка тоже стоит. Тоже охренеть в каком сильном удивлении, видимо. Пытаюсь дернуться осторожно. Но лось этот только крепче прижимает и опускается вместе со мной на Элечкино сиденье. Обхватывает её бока своими длинными ногами в ботиночках коричневой кожи, и джинсы закатаны так, что видны щиколотки с выпирающей косточкой. Как они мне всегда нравились, ботиночки эти. Себе похожие прикупил и так же ношу их, подвернув джинсы. Миха ведь не догадался? Нет, не мог я так облажаться. Никогда ничего не говорил ему странного. Вот ни на столечки — ни взглядом, ни дыханием себя не выдавал. Не мог он догадаться! Тогда почему мои ноги лежат аккурат на его бедрах? Удобно так, спокойно, будто тут им самое место. Почему Миха, будто ради этого сюда зазвал, притягивает меня к себе легонько и прямо в губы целует? Да так ласково это делает, будто перед ним что хрупкое, драгоценное. Нежно-нежно губами касается, словно боясь напугать. А мне и не страшно вовсе, мне хорошо. Вкусно, пьяно. Не хочу, не могу думать, почему. В ответ его целую. Совсем не нежно — жадно, голодно. Впиваюсь в него, словно он — моё последнее желание. Вдруг и не будет ничего после этого поцелуя. Весь свой одинокий месяц без Михи в этот поцелуй вкладываю, все годы, пока мечтал о его губах, отцеловываю. Он даже опешил слегка, не ожидал от меня такой прыти. Отстранился чуть, разглядывает потемневшими влажными глазами, будто первый раз видит, вздыхает облегчённо и в шею мне утыкается. Запах мой втягивает, словно зверь какой. Руками под футболку забрался, кончиками пальцев вверх до лопаток провел. Словно кошку гладит. Не знаю, что на меня нашло, видно, так по Михе соскучился, что последний стыд потерял. Взял его руки и к заднице своей притиснул. Чувствую, понеслась. Понравилось. Сжал-разжал. Ещё и ещё. Наминает, как эспандер, и аж урчит от удовольствия. Потом к ремню моему тянется — резче, нетерпеливее. Молнией на джинсах вжикает. «Вот, значит, как, Мишанечка, — думаю. — Мучал меня столько времени, изводил. А сам вот оно чё. Погоди же у меня теперь». И пряжку у него — щёлк, в труселя рукой — нырь. Какой Миха, оказывается, там, внизу, приятный. Упругий, бархатистый, тяжелый, даже на ощупь. Не знал, что так хорошо может быть, когда не свой член трогаешь. Сжимаю его обеими руками, ласкаю моего долгожданного. Миха постанывает, жмётся ближе. Завелся, как пес по весне, чуть слюной не капает. У меня и самого голову набекрень сворачивает от нашей близости нечаянной, от дыхания Михи и глаз его безумных. Хочу трогать его всего — волосы, руки, ноги. Открыть заново, изведать-изучить вдоль и поперёк. Я так долго мечтал об этом, что забыл обо всём. И об Элечке. Миха, видимо, тоже. Чуть прикусывает за шею, потом долго зализывает, вытаскивая из меня стоны, заглущающие раздраженное покряхтывание Элечки, и руками двигает так, что я не могу больше терпеть и умоляю: — Черт! Миха, да! Миха, пожалуйста! Ми-х-м-м… Не отпущу его никогда больше — близкого, тёплого, желанного. Как раньше можно было жить, не тиская Миху каждую свободную минуту? Как можно было отдать его даже на месяц этой бездушной? Думаю про Элечку — всё, никакой больше ревности. Напротив, вспоминаю наш первый раз с Михой, и хочется снова провести рукой по её гладкому блестящему боку, по скрипучему кожаному сиденью. Элечкой Миха свой Kawasaki elliminator называет — зверь моцик, не велосипед вам какой. Хотя теперь он, уж не знаю почему, всё время говорит: «наша Элечка». А я постоянно придумываю повод, чтобы посетить вместе с ним гараж. Ведь у Элечки такое удобное гостеприимное сидение. И волосы отпускать решил, а то такая шикарная заколка без дела пропадает.