black hole sun

1.

      Когда Сабо обнаруживает себя с букетом цветов у двух могильных плит, его захватывает чувство дежавю.       На одном камне, большом, белом и гладком, выбито крупно «Монки Д. Драгон», на втором, который чуть поменьше первого, – «Монки Д. Луффи».       «Из мира в мир отец и сын умирают вместе, но почему это обязательно должен быть кто-то из моих братьев?» – спрашивает сам у себя Сабо.       Он думает о Луффи, который рос на Балтиго, и на мгновение погружается в свои фантазии так глубоко, что видит их там всех вместе, троих. И стены революционного штаба содрогнулись бы от их шалостей. Инадзума лупил бы Луффи на каждом уроке, они с Эйсом обменивались бы хулиганскими записками, и, если бы на тренировках действовали все трое как команда, легко свалили бы Куму с ног с первого раза. Ладно, думает Сабо, со второго. Нет, с третьего.              Они привыкли жить вместе, поэтому и дальше могли бы делить одну комнату в общежитии, чтобы выбираться после полуночи на разведку в крыло Линдберга. Линдберг открыл бы на них охоту и непременно поймал бы в одну из своих ловушек, что не возымело бы никакого эффекта, потому как все они исповедуют принцип – чем опаснее приключение, тем оно интереснее. Когда он рос на Балтиго, там было много детей. Сабо честно отдает себе отчет, что его маленькая версия не вынесла, если бы у Эйса появились другие друзья, не маленький Луффи, который был их общим и за которого они несли ответственность вместе. А настоящий другой равный друг.       «Хах», – усмехается Сабо, и это невеселый смешок утраченной возможности. Ему жаль, что их история сложилась иначе, но теперь, когда он знает о параллельных вселенных, он думает, нет, почти уверен, что где-то на каком-то другом Гранд Лайн все произошло именно так.       Сабо возвращается в реальность к мраморным надгробным камням. Маринфорд трагичен в любой своей вариации. На надпись «Монки Д. Луффи» он старается не смотреть, сохраняя в памяти широкую улыбку младшего брата, с которой тот махал ему, сидя на носу увозящего его с острова корабля, до тех пор, пока бригантина Пиковых пиратов не скрылась за горизонтом.       – Робин рассказала нам о тебе.       У главного входа в штаб на Балтиго его встречают Робин и Бартоломью Кума. Кума протягивает Сабо руку, и Сабо пожимает ее немного заторможенно, немного ошарашенно, с недоверием и трепетом. Он столько раз думал о том, что хотел бы сказать Куме, вернись он к ним однажды, но прямо в эту минуту Сабо не может найти приветственных слов. Мысль о том, что в этой версии мира Кума может быть жив и свободен, совсем не приходила ему в голову и сейчас подобна грому среди ясного неба.       – Все уже, должно быть, собрались, – говорит Робин, обращаясь к ним обоим. – Идем в переговорную?       Здание штаба то же до последнего кирпича, нерушимое сквозь время и пространство. Сабо идет по его коридорам, здороваясь каблуком сапога с эхом. Когда они открывают дверь переговорной, то обнаруживают, что остальные командиры Революционной армии, действительно, уже заняли места.       По-настоящему новая реальность падает на Сабо с силой надгробной плиты, когда он делает первый шаг через порог и спотыкается взглядом о пустующее кресло во главе стола. Он замирает, Робин и Кума обходят его, застывшего возле двери. Но Сабо не может ни двинуться, ни отвести от пустого места взгляд.       Ему кажется, что от неудачного вдоха у него треснуло ребро. Наверное, что-то такое чувствуешь, когда осознаешь, что навсегда потерял названного отца.       Сабо не позволяет себе жалеть самого себя, потому что на смену мысли о личной трагедии в следующее мгновение приходит другая, еще более ужасающая. Он потерял отца, но мир потерял гораздо больше, мир потерял надежду. Что станет с миром, в котором больше нет человека, что однажды пообещал создать армию, которая будет в силах дать отпор Мировому правительству? Место Драгона не могло пустовать, и его занял Кума. Кума сильный, умный, отважный, живой, но Сабо не может принять, не может поверить в Революционную армию без Драгона.       Робин, положив руки на деревянную спинку, чуть отодвигает пустое кресло, совсем немного, всего на пару сантиметров, и задумчиво смотрит на Сабо.       – Ты говорил, у тебя есть мысли о наших людях в Импел Даун. Мы готовы услышать.       – Я не сяду, – в благоговейном испуге качает головой он.       – Но остальные места уже заняты, – философски замечает Робин, как будто и вправду имеет в виду только это.

2.

      – Вам че, по десять?! – огрызается Дьюс, когда снова видит их у себя в лазарете около полуночи.       – Это случайность. Ну, почти, – Сабо поднимает руки вверх в примирительном жесте, его левая ладонь сильно распорота, и вниз по локтю, заливая манжеты синей рубашки, льется кровь. Дьюс правда не хочет знать, какой на этот раз соревновательный спор привел к такому результату.       Эйс молчит и сам не спешит делиться подробностями, но выглядит вполне прилично и, видимо, находится здесь в качестве компании и моральной поддержки, а не как предполагаемый пациент. И сам этот факт Дьюс находит немного удивительным и абсурдным.       То, на что Дьюс потратил годы, медленно сокращая расстояние между ним и Эйсом, Сабо преодолел за несколько шагов, пару пьяных вечеров и десяток изматывающих драк.       Если бы Дьюсу сказали, что для того, чтобы стать Эйсу самым лучшим другом на свете, нужно просто от души съездить тому по роже… Дьюс обрывает сам себя и свою внутреннюю негодующую тираду, потому что дело, конечно, не в этом.       Меньше чем за три недели Сабо стал на корабле Эйса практически своим. И версия его появления, к бесконечному удивлению Дьюса, облетев из уст в уста всю эскадру, очень быстро отбросила свою невероятную часть о путешествии через пространства с одного Гранд Лайн на другой и превратилась в доступную скромному пиратскому уму укороченную, но объясняющую чудеса взаимопонимания новичка и их нелюдимого капитана, а именно: Сабо и Эйс – потерянные друзья детства.       В рекордные сроки этот вымысел стал непогрешимой реальностью, потому что Сабо ни дня не вел себя как гость или чужак на их корабле, в нем не было неуверенности юнги или осторожной осмотрительности бывалого моряка, пришедшего на борт как новый член экипажа. Он вел себя так, будто обладает исключительным и абсолютным правом на все, что касается их капитана. Он имел невероятную харизму, умел располагать к себе и быть простым и панибратским там, где это нужно, но мог отшить наглеца жестокой шуткой и в одно мгновение становился действительно пугающим, если ему казалось, что кто-то высказывает свое сомнение по поводу его прав и свобод.       В конце концов в эту историю о друзьях детства поверил и сам Эйс. Или изо всех сил пытался верить.       И глядя на Сабо, сидящего перед ним с распаханной ладонью, и на Эйса, который старался казаться мрачным и безразличным, но находился здесь и время от времени беглым взглядом возвращался к чужой ране, Дьюс испытывал зависть пополам с восхищением. Потому что с того самого дня на безымянном необитаемом острове, где они с Эйсом разделили дьявольский фрукт и одно мгновение решило, кто из них получит мера-мера силу, с тех самых пор он потратил годы на попытки сблизиться с Эйсом и стать для него другом, но стал только старшим помощником и врачом на его корабле. Дьюс мог признаться себе, что в некотором роде испытывает зависть, но если бы его спросили, жалеет ли он о решении, принятом в тот день в баре, когда к нему подошел самоуверенный чужак и требовал проводить к их капитану, Дьюс положа руку на сердце ответил бы – нет.       – Спасибо, – благодарит Сабо, когда Дьюс заканчивает возиться с его рукой и убирает хирургический набор. Он плотно накладывает бинт, ищет в ящиках с медикаментами нужный препарат и выдает Сабо круглую белую таблетку вместе со стаканом воды.       – Это что? – уточняет почему-то Эйс, не Сабо.       – Обезбол и антибиотик. Может сильно клонить в сон, – предупреждает он, прослеживает, чтобы его пациент принял лекарство, и выгоняет их обоих прочь.       Он идет по темным коридорам, где тени вдоль стен тут и там выедены лампами, он чувствует жар, исходящий от каменных сводов дворца, он вдыхает, но горло сдавливает от горького зловонного смога, который ветер приносит через приоткрытые прямо в летнюю ночь окна. Он идет вперед, там в конце коридора неровным каминным свечением горит балконное окно, и в его стеклах пляшет отражение стихии, но откуда ей здесь взяться?       Он ускоряет шаг, почти бежит, что-то путается в ногах, он опускает взгляд и мельком замечает шитый золотом белый плащ, но не видит, как на его плечах беззвучно бахромой играют эполеты, и атласная лента небесно-голубым росчерком пересекает грудь. Он наконец добирается до балкона, металлическая ручка обжигает его пальцы с такой силой, будто он не хозяин огненной логии. Двери распахиваются, перед ним в черноте ночи лежит многоглазое королевство Гоа, отрезанное от мира огромной каменной стеной, а прямо за ней беснуется зарево страшного пожара, пожирающего мусор живой и мертвый.       Он осознает себя, кто он и где находится. Сабо в ужасе отшатывается от перил, Великий город просыпается, открывает свои глаза-окна, хлопает ставнями и смеется высокородным смехом так, что у Сабо начинает болеть голова. Гул нарастает, боль не просто усиливается, а становится невыносимой, стискивает виски все сильнее и сильнее, как обод. Он хватается руками за голову, и его пальцы находят резной золотой венец. Сабо пробует снять его, но чем больше усилий он прилагает, тем больше ему кажется, что корона прибита гвоздями прямо к его черепу…       Сабо открывает глаза в полумраке каюты, он чувствует, что его рубашка насквозь промокла от пота, а сердце бьется в горле вместо груди. Он стягивает ее с плеч, ощущая, каким ледяным на мгновение кажется воздух при контакте с кожей, садится и несколько минут слушает глухой шелест волн и поскрипывание старого судна, идущего под ветром. Пришедшие к нему во сне образы не отпускают, и Сабо поднимается с места и покидает собственную каюту, чтобы негромко хлопнуть дверью соседней, капитанской.       – Какого хрена? – сонно спрашивает Эйс, когда он садится на край кровати и будит его.       – Просто подвинься и спи дальше.       – Не буду.       – Давай-давай.       – Не могу я так спать, – раздражается Эйс.       – Если не можешь, я расскажу сказку. Двигайся.       – Сабо, я выкину тебя завтра за борт, – почти мягко, но явно угрожающе предупреждает Эйс, а потом все-таки двигается, освобождая место.       – Ага, завтра.       Теперь они лежат рядом, касаясь друг друга плечами. Сабо закрывает глаза, прислушивается к дыханию Эйса и пытается решить, насколько этот момент может быть похож на одну из тревожных ночей из его детства на острове Рассвета. Когда он, Эйс и Луффи больше напоминали клубок с руками и ногами, чем спящих детей.       – Ну? – прерывает его мысли Эйс.       – Что «ну»?       – Где сказка?       Сабо хмыкает и начинает расслабляться, он думает: это похоже, но совсем немного.       – Однажды в лесу под горой жили три гнома: аристократ с выбитым зубом, нахал в соломенной шляпе и оборванец с веснушками. Они были маленькие, но очень страшные, потому что грабили всех бандитов в округе, отнимая у них деньги и ценные вещи, а потом прятали их в тайник в гигантском буке, изо дня в день приумножая свой капитал.       – Нахрена им столько денег в дереве?       – Остров, на котором жили гномы, был проклят, и они мечтали собрать много денег, чтобы купить лодку, побольше мяса и уплыть на поиски приключений. Только приключения не нужно было искать, они всегда находились сами, даже на проклятом острове. Однажды гномы боролись с тигром, в другой раз строили настоящий пиратский корабль, в третий – обманули весь персонал дорогого ресторана королевства и объели всю кухню. А потом…       Потом он думает, как закончить эту историю, чтобы получилась действительно сказка, а не страшилка на ночь. Но ничего путного не приходит в голову, не завершать же фразой «а потом приплыл дракон и сожрал одного из них». Отголоски кошмара, хоть и постепенно выветривающегося, все еще горчат ностальгическим пеплом в горле.       – Эйс, – в конце концов тихо спрашивает он. – А когда ты рос, Серый Терминал тоже горел?       Эйс молчит, не желая отвечать.       Сабо ждет терпеливо и долго, а когда уже собирается переспросить, вдруг понимает, что Эйс просто спит и, скорее всего, даже не слышал его вопроса.       Их переписка с Робин начинается внезапно со слов: «Нужно будет присмотреть за островом в Ист Блю, я могу доверить его революционерам?», и из раза в раз их письма друг другу становятся все больше, а конверты все тяжелее.       – Завел себе подружку? – однажды шутит Эйс, глядя, как альбатрос уносит очередное послание.       – Скорее уж, будущего начальника, – отмахивается Сабо. Но Эйс не улыбается в ответ.       – Собираешься вернуться в Революционную армию?       Сабо хочет отшутиться чем-нибудь легким и успокаивающим, чтобы уверить Эйса, что он никуда от него не уйдет, но вдруг задумывается о перспективе вернуться всерьез.       – Еще не знаю, думаю, если решу, они, конечно, найдут для меня дело, но вряд ли что-то действительно интересное. А мелкой херней мне заниматься бы не хотелось.       Робин, к удивлению Сабо, идет навстречу во всех его расспросах, пишет о Гоа, дает ту информацию, которую только может найти о политическом управлении, о короле и его министрах, дает экономические справки, и они выглядят не так плохо, как ожидает Сабо, но и недостаточно хорошо, чтобы примирить его.       Его бесит каждая мелочь, каждое несоответствие его ожиданиям. Сабо злит, что он не может найти во втором себе ни одной черты, ни одного намека на революционное мышление, и злит, что король Гоа не страдает излишним деспотизмом, истязанием своего народа и другими грехами, за которые его можно было бы праведно осудить. Утопая в этом негодовании, как в болоте, Сабо отдает себе отчет, что мыслит предвзято, и то, что он простил бы любому другому правителю, он не может простить самому себе. Он спрашивает себя: если ты – это я на троне, тогда почему ты не пример для подражания остальным монархам?       Сабо возвращается к этим мыслям снова и снова, сам нагнетает свои ночные кошмары, а потом ловит себя на жутковатых и навязчивых идеях. В первый раз в жизни Сабо жалеет о том, что рядом нет Коалы, которая могла бы дать ему оплеуху, или Хака, действующего более аккуратно, но не менее эффективно.       И Драгона. Ему так сильно не хватает Драгона, который мягко, но неумолимо задавал его действиям верный вектор движения.       Сабо понимает, что начал терять гораздо больше, чем равновесие, когда Эйс отдаляется, истолковывая его искрящую раздражением задумчивость по-своему:       – Уже начал жалеть?       – О чем именно? – уточняет Сабо.       – Об этом дерьме, в которое ты ввязался, бросив все там, – отвечает ему Эйс и делает неопределенный жест рукой на слове «там».       – Нет, но у меня есть дело, которое требует моего вмешательства. Обдумываю его. Эйс немного расслабляется, но все равно уточняет:       – Дело, связанное с твоей подружкой-начальницей?       А что, если он спросит Эйса, внезапно спрашивает себя Сабо, ведь в целом мире нет никого другого, кому он хотел бы доверять свои тайны. Он думает, как мог бы сформулировать такой вопрос.       «Скажи, Эйс, если бы ты узнал, что есть другой ты, и он сочетает в себе черты, которые ты ненавидишь больше всего, ты бы убил сам себя?». Сабо вздрагивает от того, как звучит в его голове эта мысль, еще хуже ему становится, когда он представляет, какой именно ответ мог бы дать его друг.       – Да, с подружкой, – решительно лжет Сабо, но лжет только наполовину, Робин действительно приглашала его на собрание на Балтиго.       – Одолжишь мне «Страйкер» погонять несколько дней?       – Бери, – пожимает плечами Эйс.       И Сабо, желающий отделаться от эха звучащего в его голове незаданного вопроса, уводит разговор в более безобидное русло. – Кто сделал этот?       – Дьюс. Этот еще с безымянного острова, на котором мы с ним зависли в самом начале.       – У меня есть мысль…       – Ммм?       – Если Дьюс с бортовым плотником намутят еще один к моему возвращению, мы сможем наконец выяснить, кто лучший фруктовик.       – Ты еще даже не разобрался, как им пользоваться, а уже зовешь кататься наперегонки? – смеется Эйс.       – Так спорим?       – На что спорим?       Сабо задумывается, а потом его голову посещает гениальная мысль.       – На капитанство.       – Чегоо? – ошалело переспрашивает Эйс.       – Если выиграю, сделаешь меня капитаном на… неделю?       – Хер тебе.       – Да просто скажи, что сразу решил мне проиграть. Я пойму, – хитро улыбается Сабо.       – Дело не в этом! – протестует Эйс. – Ставка неравнозначная. Я не могу требовать с тебя того же.       – Ну значит, придумай равнозначную, пока меня нет, – пожимает плечами Сабо. – И, глядишь, когда я вернусь, у меня уже будет прежняя должность.       – Ну и самомнение. Так тебя и взяли ни с хера в командиры Революционной армии.       – Увидим.       Сабо клянется себе, что больше не даст Эйсу повода сомневаться в его мотивах и собственной ценности, прячет размышления поглубже и окончательно остается со своим переживанием один на один. Проходит достаточно времени, прежде чем он не выдерживает и пишет Робин в письме, признаваясь, только раз и только одну строчку: «Я будто тону в болоте, думаю, мне нужно с ним встретиться».       Но, к своему удивлению, в ответ получает не только ее мнение о вопросе, но и поддержку и посылку.       Сабо вскрывает плотную картонную коробку прямо на квартердеке корабля, шуршит пергаментной упаковкой и вытаскивает на свет небольшой кусочек картона с королевским тиснением и гербом Гоа – приглашение на бал-маскарад, а следом за ним вынимает длинный кусок дорогой ткани. Это белый плащ, подол которого узорно обсыпан цитринами, рубеллитами и гранатами на манер играющих языков пламени. Сабо накидывает его на плечи и щелкает застежкой, ощущая, как накрахмаленный, с золотой каймой воротник легко касается его подбородка, эполеты на его плечах точь-в-точь такие, как во сне. Для полного кошмарного соответствия не хватает только атласной лазурной ленты через плечо, думает он, и императорской короны. Вместо нее Сабо достает из коробки узорную карнавальную маску, так же роскошно украшенную. Он вертит ее в руках, рассматривая, и не перестает удивляться тонкому чувству юмора Робин – по всей зоне лба имитацией короны тянется рисунок из драгоценных огненных всполохов. Невольно Сабо вспоминает последнее прозвище, присвоенное ему народом на родном Гранд Лайн, – Огненный Император.       – Вау. У Революционной армии будет тематическое собрание?       Сабо оборачивается и обнаруживает за своей спиной Эйса, глаза которого заинтересованно скользят по его фигуре, внимательно и беззастенчиво разглядывая.       – Нравится? – игнорируя заданный вопрос, спрашивает он.       – Красиво. На аристократа похож.       – И тебе нравится?       – Ну я ж знаю, что это ты, а не какой-нибудь напыщенный урод, какая разница, что за шмотки.       К Сабо приходит мысль, которая до этого момента никогда не посещала его голову: а что было бы, если бы они однажды встретились? Его Эйс и его вторая коронованная версия. Это, конечно, крайне маловероятно, потому что сам Эйс никогда не выказывал интереса к аристократам, как и дворянину Гоа совершенно незачем интересоваться кем-то из пиратов, но Сабо по себе знает, какие невероятные повороты может готовить для людей судьба.       Какие законы у равновесия вселенных? И есть ли какие-то правила, уравнивающие события жизни? Если он и Эйс, которые провели все детство вместе, никогда не встречались взрослыми, то по законам вселенского равновесия должны ли Сабо и Эйс, которые не были друзьями в детстве, каким-нибудь невероятным образом пересечься во взрослом возрасте?       Мысль нелогичная, абсурдная, в чем-то даже глупая, но она все равно приводит Сабо в смятение.       – Что, не все собрания скучные, есть и корпоративы с вальсами? – Эйс забирает из рук Сабо маску, разглядывает, а потом кидает ее в стоящую на палубе открытую коробку с пергаментом.       – Ага, начинаем с вальсов, заканчиваем скучными собраниями.       – Гонишь.       – Давай покажу, – Сабо широко улыбается и хватает Эйса за предплечье, притягивая ближе.       – Я тебе че, девка, со мной танцевать? – ошалело восклицает Эйс.       – Ну хочешь, я девкой буду, там шаги одинаковые, без разницы.       – Ой, да отвали.       Эйс пихает Сабо, и вроде не сильно, но ощутимо, и тот, отступая назад, неудачно цепляется ногой за свернутый канат. Низкий борт квартердека не служит надежной опорой, и Сабо, окончательно теряя равновесие, интуитивно хватается за Эйса в поисках спасения. За борт они летят вместе.       Волны смыкаются над их головами, и силы покидают тело Сабо, наливая его свинцом и превращая в неспособную к движению статую, и, пока они оба медленно идут ко дну, сквозь толщу зеленоватой морской воды им неровно подмигивает мутное солнце. Воздух заканчивается, легкие начинает печь. Сабо знает, что их вытаскивают из воды в считанные минуты, но ему все равно кажется, что в давящей безвоздушной бессильной агонии он провел маленькую вечность.       Эйс рядом с ним на палубе приходит в себя гораздо раньше, он отплевывается от воды и с насмешкой спрашивает:       – Эй, Сабо, остров рыболюдей-то успел посмотреть?       Однажды у них случается разговор с Михаром в каюте-библиотеке, которая, по мнению Сабо, является самой странной частью корабля Эйса.       – Значит, сила твоего дьявольского фрукта по-прежнему стабильна, и ты не чувствуешь никаких физических изменений? – спрашивает он Сабо.       – Нет, никаких.       – Интересно. Зажги пламя, – диктует он. И Сабо послушно зажигает на ладони небольшой огонек.       – Теперь ты, – говорит он учительским тоном Эйсу, и Эйс, стоящий рядом, тоже подчиняется.       Михар долго рассматривает два идентичных огонька в их руках, прибором замеряет степень горения, а потом просит их с Эйсом соединить руки. Тыльная сторона правой ладони Сабо касается левой ладони Эйса, их огни в эту же секунду магнетически притягиваются друг к другу, соединяясь в общее пламя.       – Интересно, – задумчиво хмыкает Михар. – На основе этого можно сделать вывод, что раз два дьявольских фрукта могут неконфликтно сосуществовать в одном пространстве, то и два одинаковых человека могут существовать в одной и той же реальности, не мешая друг другу и не перенапрягая законы вселенной.       Михар просто рассуждает, не указывая на факты, но Эйс все равно ловит суть его мысли.       – Есть второй ты? – удивленно спрашивает он Сабо.       – Нет.       И хотя это абсолютная ложь, Сабо чувствует себя так, будто говорит чистую правду. Он оставляет эскадру Эйса посреди Гранд Лайн спустя неделю после этого разговора. Подходя на «Страйкере» к берегам острова Рассвета, Сабо дает себе обещание, что, если он ступит на берег и увидит на месте свалки у городских ворот деревню такую же, как деревня Ветряных мельниц на востоке острова, он обязательно даст себе шанс. Он развернет «Страйкер» и уплывет прочь.       Серый Терминал у ворот королевства встречает его, как старого знакомого, он полон злых лиц, пылен, мрачен и уныл. Сабо без приключений минует его черной фигурой, закутанной по самый нос в плотный плащ.       Королевство Гоа делится на три части: королевский дворец и Великий город, окруженные мощной стеной, город с его центром и окраинами, гавань и снова стена. Будучи совсем маленьким ребенком, Сабо, постоянно сбегая из дома, излазил эти улицы вдоль и поперек. Он идет по тем же дорогам, по которым они с Эйсом и Луффи убегали из ресторана, ему знакомы лавки и кофейни, подворотни и дворы. Когда Сабо смотрит на вывеску знакомой булочной с облетевшей краской, стоящей на углу улицы по дороге к Великому городу, то думает, что она точно такая же, какая была и в его детстве. Сабо прислоняет обрез трубы к кирпичной стене, решая, что заберет его на обратном пути. В конце концов, мусор вроде трубы будет сильно бросаться в глаза знати Великого города. Он снимает походный плащ, под которым – другой, белый с эполетами, сворачивает его в несколько раз и пристраивает рядом за широкими кадками с цветами под окнами. А потом достает из кармана маскарадную маску и прячет за ней свое лицо и свой шрам. Дворец королевства Гоа за внутренней стеной светит жёлтыми глазами-окнами в черноте южной ночи, как огромный морской король в клетке, стянутый рабским ошейником тенрьюбито. Его шпили-панцирные шипы бледно поблескивают в свете луны.       Сабо поднимается по ступеням парадного входа, он мог бы воспользоваться приглашением, но ему интересно, насколько далеко он сможет зайти. У ворот много охраны, гостей и их лакеев, дворецких, которые просматривают приглашения и провожают прибывающих на маскарад аристократов в бальный зал.       Чтобы попасть внутрь, Сабо оказывается достаточно просто приподнять маску, и стража вытягивается по струнке, а придворные учтиво рассыпаются в любезностях. Он делает знак не предавать его появление огласке и отказывается от сопровождения. Он идет по коридорам к бальному залу, и в оркестровых трубах его искаженному сознанию чудится измученный рев зверя.       Никогда политика не была для него настолько личной, думает Сабо, когда ступает в залитый светом танцевальный зал. И еще через несколько шагов находит в себе честность признаться – это не политика вовсе, это личное. Король Гоа – не угнетающий свой народ тиран, он просто не образцовый правитель, другого на его месте он сам бы рекомендовал взять в оборот, может быть, даже со временем сделать их союзником. Революционная армия найдет на его место другого, такого же бестолково бездейственного, или, может, им повезет, и в конце концов на Гоа среди знати найдется хотя бы один аристократ с революционным сердцем, ведь однажды родился же здесь сам Сабо.       Трон пуст, а это значит, что его двойник в короне или спрятался, как трус, или выполнил условия их встречи. Сабо подхватывает с подноса прислуги предлагаемый ему бокал с вином, чтобы пронести его через весь зал и оставить нетронутым на другом подносе.       Они условились о встрече на королевском балконе, куда имеют доступ только члены семьи и личная стража. И делая шаг за портьеру, Сабо ожидает увидеть целую свиту вместе с охраной и наемниками, но никак не одинокую фигуру, стоящую к нему спиной. Король Гоа оборачивается, они действительно идентичны внешне, и Сабо снимает с себя маску, желая как можно скорее положить этому конец.       Их разговор короткий и отрывистый. Сабо, тот, второй, в короне и с известной фамилией, как-то слишком быстро верит, что перед ним он сам, а не магия копирующего внешность дьявольского фрукта. Или очень хочет поверить, потому в его глазах заметна доля восхищения и немного зависти, но если присмотреться, то за ними можно увидеть смирение и обреченность как константу.       А еще король Гоа понимает все слишком быстро.       – Ты не говорить пришел.       – Нет.       Отправляя наполовину шантажистское – наполовину угрожающее послание, адресованное лично правителю Гоа, Сабо даже не верил, что оно дойдет до адресата, и уж тем более не ожидал, что тот действительно примет его условия и согласится на встречу. Он не готовил план детально, слишком много оставляя на откуп судьбе и воле случая.       – Революционер? Иронично. Значит, вынес мне приговор, что я плохой правитель?       – Нет. Но и не хороший. А я не признаю полумеры.       – Кто-то другой на моем месте и этого бы для своих людей не сделал.       – С кем ты себя сравниваешь?       – С прочими аристократами.       – Вот именно поэтому я здесь.       Они рассматривают друг друга со всем вниманием, взгляд его копии прикован к его лицу, и Сабо ждет, что за этим разглядыванием обязательно последует вопрос про шрам, но ошибается, у короля Гоа находятся другие приоритеты:       – И что? Уверен, что тот, кто будет после меня, справится лучше?       – Не уверен, но нельзя изменить мир, выбирая меньшее из зол.       Сам Сабо спрашивает только об одном, ему нужен ответ на вопрос, который стучит набатом в его голове, мучает и не дает покоя: почему, почему, почему…       – Почему ты перестал пытаться сбежать?       Ведь Сабо уверен, что в детстве они были похожи, в конце концов, родились они одним и тем же человеком и уже потом разошлись разными путями. Так почему они выросли настолько разными?       – Ради чего?       И Сабо вдруг обнаруживает истину – они идут не только разными путями, но и рука об руку с разными людьми. Раз за разом он сам готов был выгрызать зубами решетки, лишь бы вернуться к Эйсу и Луффи. Чтобы убедиться, что пожар, которым объят весь Серый Терминал, не сжег самое важное – его собственное сердце.       Человек напротив – его копия внешне, но в груди у них бьются разные сердца. Десять лет назад он, вероятно, смотрел на огонь за стеной города с неким сожалением, ведь он все еще Сабо, но не нашел достаточной мотивации продолжать ломать свои оковы.       – Это даже не убийство. Это милосердие.       – Хорошее же определение милосердию. Интересный из тебя вышел бы правитель, – усмехается его копия в короне.       Сабо не собирается задумываться над этой ремаркой, по крайней мере, не сейчас, огонь охватывает весь балкон, выжигая плетение виноградной лозы по перилам, обугливает камень, бежит по пространству так, будто и стены, и пол облиты бензином.       Его копия в ужасе отшатывается, по инерции отступая назад, и Сабо думает, что вот сейчас, в эту секунду ворвется стража, а бальный зал погрузится в хаос. Но ничего подобного не происходит.       Король Гоа не зовет своих людей на помощь. Может быть, он решил, что это бесполезно, думает Сабо. А может, все дело в том, что, когда надеваешь корону на голову и не окружаешь себя живой стеной стражи, точно знаешь, что один из дней обязательно закончится именно так. Или этот Сабо потерял способность противостоять и бороться много лет назад.       В таком случае падение неизбежно.       И только на одно мгновение, когда один из них стоит перед лицом смерти, на мгновение Сабо кажется, что он и правда смотрит в зеркало, чуть искаженное, потому что отражение стерло шрам с его лица. Но эта деталь незначительна на фоне того, как упрямы, мрачны и решительно сосредоточены светлые глаза его копии напротив. Впервые с момента их встречи Сабо наконец верит, что смотрит на самого себя, признает.       Огонь трещит и скалится, готовый к броску, но мгновение заканчивается простым и кратким росчерком ножа по незащищенному горлу.       «Зеркало» бьется – тело его отражения падает на холодный мрамор.       – Король умер. Да здравствует король.       Огонь смиренно гаснет, так и не вступив в сражение.       Тишина, почти вакуумная и глухая, накрывает балкон, и только через несколько минут реальность и звуки возвращаются, а Сабо отмирает, снова начиная слышать шелест листьев на ветру в саду, смех и музыку маскарада, доносящиеся из-за плотной портьеры.       И пока он стоит, темно-красная теплая дорожка медленно ползет по холодному камню и окрашивает подошву его сапога. Революционер чертыхается и делает шаг назад, но уже поздно, обувь испорчена. Он не может выйти так на сияющий паркет зала, поэтому Сабо вытирает подошву о шелк и бархат облачения лежащего в ногах тела. На светлых брюках остаются небрежные красные пятна.       Тяжелая портьера смыкается за спиной Сабо, когда он покидает балкон, оставляя за ней всю трагическую тишину ночи. Королевский оркестр трубит вальс, и пары, блистательные в своем великолепии, несутся в танце по кругу. Сабо думает о том, что, если посмотреть на все это с высоты хрустальной люстры под потолком, танцующие пары, наверное, похожи на калейдоскоп. У него был такой в детстве, внутри позолоченной трубы с простым зеркальным механизмом прыгали настоящие драгоценные камешки: сапфиры, рубины, изумруды, бриллианты. Они с Эйсом не должны были тратить столько сил на каких-то третьесортных бандитов Серого Терминала, стоило один раз обчистить его собственную детскую. Его и Стерри. Он бросает взгляд сначала на выход по ту сторону бального зала, потом на достаточно плотную толпу высокородных гостей, отступивших, чтобы дать парам пространство.       – Мне нужно на другую сторону. Окажете услугу? – обращается он к молодой девушке рядом с собой.       – Ваше Величество… – делает она реверанс и вкладывает свою изящную руку в бархатной перчатке в его ладонь. И только в этот момент Сабо вспоминает, что забыл маску на балконе. Но возвращаться за ней уже поздно.       – Просто Сабо, – поправляет ее он, музыка подхватывает их и с первого шага делает частью общего танцевального рисунка, и они в одно мгновение становятся случайным мазком на картине импрессиониста. Тут и там мелькают парчовые юбки, бархатные рукава камзолов, шитые золотом плащи, в такт блестят алмазные подвески, украшающие наряды дам.       – Вы выбрали удивительный костюм. Придворные визажисты превзошли себя, ваш шрам выглядит как настоящий. Но кто вы, я не могу угадать? – спрашивает Сабо его сиюминутная партнерша.       – Террорист и разбойник – лидер Революционной армии Огненный Император.       – Никогда о нем не слышала.       Сабо смотрит на нее, но вместо человека видит только роскошь и наряд, ему приходится сфокусировать взгляд и свое замутненное сознание, чтобы посмотреть на нее еще раз и за всем этим лоском и блеском наконец заметить человека и то, что эта девушка по-настоящему нежная и красивая. Она поворачивает голову и, столкнувшись с ним взглядом, отчаянно заливается румянцем.       – Скоро услышите, – обещает он.

3.

King of sea – KWOON

      Собрание в штабе на Балтиго длится несколько часов. Сначала в огромном окне солнце медленно клонится за горизонт, и вскоре океан заглатывает его, как огромная рыба блесну, и утягивает на дно. Небосвод сереет, потом чернеет вовсе, из-за гонимых ветром туч выкатывается белая луна. Она подсвечивает камень Балтиго почти потусторонним светом.       Их встреча заканчивается глубоко за полночь, и прежде чем подняться с кресла Драгона, Сабо несколько раз ведет пальцами по резным подлокотникам. Революционеры расходятся, но Робин, которая все еще здесь, находит нужным уточнить:       – Тебе нужна комната?       Сабо выныривает из своих мыслей и поднимается с места.       – Нет, не сегодня. Меня ждут.       Робин кивает и провожает его до холла, чтобы снова вернуться в переговорную, где у окна уже дожидается высокая фигура.       – Робин. Я и Джинни, мы действительно собираемся уйти, и ты это знаешь. Я хочу, чтобы наш ребенок появился на свет в безопасности на моей родине. Но я не ожидал, что ты все же решишься на этот шаг. Отдать место лидера безымянному двадцатилетнему мальчишке? – не оборачиваясь, спрашивает ее Бартоломью Кума. Робин встает рядом, и теперь они оба провожают взглядом маленькую фигурку Сабо, пересекающую внутренний двор и удаляющуюся прочь.       – Когда не можешь сдержать безумство, возглавь его. Дестабилизация ситуации в королевстве Гоа была тревожным звонком для нас.       – Но ты ему потворствовала.       – Хотела посмотреть, как далеко он зайдет, если оставить его одного со своими мыслями.       – И?       – И я делаю вывод, что он способен на крайне решительные поступки. А еще одержим революцией, с нами или без нас. Но с нами у него будет направление. Он уважает нас, действительно ценит командиров, а на тебя и вовсе иногда смотрит как на ожившее божество. Если выбросить все это, оставив его за бортом, с этой силой и с теми союзниками, которых он уже приобрел, он превратится в комету, сносящую все на своем пути.       – И все же в душе Драгон был пацифистом, жаждущим мира, а этот мальчик будет диктовать жестокую игру и войну.       – И он наш лучший шанс восстановить армию после смерти основателя. Просто представь, что завтра о нем услышат наши люди по всему Гранд Лайн: сын Драгона, пришедший из ниоткуда, фанатично преданный идее нового мира, по силе не только равный йонко, но и признанный им как брат, объявляет войну Импел Даун.       Кума думает о мальчике во главе стола, занимающем место Драгона, о том, каким уязвимым и неуверенным он опускался в кресло под взором десятка глаз и как стремительно преображался с каждым своим словом, как говорил с ними, отбросив личные переживания. Его план был глуп и невероятно смел. Но Сабо ручался жизнью, что это сработает, уверенно отбивал их сомнения контраргументами, слушал мысли каждого выступающего внимательно и до конца, давал ответ, не упускал важных деталей. И глядя на все это, Кума верил, что это не первое его собрание, и хотелось продолжать верить и в мальчика, и в его идеи, в то, что он хорошо знает всех присутствующих, и в то, что он действительно духовный сын Драгона. И верилось. В конце концов место лидера – это не преемственный монархический трон, и пусть у Сабо есть стартовые очки в этой игре, но настоящее доверие и уважение ему только предстоит заслужить.       А еще Кума думает о том, что, если безумный план парня удастся, Джинни будет счастлива снова увидеть брата.       Белый ночной Балтиго, как огромный обломок луны, тонет в космической черноте океана, прилив облизывает сапоги Сабо, когда он идет по краю пляжа к месту, где оставил «Страйкер». Сюда его провожает не Робин, его провожает полуштормовой ветер. Где-то там на востоке он беспощадно собирает грозу, но здесь и сейчас нежно и почти по-отечески треплет Сабо волосы.       Из мира в мир судьба указывает Сабо его место и предназначение.       Он мог бы остаться здесь.       Сабо не задумывается об этом дольше, чем на мгновение, подает пламя в турбины яхты, и Балтиго остается за спиной молчаливой и ожидающей его белой скалой. Его «Страйкер» – «Страйкер» Эйса – одинокий блуждающий огонек в темно-зеленых соленых водах, плывущий сквозь пространство, где небо и вода сливаются в одно. Его ведет подрагивающий клочок вивр-карты, но Сабо кажется, что путь, рассекающий волны, выжжен на внутренней стороне его века, огонь тянется к огню, а сердце к сердцу.       Это похоже на многочасовый гипнотический транс, нос его судна снова и снова режет бесконечные волны, а ветер, когда он набирает слишком большую скорость, из приятно прохладного становится почти пронизывающим. Сабо теряет счет времени, пока в один момент ему не начинает казаться, что и ветер, и ледяные брызги волны, разбивающейся о борт, становятся значительно теплее, как будто он заплыл под купол с бушующим самумом.       Сабо замечает Эйса задолго до того, как становится виден сам корабль. Как маяк, его огонь, охватывая всю фигуру, горит на смотровой площадке «вороньего гнезда». Сначала он похож на точку в небе, по свету и энергии равную Сириусу на севере, но вскоре становится крупнее, ярче и нервнее звезд. Он знает, что и Эйс видит его такой же рыжей точкой на горизонте.       Огонь на мачте пропадает, погружая корабль в черноту ночи, когда Сабо подходит на «Страйкере» совсем близко. Теперь только свет луны и несколько корабельных ламп освещают борта. Фалинью Сабо привязывает яхту к кораблю, и вахтенный перебрасывает ему веревочную лестницу. Он уже почти забирается на борт, когда Эйс появляется рядом и сверху вниз протягивает ему руку, предлагая помощь. По его ладони и кисти, и предплечью бегут маленькие всполохи, и когда Сабо хватается за протянутую руку, Эйс втягивает его через борт на палубу.       Потому что из мира в мир Эйс – это тоже часть его судьбы.