Свои и чужие

      Глава двадцать третья                     Море убило берег. Вскинулись серые волны, обрушились, уничтожив память. Лица отца и братьев стёрла песчаная буря. Последним исчез Одар — так и не кивнув, не попрощавшись. Игер силился удержаться на откосе, но вместо твёрдых колючих крупинок под пальцы лезли тряпичные складки. Он давно сорвал голос, страх потери высушил язык и нёбо.              Что-то заново отобрало у него семью. Что-то, случившееся там, куда он не вернётся. Подождёт, и следующая волна унесёт его вслед за родными. Возвращаться некуда. На горле стальное кольцо, он выпотрошенный труп, игрушка морского ритма.              Игер выпустил из рук смятые тряпки. Оружие есть — покорность. Отец говорил: если нечем сражаться, подчинись обстоятельствам. Игер не шевелился и ждал, а нечто, пришедшее извне, расщепляло пространство. Осыпались скалы, окаймлявшие берег, оборвалось шуршание песчинок, наконец пропало и море.              Правильно Рейк называл его щенком. Вообразил, что худшее наказание — видеть отца, Одара, Джейми и Уинна и веками быть для них невидимкой? А каково не видеть ничего? Разлагаться на краю могилы, в которую тебя никогда не зароют.              Он застрял в мокром колыхающемся небытии. Года ушли на попытки сжать руку в кулак, года — на безответный крик. Серая мягкость под щекой пропиталась солью, а он не вырвался.              Звук принёс ветер. Игер не двинулся. Это обман. У него забрали ветер и море, забрали даже смерть. Звук повторился — высокая звонкая нота. Она тянулась нескончаемо, звала и звала, вплетая глубокие тона, сотрясающие кости. Игер узнал мелодию. Он слышал её там, куда не вернётся, слышал на чёрной скале. Тьма внизу вспыхивала тысячами факелов, он стоял за плечом отца, рядом были братья, песня пила их кровь, кормилась силой. Песня Берилла.              Он запел — не ободранным горлом, чем-то внутри себя. Шквал подхватил его, изломал, будто тренировочный манекен, и выбросил на грязную койку.              Боль вонзила клыки — сразу от затылка до брюха. Ладно, перетерпишь, песню бы не упустить. Игер перекатился на бок, сквозь солёную пелену разглядел охапку тряпья на другой койке. Весенняя капель и низкие удары молота исходили оттуда. Сила берилловая — в метре от него. Ползи, сучий огрызок, ползи.              Телом он не управлял, повернувшись, свалился на пол. Не замечая боли, подтащил тряпки к себе. Ладонь накрыла что-то тёплое и податливое. Кровь и плоть клана, кровь и плоть отца, Одара, Фрэнсиса Лефоя, Дезеро Финна и Татты Мэб. Связывает песней, поднимает над койками, над болью. Соединяет вены и артерии с… кораблём! Раскуроченное вдрызг пространство, миллиарды бредовых картин, всё неверно, искажено, разорвано. Почти мертво — для нового рождения. Фрей брюхатый, это прыжок.              Ну, пой же! Дай мне зрение и слух. На шее надетый Рейком ограничитель, сам я не могу. Пой, умоляю, кто бы ты ни был. Игер потрогал носишко и приоткрытые губы — песня не прекращалась, вела его в сплетение проводов и кабелей, в лабиринты выгнутого в судороге металла.              Зацикленный кошмар не врал. Он в каюте многотонного корабля, скользящего в потустороннее никуда. Галактика разделит его с Домерге, он не взглянет в отцовские глаза, не найдёт могилы братьев. Ни хрена не исправит. Не поднимется на чёрную скалу Айторе, не проведёт клан через День Основателя. От берилловой мощи остался только ребёнок. Закутанный в тряпки, уложенный в потёртую сумку ребёнок.              Рука метнулась к шее — стального кольца не было. Ошейник сняли, но, не касаясь ребёнка, он глух и слеп. Сила в предателях не живёт.              Игер задрал майку — под повязкой горел и чесался шрам, в живот и бёдра вкручивали свёрла. Он вспомнил, прежде чем вновь схватился за комок тряпья. Ястреб Леттера вытащил из него ребёнка. Сына Игера, внука Алари, правнука Изольды. Шелудивую тварёшку.              Огромный «балдхи» летит, падает в созданную на заре времён яму, напрягает мускулы из проводов и металла, чтобы пройти по краю и не сгинуть. «Великая Хэ» тоже поёт, торжествуя, бьётся её ядерное сердце. Движение руки — ребёнок больше не вздохнёт, а вместе с его дыханием заткнётся песня корабля. Весь мир заткнётся, ты, импотент грёбаный. Столько отобрал у клана, столько даров вышвырнул на помойку. Кровь берилловая лилась и льётся сейчас из-за твоей тупости.              Он рехнётся, убив последнего из семьи. Застрянет в сером «нигде» и «никто». Пальцы Игера гладили липкую щёку, ребёнок распахивал запретные двери одну за другой. В рубку, за бронированные щиты реактора, в тайны космоса и корабля — туда, где он мечтал побывать и куда наследника Берилла никогда бы не пустили.              — Убери! Убери лапы!              Игер не заметил, откуда взялся Ястреб Леттера. Соткался между коек, разрушив связь. Хренов прислужник мешал ему ждать семью. Будил, всаживал иглы в тело, и песчаный берег пропадал. Теперь пропала музыка клана.              Ястреб двигался мелкими шажками, а потом нагнулся и вцепился в ребёнка. Не отбирай, сука белобрысая, не смей! Встать Игер не пробовал — ноги тряслись, как желе.              — Спана, слышишь меня? Его зовут Радек. Мы решим проблему с ним. На Земле. Мне посоветовал Фабер. Деннис Фабер, ты помнишь? Мы отдадим Радека в интернат, это всё равно что убить. Даже лучше. Мы избавимся от него. Понимаешь?              Игер прислонился к койке плечом. Кто-то маленький и отвратительный выл от боли, но губы оставались сомкнутыми, а глаза сухими. Деннис Фабер, земной агент? Ястреб Леттера сговорился с ним, обменял побег на какое-нибудь паскудство.              — Мы на «Великой Хэ». Летим на Лиловый Шарик. Скоро прыжок. С Шарика полетим на Землю. Не причиняй Радеку вреда, договорились? В интернате мы забудем о нём. Фабер сказал: некоторые… родители так поступают. «Два А» не против.              Обглоданная злостью рожа почти не узнаваема. Сид не отнял бы ребёнка, Сид помог бы ему проснуться. Не за что ему помогать! Не надейся спихнуть вину на слугу, фреева задница! Игер Спана должен был вернуться в клан, драться до смерти Рейка Меченого и сдохнуть рядом с отцом.              Берилловая песня не для него. Не для безвольного засранца. Он пуст и немощен, будто покойный Розочка, — несправедливое наказание. Слишком с ним по-доброму, ага.              — Переоденешься? Я принесу смену белья. Или хочешь в душ?              На нём пластиковые трусы, какие надевали раненым в госпиталях. Синяки от инъекторов на руках и ключицах, ноют отлёжанные бока. Валялся неделями в говне и моче. Чистая могилка тоже не для тебя, беглый ушлёпок.              — Уходи, Ястреб.              Говорить тяжело, он истратил слова на морском берегу. Леттера передёрнул плечами и унёс ребёнка. Минуту назад на одеяле был сгусток родного тепла. Негнущейся ладонью Игер собрал упругие нити, подержал в кулаке и отпустил. Ничего от клана ему не принадлежит.                     ****       Рейк Меченый бесстрастен, как ящер в ледяной тени. Расселся в кресле. Игер бегал кругами, а вопросы и обвинения отскакивали от доспехов непрошеного братца. «Не будет на Домерге бракованной помеси! Не будет клана чёрных, жёлтых и белых!» Чем громче Игер орал, тем снисходительней улыбался Рейк. Потом братец щелкнул ногтем по скуле, покрытой шрамами. «Мы есть. Я уже есть, я — помесь негритянской и кристальной берилловой крови. Тебя нет. Ты в прошлом».              Игер проснулся от крика. Он как-то перебрался на койку и лежал, уткнувшись мордой в сбитую подушку. «Великая Хэ» зашвырнула его на край галактики, для Домерге он мёртв. А Рейк жив, гадит Бериллу каждый день. В споре с будущим прошлое проиграло.              Ярость подняла с постели, потащила, будто на верёвке. Преодоление двух метров до санблока заняло у Игера полчаса. Упав в очередной раз, он ободрал локоть о металлический кран, шлёпнулся на дно душа, едва выпутавшись из майки и пластиковых трусов, включил воду. Сидел под скупыми каплями, пока кожу не начало жечь. Обратный путь был короче — Игер полз на четвереньках, цепляясь за стенки.              На койке, где оставили ребёнка, валялся рюкзак. У Ястреба куча медикаментов. Распотрошив рюкзак, Игер нашёл перевязочный набор. Разрезал мокрую тряпку, опоясывавшую живот, но руки затряслись, перевязку он не закончил. Вколол стимулятор в предплечье, голым обмяк на полу.              Отец пощадил его. Не расстрелял, сразу как узнал про ребёнка. Пощадил — и Меченого тоже. Алари Спана любил сыновей. Любил вопреки законам, сильней, чем положено уникалу. Сыновья отплатили ему предательством.              Всё, что может сделать порченый наследник, отцу никак не поможет. У него внутри чёрная тишина, болото без всплеска и шороха. Почему Ястреб не бросил груз на том челноке? «Урании» с системой «ра-дека». Вот откуда Ястреб взял имя! Брюхатый обсосок подох бы в вымороженном коробе вместе с ребёнком. Расплатился бы за тупость и измену.              Ястреб возник в дверях, будто мысли подслушал. Ты не дал мне умереть, долбаная птичка, ты юлил и выкручивался. Ни ты, ни я не заслуживаем прощения, не заслуживаем пробуждений по утрам, крупиц еды и полёта к Шарику. Домерге заклеймила своих предателей, ты, трусливый слуга!              Ястреб не отскочил и не заорал в ответ. Близнецы великие, он отвык говорить с живыми, Ястреб ни хрена понял. Усадил Игера на койку и принялся хлопотать. Впрыснув в ярко-красный рубец жидкость из баллончика, нанёс поверх мазь, тщательно забинтовал. Игер следил за его руками, до странности похожими на руки отца. Те же длинные пальцы и узкая кисть, разве запястье у отца мощнее, а у Сида птичьи косточки.              Отец спросил: «Что ты выберешь для ребёнка, Игер?» Владыка клана миловал неблагодарных сыновей, помиловал и внука-полукровку.              Ястреб натянул на него бельё, широкие штаны и рубаху с липучкой на вороте. Подал распечатанный судок со жратвой, но от резкого запаха к горлу подкатила рвота. Ястреб убрал судок и выпоил Игеру кислый напиток из бутылки — так Ян Мейринг и Кеннет Розочка выхаживали малышню в зверинце.              Что-то было неправильным, чего-то не хватало. Оглядев каюту, Игер вскинулся на койке, поймал Ястреба за плечо.              — Где… где ребёнок?              Ему удалось выговорить это вслух, злое лицо Ястреба сделалось бешеным. Он вырвался и рявкнул:              — Радек с тем, кто не покушается на его убийство.              Не уходи. Расскажи мне!.. Об отце, о Берилле. Не уходи, траханая ты птичка! Ястреб уже у дверей, а язык онемел и бессмысленно тычется в зубы.              Щёлкнул замок. Однажды Ястреб не придёт. Наверняка пристроился к дуракам людишкам, выменивает, торгуется. Догнать его, кулаками растереть наглую рожу. Пусть расскажет — что бы там ни было. Беготню и драку ему ещё долго не устроить. Негнущиеся ноги-палки не выдержат и шага. Не его ноги, не его тело. Боль улеглась от лекарств, но переломы и раны сковывают, как прежде цепи, течёт по венам яд бессилия.              Отец посмотрел бы на младшего, точно на мебель из барака поселян, и велел бы не забывать о генетическом наборе Спана. Один отцовский жест решал, достоин ты семейного имени и крови Основателя или тебе пора на свалку. Отец говорил и говорил, хоть пиши новый свод законов белой расы. А снежная пустыня десятками лет прятала старшего сына непогрешимого Алари. Темнокожего ублюдка, уделавшего Слепого пророка и не сгоревшего в огне.              Игер за штанины подтянул ноги к груди. Не мышцы — дряблое мясо на костях. Ничего, Ястреб, я тебя догоню. Ничего, братец Меченый, я тебя… насрать на галактику с её расстояниями, насрать на ошибки, я тебя… братец искал удобный случай полвека, у меня в запасе век.              Курс восстановительных упражнений менторы вколотили крепко. Начал Игер со ступней. Растирал, надавливая на нужные точки, возвращая подвижность. Отдыхал, унимая резь в шраме и рёбрах, опять сгибался на койке. В середине истязаний он даже проглотил несколько ложек сои и разваренного гороха. «Великая Хэ» прыгнула в систему Эпигонов, теперь будет тормозить недели две. Слишком долго — он встанет через два дня.              Через два дня ноги не подгибались секунд пять, а после Игер хлопнулся на колени. В сортир он по-прежнему добирался ползком, Ястреб таскал упаковки со жратвой и питьё и сразу же убегал. Вопросы разбивались о клокочущее злостью молчание, Игер прекратил их задавать. Он работал над мышцами, как поселянин на рытье канала. Инструменты — примитивная лопата, конечная отметка теряется во льдах.              Труднее всего вытащить башку из Барьерного, из разговора с отцом в тюрьме Айторе, из обещаний Одару. Проваливаясь в неотменимое, Игер цепенел часами. Спохватившись, занимался до одури, убрав из расписания сон. Согревающий массаж, точки прямого контакта, упражнения реабилитационной программы. Выручала близость соседней койки, на которой Ястреб не спал — Игер использовал её как тренажёр.              Через неделю он стоял перед пластиковой, вытертой до блеска дверью. В почти зеркальной поверхности отражалось бородатое чучело в обносках не по размеру. За дверью была «Великая Хэ», хренов упёртый Ястреб и источник берилловой власти. Мальчишка по имени «ра-дека».              Из протухшего мяса Игер вылепил сносные ходульки. Дрожащие, подламывающиеся, они всё же держали его. И напряглись каждым истрёпанным мускулом, когда откатилась дверь. Негры и азиаты шествовали по ребристому коридору, болтали и ржали, ничего не боясь.              Рука дёрнулась к бедру — к фламму. Рефлекс. Видишь цветного — стреляй. Рефлексы никогда не врут. Он должен был пристрелить Рейка Меченого в том каре, разнести долбаную чересчур умную голову. Должен, должен!.. Игер Спана просрал свои долги. За это первая пуля Ястребу, а Меченому пули будет мало. Винтер покромсал братца в лапшу. Плохо старался, тупой Рысь!              Что-то горячее обнимало сердце. Он почувствовал сразу, как наткнулся на негров, но реакция солдата перекрыла слабенькую искру. Мальчик с идиотским именем будто маячок, не пропустишь.              Игер побрёл по галерее, не уступая дороги, едва замечая цветных. Их много в чужом мире, куда его затащил сучонок Леттера. Но во всех мирах ему нужен лишь один негр. Игер считал шаги, останавливался, прижимая руки к животу, дышал пересохшим ртом и шёл дальше.              Запахи дешёвой пищи, разноязыкий говор, скрежещущий лифт. Искра привела к каюте, он врезал по двери кулаком. Простенький замок ему бы не поддался, он вычерпал себя до дна. Может, в «Урании», где Ястреб выбрал предательство за них обоих, может, на столе у медика с земного корабля.              Дверь открыла женщина-негритянка. Игер пихнул её плечом и налетел на Ястреба. Тот отпрыгнул, переломился в пояснице, как умеют только птенцы ртутного инкубатора, выхватил из-под дивана железный штырь. Крикнул женщине:              — Рита, запрись в санблоке!              Он же серый весь, бывший прислужник Ртути. То есть серо-зелёный, а глаза красные, совсем как у Брундехальд. На щеках и подбородке щетина, брюки в белёсых разводах. Игер перевёл взгляд на диван, на то, что защищал Ястреб.              Фрей благой, он месяцами таскал мальчишку в себе. Этот «ра-дека» питался им, калечил, довёл до психоза. Брать от плоти клана, напиться родной крови, перебить мертвецкую тишину!.. Имейся у него хоть грамм мозгов, он бы соорудил из мальчишки энергобатарею и восстановился. Но у Игера Спаны мозгов не водится. Сила берилловая принадлежит «ра-деке», вся без остатка, а ссыкливое дерьмо посидит на голодном пайке. До Земли не околеет. Наверное.              — Эй, Ястреб, — изо рта выходило шипение, — убери железку. Я тебе не опасен. Ра… Радеку тоже. Ты сказал… ты сказал: интернат. Интернат на Земле. Мне бегать за подробностями, что ли? Ну, так я тебя догнал.              Железяку Ястреб не опустил. Дёргал тонкими губами, морщил нос, будто сейчас проклянёт или разрыдается. За плечом застрекотало, Игер тяжело обернулся.              — Господин Карэнц! Можно звать вас Клифом? Я хорошо лажу с Томми, он замечательный! Прибавляет в весе — полкило за две недели. Возьмите его на руки, сами убедитесь.              Негритянка лопотала, как глючный бытовой автомат. Был такой в гостевом секторе космопорта. Просишь у него воды, а он на китайском запевает гимны веков колонизации и выплёвывает стаканчик. Развлёкся полоумный техник, не иначе. В космопорте Одар грозил рассказать отцу. Почему, почему не рассказал? Страх наказания, преданность брату. Брату-убийце. Они трахались с Ястребом на складе, Игер лихо выкладывал про Рейка. Ястреб преспокойно сожрал дебильную идейку, не сдал своим ртутным тёткам. Никто их не сдал — кроме Манса.              Манс на коленях молил господина и друга, господина наследничка. Может, надеялся, что у того совесть очухается. Наследничек раздробил Мансу сустав и помчался в Барьерный.              Чьи-то пальцы впились в запястье. Ястреб. Ты ногтя Манса не стоишь, птичка блохастая!              — Рита, последи за Томми, пожалуйста. Мы с Клифом выйдем в галерею.              Ястреба тоже заглючило. Что за Томми, на хрен? Ястреб назвал мальчишку Радеком — по древнему праву администраторов. Они распоряжаются наречениями и Книгой Достойных, ну и недостойных заодно. Тварёшка родилась на свет и получила имя. Тварёшке очень повезло.              Ястреб отволок его к нише с лениво журчащим фонтанчиком. Водяную россыпь окружали сочные листья растений. На стены ложились картинки далёких планет и карты космоса. «Балдхи» пересчёт границу системы Эпигонов не позже стандартных суток. По краю изображения уже змеилась голубая линия, впереди пылал монстр вселенной — гигант Альхесирас. Солнце Лилового Шарика и Топки, к которому даже планета близко не подойдёт.              Люди в галерее не смотрели на Альхесирас. Холёные и сытые, они трепались о чепухе, беспрерывно жевали и пили. Фрэнсис показывал ему Альхесирас. Обещал, они полетят к звезде, что светит, как тысячи, подобных Люге.              — Внизу не так, — буркнул Игер, чтобы снова не угодить в трясину, — все ободранные и скулят.              — Внизу третий класс, здесь второй, — Ястреб нахохлился, словно готовясь к бою, — внизу беженцы с планетоида Рангар. Мы тоже беженцы.              — На что ты обменял побег? Вижу, продешевил. У нас на палубе ни фонтанчиков, ни мониторов. Предал Домерге за прокисшую сою.              Ястреб выпрямился, по резко очерченным скулам прокатились желваки. Он не заорал, просто надвинулся вплотную, и Игер влип лопатками в стену.              — Ты бы сгнил в развалинах цитадели Меченого. Ты бы сгнил в челноке, — злость вспарывала воздух, как пули, — ты и на «Хэ» гниёшь. Ради светлых богов, сиди в каюте и превращайся в навоз. Зачем ты припёрся к Рите?              Лавина боли согнула Игера пополам. Несросшиеся переломы, незарубцевавшиеся раны — Ястреб ковырнул их все.              — Или ты сотрудничаешь, и мы доставим Радека в интернат… похотливая свинья! — Ястреб тряхнул его за плечо, — или разбирайся сам, к нам не суйся. Выбросись в шлюз, мне насрать.              Они задыхались оба, рот Игера наполнился солью. Предатель слуга может свернуть его в ящеров хвост. И курчавая негритянка может. Это лишь справедливость. Винтеру понравилось бы наказание — куда там флагелле.              — Будешь слушать про беженцев?              Игер замедленно кивнул. Боль драла его, будто плеть в руках Винтера. Старый Рысь должен был пороть наследничка чаще. Ничего, расплата за Барьерный отвесит им поровну. Ястребу не увернуться. Он сберёг мальчишку, берилловую кровь. Получил отсрочку, хитрая птичка.              Игер слизывал пот с верхней губы, комкал рубаху на животе, а Ястреб говорил. Они обязаны жизнью землянину Фаберу, ага. Очередная измена. Придурок отдал врагу рычаг, Фабер и его хозяева на Земле надавят на владык кланов, если удались не в Ястреба. Длинный рассказ Игер перебил только раз. Земляне не делят имущество на доли, не совершают обменов. У них в ходу странные никчемушние циферки. Миллионы йю не согреют тебя в мороз, не накормят, но Ястреб клялся, что без них не обойтись. Без денег не взять жратву для ребёнка, а Ястреб деньги потерял.              — Я пойду в кухонный блок и заберу еду.              Ну, набьют ему морду или что земляне делают с ворами, зато мальчишка поест. Ястреб замотал головой:              — Тебя арестуют, да и не попадёшь в тот отсек, где синтезируют младенческие смеси. На корабле ещё ничего. Нас кормят по билетам, Радека за свои талоны кормит Рита Малрони. Женщина в каюте. Вот когда спустимся на Шарик, будет христианский ад. Во флей-руммах показывали: на Шарике негде купить еду. Обменять на деньги, понимаешь?              Наследничку не преподавали администрирование иных планет. Они с Ястребом ничьи, хотя нет, на «Хэ» их числят беженцами и потому кормят. Любому домергианину положена его статусная доля — от поселянина до владыки. Ты выращиваешь сою, строишь дома или воюешь, клан воздаёт тебе за службу. Кому служить в чужом мире?              Предок Игера, чей континент прикончили растаявшие ледники, обладал тоннами денег. Долларов и юаней, писали в архивах. Покидая Землю, богач по прозвищу Испанец грабил склады, он даже учёных воровал. Похищал людей — детей и взрослых — на благо белой расы. Домерге нуждалась в генетиках, инженерах, физиках и в сырье для биоконструкций. Предок Спана умудрился прокормить на голой холодной планете толпу народа, задача потомка — прокормить одного младенца. Он ограбит склад, он убьёт, но берилловая кровь голодать не станет.              На Земле деньги тоже понадобятся. Фабер втолковал Ястребу, что детей не граждан «Двух А» в интернаты бесплатно не принимают. Прикрытие отца и сына Карэнцев и Грегори, мать его, Белла дутое, придётся выдумать новое.              Сглатывая комки боли, Игер старался понять, а Ястреб зевнул и отвернулся.              — Иди в столовый блок за обеденной порцией. Я к Рите, посплю немного. Ночью моя очередь возиться с Радеком.              Игер ухватил его за локоть. Мерзко трогать говнюка, мерзко помнить, что они вытворяли.              — Нельзя… нельзя доверять младшего негритянке.              — А кому доверить? Я дрыхну стоя, как долбаный поселянин на дежурстве! — Ястреб сбросил руку и заклекотал: — Тебе доверить? Бери и души с комфортом!              Игер встретил жёлтый злой взгляд. Горло свело от напряжения. Он разучился говорить, вот же дерьмище.              — Младший… Радек — внук моего отца. Потомок Основателя Берилла. Я не сделаю ему плохого. Ты… низкого статуса, прислужник. Тебе это недоступно.              Ястреб ударил, будто тонкими прутьями по морде хлестнул. И сбежал к своей черномазой. Боясь потерять опору, Игер вытер пот со лба краем рубахи. До самой Земли, до интерната у него много дел, а проржавевшее тело отрубило все каналы подпитки.              Он доковылял в столовый блок, ввёл имя покойного рудокопа Клиффорда Карэнца, и бытовой автомат выдал ему запечатанные судки с обедом. Вернувшись в каюту, запихал в себя разваренную жижу. Лечь бы и не вставать, но нужно успеть до ужина.              Игер включил продувку — тупица Ястреб к вентиляции даже не прикасался — и принялся за уборку. Манс и Гэл наводили порядок в лагерных палатках, он всегда им помогал. Когда в пластиковой коробке перестало вонять, Игер собрал лекарства в пакет, оставив только перевязочный материал и немного антисептика. Обойдётся он без лечения — за земные препараты на Шарике наверняка можно выторговать кучу жратвы.              Простыни рассыпались у него в руках, они давно пережили срок. Игер дотащил обрывки до утилизатора в галерее, изрядно повозившись, вытребовал у автомата свежее бельё. Люди пялились на него. Ну да, Ястреб предупреждал, надо обрить голову — у людей не бывает синих прядей в волосах.              Он справился и с бритьём, а потом сдался на полчаса. Лежал, кулаками вталкивая боль в живот, зачем-то высчитывая алгоритм бытовой техники «Хэ». Перестанешь мучить рассудок — и ты на сером берегу; там нет «балдхи», Ястреба и мальчишки. Волны перемешивают гальку, сквозь шум слышны голоса отца и братьев.                     ****       Игер подкараулил их на выходе из столового блока. Кудрявая негритянка несла мальчишку, Ястреб пакет с бутылками. Идеальная диспозиция. Он еще в каюте восстановил земной «этикет доверия». Менторы объясняли: улыбка обезоруживает любого землянина, кроме подготовленных агентов. Кудряшка точно не обучалась на спецкурсах, потому Игер широко растянул губы и перехватил у неё ношу.              Ястреб выругался. Опоздал, птичка! Ты не учинишь скандал в толпе, стража «Хэ» будет на стороне законных прав папаши Карэнца. Ага, папаша соскучился по сыночку Томми.              — Мы благодарим вас за помощь, госпожа Малрони, — Игер церемонно поклонился, будто Кудряшка была земным консулом, — я желал бы насладиться общением с младшим.              Быстрый шаг довёл его до хромоты, зато следом звенели бутылки. Ястреб поскакал за ним, то есть за ребёнком. В каюте Игер устроил мальчишку на своей подушке — он такой мелкий, что уместился, как в роскошной кровати.              — Болван, — Игер перебил разъярённый клёкот, — ты и я должны отыскать ему безопасное убежище. А если ты свалишься, потеряем боевую единицу. Марш за пелёнками к Кудряшке — и спать. Погоди. Вначале ужин принеси.              Худющая рожа Ястреба шла пятнами. Он бы врезал, насколько силёнок хватит, но не рискнёт задеть мальчишку. Любопытно смотреть, лопнет Ястреб от злости или здравый смысл одержит верх, только боль раскраивала Игера пополам. Самому бы не лопнуть.              — Не приказывай мне! Мы не на Домерге. Я тебе не слуга, никогда слугой не был! Заткни паршивый рот!              Ястреб торчал у дверей и надрывался. Потом швырнул бутылки на постель и куда-то смылся. Фрей брюхатый, вот так и понимаешь, что советы старших — на вес оружия в бою. Абель Стронг разменял шестой десяток, видно, по молодости вляпывался в связи с прислужниками. «Низшие нам не ровня». Все они тупицы несусветные. Тупицы и предатели.              Ястреб нарисовался часа через два. Мальчишка вроде собрался орать, Игер развернул пелёнки, увеличил продувку, тёплый воздух поплыл по каюте. Мальчишке понравилось. Чуть покряхтывая, он дрыгал голыми ногами. Ястреб ворвался и с ходу завопил. Моришь ребёнка голодом! Он у тебя обоссался, скотина! Скотина, кто же спорит. Покажи, как кормить, давай сухие пелёнки.              Тряпки Ястреб принёс в рюкзаке. Менять их нудно, но проще, чем чистить фламм. Кормёжка у Ястреба получалась отлично, у Игера не очень. Тряпки, подушка и мальчишкина рожа изгваздались, Ястреб опять раскричался. Они управились наконец, мальчишка заснул, а Ястреб уселся на койку и уставился на руки Игера, словно ждал, когда тот кинется давить тонкую, выпачканную смесью шею.              — Ужин где?              — Иди на хрен, — Ястреб осоловело моргал, — у землян самообслуживание.              Ну, ладно, завтрак уже скоро. Игер сдвинул подушку с ребёнком, вытянулся на койке.              — Спи, придурок. Не буду я его душить. Клянусь камнями Айторе.              Ястреб дико вытаращился, ещё бы. Убийца семьи клянётся аверосами, святыней клана.              — Хорошо. — Сердце зачастило, перешибая дыхание. — Я не убью его. Не убью. Тебе довольно?              — В жопу твои обещания, — буркнул Ястреб, — ты много чего обещал. Лучше заткнись!              Он упирался больше часа. Вертелся на койке, растирал отёкшие глаза, задрёмывал и вскакивал, мотая башкой. Заснул сидя, свесив подбородок на грудь. Игер отвлёкся на ребёнка, а повернувшись, увидел, что усталость победила. Ястреб дрых, обняв подушку. Тогда Игер вжался лицом в пахнущее сладкой кашей покрывало. Прикусил зубами мягкий уголок.              Ему бы ниточку мальчишкиной силы — и он не взвоет. Зароется в корабельные потроха, «Великая Хэ» впрыснет в вены наркотик. Перебьёт память. Об Абеле, защищавшем предателя наперекор владыке и статусному офицеру. О Мансе и Гэле, перемолотых господскими играми. Об Одаре, что вместо своей науки и славы на всю галактику получил дикарскую пулю. Об отце, потерявшем детей. Обо всех, чьих имен не знал Игер Спана и кого сейчас убивают из-за него.              Он не возьмёт ни крупинки Берилла. И к инъекторам, собранным для обмена, тоже не притронется. Жри, жри, что заработал. Он жевал клочок пелёнки, давясь соплями и тошнотой, а под зажмуренными веками вдруг вспыхнуло синее пламя. Растеклось по телу, обожгло горло, ключицы, запястья. Точки контакта.              Игер рванулся, едва не сверзившись с койки. Дверной замок — он может открыть его отсюда. Извиваются в стенах провода — поднять руку и вырубить, на хрен, электричество.              Он не брал того, что запретил себе брать. Не брал! Младший сам с ним поделился.              Чудо берилловое ёрзало по подушке, задирая ноги. Наверное, пелёнки достали. Игер поднял ребёнка, выскочил в галерею. Дверь отъехала и захлопнулась, как прежде, когда мир подчинялся его крови и этот дар он не ценил. Ты не ценишь способность дышать, пока не перекроют кислород.              Дар рождения. Новой энергии, вливающейся в поток гребучего сущего, зажёгшей омертвелую плоть, будто костёр лютой зимой. Он держит в ладонях подарок. Отец так же держал Рейка Меченого и вынужден был отдать. Потому Алари выносил другого ферруса, поставив под угрозу здоровье и политическое равновесие в клане. Для отца Игер — искупление. Ну и нельзя смириться с потерей дара.              Люди шевелились вокруг безликой массой. Никто не интересовался мужиком, трясущимся в обнимку с младенцем. Игер тронул пальцем морщинистую, почти лысую головёнку. Я отдам тебя, как отец отдал черномазого ублюдка, своего Себастьяна. Отдам — ты же со мной загнёшься. А попытки искуплений хреново заканчиваются.              — Мы с тобой лишние, младший, — шептал он неизвестно кому, — если бы отец не выносил меня, ничего бы не произошло. Берилл предназначался Джеймини, моим братьям — жизнь. Они умерли из-за лишней порченой особи. Если бы я не выносил тебя… лишняя порченая особь!.. Они умерли из-за тебя.              Подступающий бред оборвала дрожь «Великой Хэ». Корабль входил в заключительную фазу торможения. То, чем одарил его мальчишка, слишком немощно. Игер не смог бы перехватить контроль у рубки, но чувствовал усилия корабля, соприкасаясь с ним обнажёнными нервами. Приятней секса и еды, страховка от безумия.              Игер набродился по галерее до изнеможения. Младший заплакал, ему-то песню «Хэ» не расшифровать. В каюте пахло моющими средствами, Ястреб, хвала богам, не просыпался. Игер взялся за бутылочки, заново всё угваздав. Тряпки долой, достаточно пластиковой штуковины, чтобы койку не промочил. Тёплая продувка убаюкала мальчишку, Игер пристроился сбоку.              Зачем Ястреб сохранил результат их предательства? Продать генетический набор, как продал домергианские коды Фаберу? Хм, товару обычно имён не дают. По злющей даже во сне роже ничего не прочтёшь.              Без подушки неудобно, на подушке — младший, а на стене распускается цветок. Выворачиваются огромные лепестки, заслоняя рисунок созвездий. Альхесирас не потерпит конкурентов. В центре слепящая белизна, окантованная синим кружевом. Непрерывный термоядерный взрыв.              Чего валяешься, предатель? По ту сторону не будет боли. Искупление огнём — куда надёжней отцовской лжи и всяких интернатов.              Один Игер Спана потянулся к рубке, второй прилип к койке. Первый ржал над ним. Обсосок трусливый! Штанишки не замарай! Протоколы «балдхи» закачены в него добросовестными менторами, они просты и подчиняются легко. Отменяем торможение, запускаем разгон. Мы не летим на Шарик, не летим на Топку. Мы поцелуемся со звездой. Ты же об этом мечтал, трус, а целовался с Ястребом.              Операторы «балдхи» вопят, верещит тревога, перегрузка скручивает желудок и кости. Половина людишек на борту уже окочурилась, ага. Первый обездвижил второго, пришпилил к покрывалу. Не вырваться, ему остался лишь голос. Игер заорал — тому единственному, кто был рядом. В Барьерном форте, дикарском плену, в старом челноке. Был рядом не в горячке бреда — наяву.              — Сид! Сидди!              Он орал, цеплялся за твёрдый, как скалы Айторе, воздух, пока его не заткнула пощёчина. Взъерошенный и напуганный Сид Леттера держал ребёнка на сгибе локтя и замахивался для удара. Игер словил ещё оплеуху, он бы и от десятка не отказался. Сон, дурацкий сон! «Великая Хэ» не врежется в солнце.              — Успокоился? — губы Ястреба кривились. — Бери Радека. Надо смотаться за жрачкой.                     ****       Судки с овощами и соевым заменителем мяса заняли обе койки, на краях громоздились использованные пелёнки. В каюте опять воняло.              — Доедим, схожу с ним к Рите, — Ястреб зевнул, — а ты проветри.              Хищно вырезанные ноздри подрагивают, на переносице и на виске шрамы, глазницы обведены тёмным. В гуще событий Ястреб не был напичканным наркотой мешком, вот теперь и отрубается на ходу.              — Ты сказал, мой отец жив и побеждает, — спросил Игер, — как им удалось избежать огласки? В Ртути получили запись из Барьерного.              Ястреб с минуту изучал его, морщился, будто видел кусок дерьма, который нужно убрать.              — Эльма Йон мне не докладывала. Запись можно повернуть и так, и эдак, против Ртути тоже. Или Эльма смастерила для Алари длинный поводок. Но мне-то что за дело?              — Мой отец…              — Твой отец, как всегда, творит херню. — Ястреб стиснул в кулаке пластиковую ложку. — Он подложил всем Рейка Меченого, грёбаный сюрприз во льдах. А перед нашим отлётом с «Генеральши» по камешку растёр космопорт Домерге. Не расстраивайся из-за него, Спана. Алари ничем не прошибёшь. Ни сынком негром, ни изменой Лавьера Миллара. Он назначил Абеля Стронга главкомом, и тот загнал кланы в угол.              Игер открыл рот — спрашивать, уточнять, но Ястреб оттолкнул судок и принялся с остервенением запихивать тряпки младшего в рюкзак.              — Я тебе не «Говорит Домерге», — выпалил он, — на «Хэ» передачи Фабера не ловят, я проверял. Потерпишь с новостями до Земли.              Вернувшись от своей Кудряшки, Ястреб страшно ругался. Каюту Игер не прибрал, он до стандартного вечера проторчал возле убогой информ-панели. Терзая настройки, искал канал земного агента. «Говорит Домерге» попался ему случайно — в трансляции одного из центральных каналов Топки. На изображение сгоревшего космопорта накладывался портрет Абеля Стронга, отлично модулированный баритон зачитывал его биографию.              Фрей благой, он спас хотя бы кого-то. Абеля и Яна Мейринга с их кретинской неравной любовью. Не будь Барьерного и войны, бабуля Мейринг выскребла бы ребёнка из брюха Яна, сломала бы Абелю карьеру. Главком Стронг, побеждающий главком Стронг — совсем не то что Стронг из нищей северной ветви. Абель потребует контракта с Мейрингом, им не откажут.              Ястреб орал у него за плечом, высоко подкидывая надрывающегося младшего. Потом дёрнул Игера на себя, заглянул ему в лицо и поперхнулся бешеными словами.                     ****       Рита Малрони ахнула и выронила сигарету. Восклицая «Боже мой, боже мой!», встряхнула Сида за рукав. Другие посетители курилки тоже бормотали невнятицу, будто молились разбухшему на все мониторы голубому страшилищу. «Великая Хэ» заняла положение для стыковки с планетарным катером, пассажиры впервые узрели Альхесирас не гигантской краюхой сыра, а нестерпимо ярким, отчего-то полосатым шаром.              Сид поддел окурок носком ботинка. Нашли чем восхищаться, ящеровы простофили. Он и перед родной Люгой восторга не испытывал. На Арии так и вовсе занёс себя в разряд бракованных особей — звезда болталась точно над самой башкой, таращилась красным глазом, давила радиацией.              Но по сравнению с солнцем Эпигонов, Люга жалкая лампочка, какие показывают в земных довоенных хрониках. В системе Альхесираса больше сотни планет, до всех дотягиваются его лучи, приканчивающие верней пули. Лиловый Шарик и Топку спас каприз природы, толстенный слой облаков, укрывший планеты от излучения.              Сорок вторая и сорок третья — спятить можно! До тридцатой жгут протуберанцы, на сороковой температура плавильной печи.              — Оно… ужасно! Ужасно! — Рита со всхлипами прильнула к его плечу.              Сид подозревал, что всего великолепия Рита, с её ущербным людским зрением, не видит, не то с визгом спряталась бы под скамью. Белые, голубые и фиолетовые полосы смешивались, шар распирало от силищи, огненные лезвия вдребезги раскалывали тьму. Недоразвитые людишки укоренились в этой цветастой, умертвляющей на тысячи ладов жути, да-да, а уникалы выбрали дом постабильней.              Потолок издал гнусавое предупреждение. Высадка на Шарик через два часа. Сид достал из пачки сигарету — последнюю — и закурил.              — Я положила тебе немного в рюкзак, — Рита шмыгала носом, — идём, Грегори. Я попрощ… попроща-аюсь с Томми. Ах ты, боже мой!              Игер пустил их в каюту, Рита заворковала над мальчишкой. Игер, скотина, только проснулся — на щеке отпечатались складки подушки. Мальчишка у него почти не орёт. Где, на хрен, честность? Сид возился с маленьким паршивцем гораздо дольше.              Когда они разделили обязанности, Сид вынырнул из обморочной усталости — этого не отнимешь. Его сразу же настигла утрика, такая вялая и тусклая, будто он уже никого по-настоящему не захочет.              — «Балдхи» разворачивался для стыковки? Было видно Альхесирас?              Скотина загораживал проём. Измождён, как жертва поселянских болячек, вылинял, как старая роба, а ещё вякает.              — Почему ты меня не разбудил?              — Потому что я не намерен говорить с тобой без необходимости. Ты вещи упаковал?              В выгоревших глазах мелькнуло нечто. Наш избалованный баранчик обиделся. Они доберутся до Земли, скинут мальчишку в интернат, с долбаным скотом он по своей воле не заговорит.              Они расстанутся, и всё пройдёт. Всё пройдёт.              Рита баюкала ребёнка у груди, волосы-пружинки падали на зарёванное лицо. Сид, не зная, что ей сказать, перебирал земные обороты вежливости, но она его опередила:              — Спасибо! Спасибо, Грегори! И вам, Клиф, спасибо, — она быстро клюнула губами Радека в лоб, — я бы одна перелёта не вынесла. Спасибо! Томми, ты вспомнишь тётю Риту?              Вручив ребёнка Сиду, она высморкалась в оранжевый платок. Ничего Радек не вспомнит — ни чокнутую Риту Малрони, ни засратый «балдхи», ни папаш, если они постараются.              — Я тут решила… вы не смейтесь, угу? Пошлю запрос в департамент опеки на Топке. У них много больных детей, ну и дети беженцев… оформлю опекунство над мальчиком… или девочкой… неважно ведь, правда?              Пластик завибрировал — Игер вышел в галерею, нарочно лягнув дверь. Светлые боги Домерге испепелили бы прикасавшегося к негру. Сид послал богов в их божеский зад и протянул женщине раскрытую ладонь.                     ****       Жара и полуторное тяготение врезались в Сида, как разогнавшийся грузовой кар. Трап окутывал фиолетовый сумрак. Ребёнок взвыл на руках, а Сид нащупал поручень — тот был мокрым и жирным. Ботинки скользили в маслянистых лужах. Не упасть бы, ящер сожри этот Шарик.              Его подвинули на ступеньках — один из бандитского вида парней, летевших с ними в планетарном катере. Полдюжины молодцов сопровождали усохшего старикана и парочку девиц. Больше охотников высадиться на Шарик не нашлось. Кожа у всей компании отливала бронзой, словно они нежились на земных пляжах из флей-руммов Фабера.              Местные гуськом спустились по трапу, замыкал шествие Игер. Оба рюкзака висели на его костлявом плече, гнули тяжестью, хотя пожитков в них, как у нищего поселянина в хибаре. Игер ткнул пальцем в фиолетовую муть. Осунувшаяся рожа пестрела каплями пота, но зрение высшего уже адаптировалось. Сид ни хрена не различал за сто шагов.              Старикан, девицы и охранники сгрудились под днищем катера. Некоторые нацепили очки ночного видения. Из мути вывернул кар, с визгом сел на платформу — местных встречали. Нутро катера принялось выталкивать тюки и ящики, молодцы засуетились, торопясь перетаскать хозяйское добро.              На панели управления кара светились цифры. Шестьдесят градусов. Ну да, штаны и рубаху надо выжимать.              — А на Топке есть акклиматизационные камеры, — буркнул Сид. — Куда ты там тычешь?              — Дорога, — Игер дышал с присвистом.              — Нельзя уходить от космопорта, — запротестовал Сид, но его перебил бронзовый молодец, только что закинувший очередной ящик в кар.              — Йо-у, рангарцы! Вы бы не топтались. Будет читча.              — Читча?              — Гроза! — хохотнул молодец. — Видать, не хиленькая. Чуешь, припекает? В акве господина Ляо можно укрыться за двенадцать йю в сутки.              — Нет-нет, — по-дурацки брякнул Сид, — благодарим господина Ляо.              Без денег они спрячутся от непонятной и заранее страшной читчи под кустом. На Шарике кусты не растут, вот досада.              — Господину Ляо жаль младенца, — не отставал бронзовый, — восемь йю в сутки — и гамаки ваши.              — Идём, — сказал Игер, — на дороге какие-то строения.              Сид послушался, иначе от компании господина Ляо не отвяжешься. Впрочем, бронзовые запихнулись в кар и убрались раньше, чем Сид и Игер сползли с трапа.              Адаптация к увеличенному тяготению опаздывала, ноги точно вязли в грязи. По загривку и спине защекотал холодок — тело поглощало жару. Сид сунул руку под тонкую пелёнку. Мальчишка был прохладным, хвала биоконструкторам Домерге. Космопорт опустел. Вдалеке маячили белые купола, терялась в полумраке дорога и эстакады, вздыхало лилово-чёрное море. Зрение тоже налаживалось, но Сид предпочёл бы ничего не видеть. Море от неба здесь не отличишь.              — Нельзя отсюда уходить, — повторил он, — у космопорта, гхм, город. Нанесённый на карты город, а другие поселения двигаются. Плавают. Мы окажемся посреди воды. Лично я с Радеком подмышкой утону.              Космопорт соорудили на архипелаге, суша на Шарике такая же редкость, как деньги в карманах мнимых беженцев.              Развесистая надпись на ближайшем куполе гласила «Минералы Эпигон-Два». Полукриминальная контора, возящая товар закупщикам на узловых станциях. Сид бы прикинул, подбросит ли грузовой корабль «рангарцев» поближе к Земле в обмен на любую работёнку, но темень и духота здорово мешали думать. Его сейчас расплющит, и пусть скотина выкручивается сам.              В следующем куполе кого-то избивали. Сид разобрал смачные звуки, с какими кулаки врезаются в плоть, вопли множества глоток. На трансляцию это не походило. Пластиковый настил хлюпал лужами, топорщился плохо пригнанными листами и вроде бы немного кренился. Навстречу загрохотала вереница доверху набитых тележек, высоко пролетел кар. Сида обогнали двое мужчин, не менее бронзоволицых, чем банда господина Ляо. Под горбатый навес в глубине улицы юркнули женщина с девочкой. Негусто тут народу — городишко будто эвакуацию пережил.              — Они в море. — Спана плёлся сзади, дышал открытым ртом, но унизить слугу не поленился. Сид не обернулся к глухо урчащей лиловой прорве, только прибавил шагу.              Рядом с куполом шум драки стал осязаемым. В дырах ограждения виднелся помост, где пара кретинов в лохмотьях мутузили друг друга. На скамьях, уступах, прямо в дорожной слякоти орали и гоготали зрители. Бритый кретин месил кретина с бородой, как бетономешалка месит раствор.              — У них тренировка? — Спана догнал его, рюкзаки шмякнулись на пластик. Почему скотина вынуждает разговаривать? Сид ответил, не разжимая губ:              — Они дерутся за деньги. Люди такой, э-э… спорт любят. Победителю дадут кучу йю, ну и всякие звания. Вроде Книги Достойных.              — Спорт?              Сид не нанимался объяснять выкрутасы людишек — выручил распорядитель драки, приплясывающий на шатком балкончике под куполом. Он завопил, явно награждая бритого кретина и добавил что-то, сорвавшее толпу с сидений. В страстной речи, прерываемой руганью, упоминались предки зрителей и жутковатая читча. Измордованного в кровь кретина с бородой увели под руки.              — Э-э… состязания закончились раньше времени, — перевёл Сид, — из-за грозы.              Игер ткнул пальцем вверх, на этот раз Сид поднял голову. Сложные конструкции покрывали крыши куполов.              — Громоотводы, — сказал Игер, — ты прав. Нельзя отсюда уходить.              Он качался на расставленных ногах, поддерживал ладонью впалый живот. Сид повторил красочные выражения распорядителя.              — Сядь. Не здесь, а то затопчут.              Спана, как ни странно, не возразил. Добрался до ограждения, плюхнулся едва не в лужу. Сид положил мальчишку ему на колени и перенёс рюкзаки. Зрители расходились, проклиная некстати нагрянувшую читчу. Грозу ждали завтра, но она посрамила прогнозы. Люди шли к морю и пропадали во влажном месиве.              Бегать при полуторном тяготении — тот ещё, мать их, спорт. Примерно час Сид носился от купола к куполу, глотая выступающий на губах пот, а городишко менялся на глазах. Фиолетовая муть обретала плотность камня, он продирался сквозь неё, тратя силы. Под конец Сид различал лишь два цвета — чёрный и серый, потому что на город легла тьма. Прохожие исчезли совсем, а те, кто отворял ему двери, сдвигали со лба специальные очки и высказывались об умственных способностях чужака.              Дебил не нашёл укрытия, когда идёт гроза! Нет, они его не пустят! Ни с ребёнком, ни с больным, да хоть с Великой Богиней. У них тут не отель! Отель во-о-он там. Двадцать йю с рыла в сутки. Слышь, дебил, никто не пустит тебя бесплатно! Читча запросто прокуролесит неделю, никто не будет кормить и поить чужаков.              Служащий отеля вытолкнул его на дорогу, задраил двери щитами. Тело прошил разряд, вздыбив каждый волосок. Мрак в вышине лопнул, оттуда хлынула алая плазма. Сид упал плашмя, прикрыв голову руками, а над ним рвались тысячи бомб.              Он бы так и лежал, оглушенный, расстрелянный иглами электричества, но что-то плеснуло на спину, на вонючий пластик. Ливень, сраные боги! Гроза, ливень — и Игер с мальчишкой на дороге. Алое небо кипело и рычало, сбрасывая вниз реки воды. Хренов настил затопит в считанные минуты. Сид вскочил и побежал в потоке, захлёстывающем лодыжки.