У губ твоих

Уже пожал руки всем, кому было надо. Всем им пожелал хорошего окончания вечера. Кто-то намеревался продолжить празднование в узком кругу. Кто-то уже собирался в квартиры ложиться спать. Тут и там еще стояло достаточно офицеров, но прислуга уже наводила порядок. Взяв в прихожей свои фуражку и саблю, прихорошившись у большого настенного зеркала, Смирнов наконец заметил привалившуюся к колонне знакомую фигуру, скрытую тенью. — А, Евгений Петрович… Подглядываете? — подмигнул он, оправляя складки на поясе. Алексеев не отозвался, и он, готовый, в безупречно сидящем кителе и фуражке, решил подойти ближе. Пригляделся. — Да вы пьяны. За спиной быстро прошли двое, что-то горячо обсуждая и не обратив на них внимания. И слава богу. Смирнова внутренне передернуло. Надо же, офицер из его батареи перебрал настолько, что, по-видимому, едва держится на ногах. Последнее, конечно, нужно было еще проверить. Не хотелось, ох как не хотелось возиться именно с ним. Но и оставить его тоже не мог. Казалось, Алексеев и не заметил, как грубо Смирнов схватил его за рукав и тряхнул, заставляя скорее пойти за ним. Пока прихожая пуста и двери в приемный зал закрыты. — Взыскать бы с вас по полной, Алексеев. Да не раз. На ходу заметил, что на плетущемся за ним пьяном подпоручике не хватает фуражки, сабли и вообще вид хуже некуда — расстегнутый воротник, распахнутый китель. Зато на лице — блаженная улыбка явно не соображающего уже дурачка. От возможных насмешек, не только в его адрес, — это пусть, — но еще и в адрес их батареи, Смирнову сделалось стыдно за них обоих. — Позор. Он успел спуститься с Алексеевым, едва ли не бегом, по лестнице и выбраться через тяжелые двери наружу до того, как за их спинами в глубине дома хлопнули двери. Отошел подальше от входа, выбрав малоосвещенную дорожку, даже не ведущую в сторону квартир, лишь бы для начала уйти от наибольшей опасности. Но при первой возможности, шагах в десяти от парадного входа, с большим удовольствием приложил нерадивого сослуживца спиной о фасад дома. Алексеев только испуганно расширил глаза и едва возмутился — это разозлило еще больше. — Вы же пьяны вдрызг, подпоручик. Боже упаси с вами вместе еще и на войну. Завтра же доложу о вас командиру. За рядом цветущих кустов шиповника на соседней тропинке зашуршал гравий. Не выпуская из рук Алексеева, Смирнов обернулся и замер. Закрыл бы на всякий случай Алексееву рот, но поздно спохватился, да и пронесло вроде. Евгений сзади навалился ему на плечи. — А теперь вперед, — вдруг бодро скомандовал он, но тут же сдулся и понес заплетающимся языком непонятно что, пытаясь выговорить одно и то же слово и не справляясь. Смирнов поудобнее перекинул на плечах его руку и повел вдоль дорожки, тянущейся вокруг дома, видимо, к черному входу. Вальсируя с не таким уж и легким Алексеевым, он следил, чтобы тот не запутался в собственных ногах. — И нашли же повод! Я бы еще понял, если бы свадьба… — У меня обя… объя… обзательно… — Да-да. — Пришлось поспешно согласиться с ним, чтобы успокоить. На соседних дорожках снова послышались голоса гуляющих. — Что же вы, черт бы вас побрал, так мерзостно надрались? И ни о ком не подумали. Алексеев вдруг напрягся и стал на месте как вкопанный, не поддаваясь ведущим его рукам. От внезапного противостояния Смирнову пришлось остановиться самому. А Евгений неожиданно серьезно, хоть и плыл глазами, глянул на него с покрасневшим лицом. Так не по-взрослому, такой странный и, черт возьми, такой красивый и трогательный сейчас. — Мне очень жаль, — с большим усердием выговорил он, совладав с заплетающимся языком, и так же внезапно, не сводя с него блестящих глаз, стал падать, даже не сообразив сделать шаг для поддержания равновесия. Падать в спасающие его от позора руки. Если бы Смирнов не подхватил его, то одними разбитыми коленями, изгвазданной и порванной формой не обошлось бы. Не иначе как разбил бы о гравий лицо — для гарантии еще большего позора похмельным утром. Алексеев крепко оперся руками на подставленное плечо, обвил шею и запыхтел щекотно под ухом, продолжая оправдываться. Идти с ним в таком состоянии дальше не имело смысла. Вокруг слышалось еще много голосов, и в отдалении все время кто-то мелькал мимо. Смирнов решил прежде постоять на свежем воздухе. Благо дошли до дальнего угла, да и деревья вблизи отбрасывали на них густые тени, защищая от света садовых фонарей и ближайших окон. Даже приглядись кто на расстоянии, не сразу их приметит. — Одна беда с вами, подпоручик, ей-богу. Вот что теперь прикажете с вами делать? — Любить и жаловать, — посмеялся Алексеев, не отрывая губ от его шеи над воротом, икнул и рассмеялся совсем пьяно над самим собой. — Только не бейте. Смирнов досадливо поморщился. Вот зачем взялся спасать на свою голову? Пусть бы этот его дружок Красильников и спасал. Быть может, даже к лучшему, если бы обнаружили его еще в прихожей. Может, даже дошло бы до того, что перевели бы его куда подальше. А лучше понизили бы в звании, пусть это и не так просто, но а вдруг, он бы по пьяни там без него чего-нибудь учудил, да еще в присутствии высокопоставленных лиц в виде хозяина торжества. Пусть даже в ущерб их бригаде. Зато в самых нижних чинах был бы на своем месте, как и положено. Через некоторое время Смирнов решился все же вернуться, не зная местного сада и желая уже бросить затею со спасением. Однако, когда они уже подходили к парадному крыльцу, вспомнилось некстати, как Алексееву уже раз было высказано — когда попался начальству под горячую руку в день заступления. И неприятность была пустячная, но командир вспылил, и все вылилось в публичное замечание. И, чего греха таить, именно поэтому и пригляделся к нему тогда. — Вам следовало бы слушаться старших, а не нос от меня воротить, как вы это обычно делаете. — Он снова прислонил его к фасаду дома, но уже заботливее. Алексеев не заметил и этого. — Будь в вас поменьше спесивости… В голове мелькнула шальная мысль. Не перебрал ли сам? Смирнов взглянул на Алексеева вблизи повнимательнее, и захотелось прижаться к нему. Все одно форма у обоих в беспорядке. У Алексеева и подавно в распахнутом кителе развратный вид. — А знаете что? — Его все же притянуло вплотную, он едва не упал на безвольное тело, с удовольствием потерся сквозь одежду и только сейчас понял, что давно ни с кем не был близок. — Я, пожалуй, прощу вам. И неуважение к себе, и хамство ваше постоянное. И красоту вам эту вашу тоже прощу. Если только будете меня слушаться. Я-то знаю, как вести себя, чтобы начальство вами гордилось. Я вам покажу, что для этого требуется. В чувствующийся на близком расстоянии жар рта Евгения, вопреки перегару, хотелось ткнуться своими сухими губами. Он облизнул их в предвкушении. Еще немного, и бросится с головой в этот безгрешный омут вседозволенности. Сердце зашлось, как не заходилось уже давно. Вспомнились разом все те, к кому испытывал подобное. Но ни один так не злил и не был так хорош одновременно. Поднялись прошлые чувства, будто только того и ждали. А с ними и прежняя горько-сладкая надежда на что-то, вновь дурманящая голову. — Женечка… милый. Ты только будь послушным, — зашептал в приоткрытый горячий и безумно манящий рот. — Слышишь? Хлопнула совсем рядом дверь, послышались бодрые шаги. Из-за угла появился Красильников с лишними фуражкой и саблей в руках, видимо Алексеева. — Ну как он? — подходя, спросил Красильников и без предупреждения перехватил Алексеева в свои руки. Будто собственность вернул. — Ох ты ж господи. Хорош же ты, Женька. А я за тобой, значит, не поспел. Ну ничего, до квартиры рукой подать. Изволь своим ходом. Смирнов попытался еще вмешаться. Шел, как стукнутый, следом, убеждал, что в таком виде да на люди некрасиво и стыдно. Что лучше оставить. Но Алексеева буквально уводили у него из-под носа, уворачивались от его рук, явно не боясь опозориться. Одно оправдание нашлось бездумному поступку — Красильников тоже был пьян, пусть и лучше держался на ногах. Смирнову пришлось отпустить добычу, чтобы с ними заодно не стать посмешищем. Из его рук ушла приятная тяжесть податливого тела, тут же выветрилось с ладоней и его тепло, и смешанный с кислинкой вина цветочный запах «Флореаля». Пожалуйста, не уходи… В квартире тошно сделалось не сразу. Но потом, уже в постели, заныло тупой болью в груди так, что пришлось обнять себя и уткнуться лбом в холодную стену. Захотелось вернуться в сад и не отпускать Алексеева ни под каким предлогом, кто бы ни был вокруг, неважно. Только и смог, что подтянуть под одеялом колени к груди и призвать на помощь все подвластное ему воображение. Вот он, миленький Женя, снова рядом, снова подставляет губы. Надо дожить момент до конца, глотнуть нежданного счастья. Казалось, никуда ничего не денется из фантазий-то, но даже там неумолимо терялись важные детали, не хватало последних штрихов для полноты картины, отчего на вымышленном холсте блекли краски ощущений. Мало, мало, кричало изнутри ненасытное воронье, потому что даже выдуманный Женя ускользал из его рук, лишь немного разбавив мучительную тоску.